Enjoy the Silence

могу ли я быть уверенным в том, что никогда не пересекался с убийцей? насколько я, должно быть, удачлив, раз до сих пор могу дышать и смотреть по сторонам — относительно здоровый и неизувеченный; раз мой ответ на первый вопрос — «нет» и мне, за долгие -дцать лет жизни удалось избежать потенциального психопата-мучителя среди сотен людских лиц на улице? пропащая земля и смрад — вечные спутники. сопроводители по выстланой из трупов тропе и успевшие стать совершенно привычными за почти два года скитаний.  Ян шагает легкой поступью, хоть конечности и дрожат каждый блядский раз. Изо дня в день легче не становится, зато становится привычнее стискивать зубы и оружие в руках, унимая дрожь. Раньше обходились битыми стеклами или рамами от редких деревянных окон — потом благодаря Чонсону добыли какое-никакое, но огнестрельное. Сегодня старший выбрал довольно опасный путь: открытая и судя по оставшемуся позади знаку раньше бывшая главной дорога, — не то чтобы сейчас это волновало, машин осталось немного, а редкие водители, что потенциальные враги, ПДД не соблюдают — рядом никаких укрытий кроме ряда из домов по обе стороны. Бежать к ним в попытке укрыться слишком долго, но все просчитано — вдвоем по такому маршруту идти безопаснее всего. Вас не слишком много, чтобы распластаться по пути в длинные ряды и создавать много шума, зато в самый раз, чтобы в момент опасности прикрыть товарищу спину.  Когда первое время по глупости ходили все вместе и на длинные расстояния, игнорируя возможности маленьких перебежек, Чонсона часто злило отсутствие в своих руках контроля: хоть все и взрослые люди, негласно ответственность за шесть и одну человеческие жизни нёс он, а нервы, что и без того на пределе, сдавали раньше срока, стоило кому-нибудь затормозить или сглупить. И всегда стоящему рядом Чонвону удавалось успокаивать нежнее всего — легкими (от волнения и липкого страха перед миром влажными) поглаживаниями по ладони, твердыми взглядами и еле слышным «Чонсон, спокойно. Всё будет нормально» Почему не «все будет хорошо»? У них хорошо не бывает. По крайней мере уже пару лет как. Двигаться налегке, безусловно, проще всего, но из-за того, что слизь и разлагающиеся свежие останки на дороге заставляют порой скользить, смотреть приходится не только вокруг себя, не только на знаки, которые старший руками подает за спиной (стоять, двигаться, ретироваться и так далее), но также вниз, под ноги, за тем, чтобы собственные ботинки не проехались вперед по чьим-то разжиженным мозгам неестественного цвета. Нужно быть аккуратным. После смерти Ханбина каждая вылазка начала обсуждаться заранее: очередность, укомплектованность так называемых «отрядов» и частота, иногда — по острой необходимости — вне графика. Хватило им неорганизованности. Тогда казалось, что хуже всех было Сону, но Чонвон знал — винил во всём себя именно Чонсон. Он делал вид, что его это не волнует настолько, чтобы затрагивать что-то в сердце: с Ханбином знаком был меньше, чем с остальными, да и роль лидера не предусматривает времени для скорби по (не)справедливо ушедшим. Сам виноват — сам не держал построение.  Но каждый вечер, когда смеркалось и выходить куда-либо было опаснее всего, Чонсон в одиночестве пытался разрушать себя мерзкими мыслями, что в подкорку не то чтобы лезли — жили. Он недостойный, он не сумел спасти тех, кто в нем нуждался и ему совершенно нельзя доверять чужие жизни, блять. Как он может быть уверен, что оставит в живых друзей? Или самое ценное в его жизни? Как сможет защитить? Но самое ценное всегда было рядом — Чонвон его через это провел, и вместе с ним прошел, и самому было больно, но однажды обретенное желание продолжать во что бы то ни стало и страх за жизнь любимого человека вели вперед, как в темном коридоре одинокая восковая свеча в подсвечнике: бросает лишь горячие и неяркие лучи, искажает восприятие узоров на обоях, но ведь светит же, да?

***

Как светит и человек перед ним сейчас. Чонсон идет слишком тихо для живого существа, а младший хочет этому когда-нибудь научиться. С Чонсоном был с самого начала и видел его разрастающийся потенциал. Он не сразу стал таким: долго обучался передвигаться бесшумно — от этого навыка зависели жизни нескольких человек, — научился метко стрелять, приловчился даже носить линзы в условиях апокалипсиса, чтобы видеть четче и быстрее улавливать приближение опасности. По сути стал руководить командой людей, ставших друг другу за эти два года семьей, ближе кровной. Он не стал до мозга костей альтруистом, отдающим всего себя на благо команды, нет. Просто в таких условиях гораздо больше шансов выжить, да и было ради кого — видеть Чонвона таким, как в первые месяцы после Начала он больше никогда в жизни не вынесет физически. Для вылазок составлялись расписания на месяц вперед, а могло случаться так, что для разных целей уходят по две-три двойки за день: двое за продуктами, двое на разведку к черте города, оставляя кого-то одного сторожить нынешнее укрытие. В зависимости от уровня безопасности их временного «дома» каждый раз решалось, разрешено ли было оставлять кого-то в одиночку или все таки нужно было идти по незамысловатой системе «двойка-двойка-тройка». Вычислениями и расписаниями занимался Сонхун — его математический склад ума не оставлял места для просчетов, а мудрые хены помогали советами с тем, как лучше распределить ребят из соображений уже эмоциональной привязанности.  Не понять это неправильно — ребята любили друг друга и оберегали сердечно, но кому-то просто нельзя было выходить в зону потенциальной (абсолютно реальной) опасности с кем-то, о ком, как считаешь, заботиться нужно чуть больше, чем об остальных. Так, Рики никогда не ставили с Джейком, который в случае опасности перед младшим вел бы себя слишком самоотверженно или еще какую чепуху бы выкинул, уже посмертно именуя себя самым лучшим старшим братом. Сону запрещалось ходить с Сонхуном на вылазки на большие расстояния: настоял Сонхун, потому что «Сону тяжело и морально и физически так далеко»; Сону согласился, потому что «он заебал надо мной прикалываться». Вот и решили.  Раньше Чонвону разрешали группироваться с Чонсоном, «до определенного момента в пришлом». Теперь нельзя. Так почему сейчас только вдвоем? Идут, черт знает куда, потому что маршрут был изучен только Хисыном и Джеюном, которые по расписанию сегодня должны были отправиться в ближайшую аптеку или склад, раздобыть медикаментов для приболевших младших — Сону с Рики слишком халатно относились к своему здоровью лишь потому что лезли на рожон, оба были готовы поставить себя на второе место, лишь бы быть хёнам как можно более полезными. Не учли, что чтобы быть полезными, нужно в первую очередь перестать быть вредными. Не суть важно — сегодняшняя вылазка Джеюна и Хисына всё равно была запланирована, разве что из-за младших пришлось увеличить список необходимостей. Большой роли не играет. Но в таких ситуациях решать все лишь математикой и человеческой привязанностью как минимум глупо, и хёны, почти два года настороже проведшие в вечной опасности, все равно умудрились не учесть всё: по пути наткнулись на зараженных. Отбились, но получили серьезные травмы и под ответственность Хисына (всё равно Джеюн не даст ему взять всё на себя) приняли решение вернуться на базу, оставив дополнительные сумки с провизией и лекарствами на точке. В крови, чужой и своей, завалились в укрытие и перепугали всех внутри. Решение должно было приниматься быстро — Шима старший притащил чуть ли не на себе; тот заходился тяжелыми прерывистыми вздохами, истекал кровью и ею же отхаркивал. Теперь необходимость в лекарствах ощущалась еще острее, а потому раненый вместе с Хисыном, который вообще-то до всего учился в медицинском на последнем курсе и которому сегодня досталось меньше, чем несчастному Джеюну, остались обрабатывать раны. Идти было решено Пакам — старшие, Джей — лидер и в таких непредвиденных ситуациях обязан брать ответственность на себя, да и это уже скорее выступало рефлексом; Сонхун — умный и расчетливый, обычно выступал напарником Чонсону на разведку дальними бросками, а благодаря его надежности лидеру часто не приходилось брать на себя слишком много отвественности, ведь он всегда мог положиться на братское плечо, но. «Хён, я пойду. Не хочу здесь оставаться, я крови боюсь» Все удивленно замолчали. Чонвон тогда неловко кружил мыском старого ботинка в следах крови Джеюна на прогнивших половицах лачужки, где обосновались на ближайший месяц, а в глазах горело что-то, что заставило Пака поддаться. Любой знает: условиях апокалипсиса, если ты боишься крови — не жилец, и это просто как дважды два, одно из главных правил. Ведь ты не будешь падать в обморок каждый раз, когда кому-нибудь рядом прострелят башку. Тебе не нужно бороться еще и с собой, чтобы спасти собственную жизнь. Значит, у младшего были свои мотивы — знал, что им вдвоем идти нежелательно, и все равно вызвался. Чонсон согласился — Сонхун вздохнул, остальные промолчали. И под приглушенные стенания Джеюна из соседней комнаты Пак мягко переплел пальцы с чужой дрожащей рукой, заверив список с Хисыном, вывел младшего на улицу. Сейчас было опасно: солнце в зените, но из-за апрельской погоды в этой части страны было не слишком тепло — приходилось надевать надоедливый шуршащий камуфляж, но другого раздобыть не удалось. Чонсон и правда мог совершенно не шуметь, передвигаясь, а вот Чонвон иногда прокалывался и издавал звуки, за что до сих пор себя ругал. Старший внезапно останавливается, а увлеченный сохранением равновесия Чонвон не замечает и слегка впечатывается в него сзади — совершенно беззвучно. Рука Пака, остающаяся сзади, ловит чонвонову и крепко держит — Ян напряженно впивается взглядом в бронзовую в отливах шею и перехватывает в ответ. Никто из них больше не шевелится и не говорит ни слова. Не то чтобы удастся слиться с окружением или прикинуться неживыми когда буквально стоите посреди дороги в свете дня, но тишина — их главная подруга.  Пак не оборачивается, так и застывает, чуть пригнувшись. Младший не видит, но знает, что того сейчас лучше не отвлекать — осматривает окружение, значит, Чонвону нужно делать то же, но в другую сторону и еще незаметнее.  «Если хочешь научиться тому, что делаю я, повторяй всё, но усерднее» Слова как путеводная звезда — есть ради чего жить. Потому Ян оглядывается как в последний раз; будто повернет шею — и скрип шейных позвонков заглушит даже слишком громкое сейчас дыхание. Всё происходит быстро, они с Паком почти одновременно улавливают шум колес минутах в трех езды, аптека — в минуте, если бегом и со всей дури. Вряд ли слишком безопасно укрываться там, учитывая, что продовольственные склады уничтожаются чуть ли не в первую очередь, но попытаться действительно стоит, потому что шанс не оказаться найденными высок, а путь держали как раз за медикаментами.  Джей срывается с места первым, практически так же бесшумно, и крепко держит за руку. Чонвон почти летит над землей, поспевая за натренированным старшим, но планку держит и уверен, что обузой не выступает. Ему просто нужно чуть улучшить навыки, а если стремишься к высотам и готов учиться — нет тебе цены. Они не перекинулись ни словом, но в таких ситуациях все разговоры на потом, особенно в их условиях. Дверь почему-то не скрипит, но открывается с трудом, и то хороший знак — есть надежда, что такие же как они еще не обнесли тут всё. Пак дергает дверь сильнее, и как только железяка поддается, младший проскальзывает внутрь и без оглядки обнаруживает самый дальний угол помещения; летит глубоко за полки и под кассовый аппарат, больно приземляется на коленки, проезжается, влетев в стену, и теперь только ждет Джея. Скорее бы догнал. Машинный рев уже на их улице — она жилая, а значит, что сейчас начнется, и если Пак не успеет... Но он влетает практически так же быстро вслед за уже успевшим растеряться Яном, видимо, потратив время на то, чтобы забаррикадировать вход изнутри, падает прямо к нему в объятия и дрожит. Адреналин и запах крови, что преследует практически всегда, трясущиеся конечности и звук мотора — они вдовем прячутся за полками и магазинными стойками, что укроют их от опасности, но Чонсон закрывает еще и собой, поворачиваясь спиной к миру, лицом — к Чонвону. Им обоим не страшно, но реакцию тела и инстинкты не унять, за что огромное спасибо. Кажется, учишься ценить данное эволюцией только в таких, блять, ситуациях. — Ты в порядке? — старший лишь заглядывает в глаза, и начинается... Звуки автоматной очереди, бьющегося стекла и рева двигателя — далеко, но нет. Ян резко, как дикая кошка всползает на Пака, сжимает в руках ткань его одежды, словно спасательную веревку, и закусывает губу. Ему не страшно. И Джею тоже. Он закрывает Чонвону правое ухо, а левым младший прижимается к его сердцу, что сейчас, кажется, проломит грудную клетку. Не страшно и когда они приближаются, и даже когда достигают их временного укрытия. Лишь разбиваются окна аптеки, летит стекло, по щекам Чонвона катятся слёзы, а Чонсон прижимает крепче к себе и шепчет в висок «люблю», что младший физически услышать не сможет. Пак знает, чего он боится, и еще знает, насколько его малыш храбрый. И сам того не осознает. Чонсон позволяет до боли сжимать собственные руки, но главное, чтобы не себя самого — в истериках может делать себе больно.

***

Когда всё затихает, а в дверь так никто и не ломится, котёнок в его руках обмякает. Тыкается во вспотевшую шею и обнимает, но теперь уже ради самих объятий — не в крупной дрожи и не цепляется, как за единственное спасение. — Как ты, малыш? Чонвон рвано вздыхает, как после истерики, но берет себя в руки: — Порядок. Ты не ранен? — отстраняется и, держа за ладони старшего, привстает, чтобы оглядеть на наличие увечий, но внезапно ойкает и смотрит на коленки — очаровательный даже сейчас. Они скрыты тканью, и ничего не видно, но Ян не противится, когда старший аккуратно приподнимает штанины. На правом колене лишь содрана кожа, а левое кровит. — Я с разбегу приземлился на колени. Неудачно.  Они почти одновременно вздыхают, и Чонсон аккуратно целует то, которое не в крови.  — Ты всё равно отлично справился и ориентировался совсем без моих подсказок. Ты умница. А сейчас нам нужно как можно скорее вернуться к нашим, — Чонсон встает оглядывает разрушенное помещение. — Как видишь, полки почти пусты, но и то что было эти мрази продырявили.  Пак нехотя отпускает все еще переплетенные руки, и на от адреналина подрагивающих ногах уверенно шагает через полуразрушенное здание. Чонвон в порядке — это главное. Аптека уже не может считаться укрытием, даже если очень сильно захотеть: напрочь повылетали стекла витрин, дверь продырявлена на уровне лица-груди, а шум и без того мог привлечь зараженных. Им нужно оглядеть все внутри, забрать, что попадется под руку, и возвращаться назад. — Чонвон? Он оборачивается, только чтобы поймать на себе завороженный взгляд младшего. Почему он вызвался сегодня с ним? Сам? Знал ведь прекрасно, что после того случая никто не советовал им выбираться вместе, да и сам особо, как казалось, желанием не горел.  — Я пошел с тобой... потому что скучал, — Чонвон опускает глаза в пол. — Хотел побыть рядом. Без всех. Чонсон теряется. Подвергнуть опасности себя ради того, чтобы просто побыть рядом? На вылазке длиной в несколько часов? — Чонвон, — Пак разворачивается теперь всем телом и подходит медленно, немного сомневаясь, берет под подбородок и заставляет взглянуть на себя.  Чонсону нравится, что такой покладистый их местный маленький демоненок только с ним. Потому ли, что чувствует долг перед лидером? Не перечит Паку, никогда не обижается и не держит зла, даже если иногда может позволить себе колкое слово или едкую шутку. Потому ли, что старший целует искусаные и соленые от слез губы так, будто касается самых родных и любимых на свете. Потому ли, что так и есть? Младший льнет, будто жажда мучала его месяцами, а Пак Чонсон — первый и единственный на пути родник с чистейшей водой, бьющей холодным ключом и горячими ладонями обхватывающей за талию. Чонвон плавится и мнется под перебирающими ребра пальцами, рвано-облегченно выдыхает в поцелуй. Чонсон отстраняется.  — Ты же знаешь, что это опасно. И помнишь, что было в тот раз. Тебе нельзя просто брать и менять расписание, — требовательно, но мягко. Он никогда не мог ругать его по-настоящему. — Но сегодня была очередь хёнов. Ты вообще не должен был идти, — лоб ко лбу, Чонвон трется кончиком носа о нос, требуя больше контакта кожи к коже. — Не включай дурачка, котёнок. Ты знаешь, что в планах этого не было. И даже сейчас мы тратим время. Джеюн ранен. — Но ведь ты согласился взять меня, Чонсон-а. — Я думал, что тебе нужно взять что-то из личного, или у тебя какие-то более важные причины, которые ты не мог озвучить при всех. — А я что сказал? Я хотел побыть с тобой. Это важная причина. Чонсон отстраняется и смотрит в глаза непонимающе, большими пальцами выводя круги на боках. В голове моменты, когда приходилось кантоваться семерым в одной комнате, в условиях не то чтобы пригодных. Не думается, что взрослые парни не понимают ничего. До того инцидента Чонвон никогда не старался ложиться спать рядом с Чонсоном специально. После — все знали, что Джей и Чонвон предпочтут быть рядом друг с другом, касалось дело совместной ночевки или просто построения во время «переезда». Всё, кроме совместных опасных разведок. Они никогда об этом не говорили, но все, кажется, понимали, что в один момент между Джеем и Чонвоном что-то изменилось. Особенно это стало понятно после того, как перед одной из самых долгих вылазок, на которую было решено отправить двоих Паков, Чонвон в сердцах поцеловал Джея у всех на глазах. Ни Чонсона, ни Чонвона, ни кого-либо из ребят подобный жест не смутил: заплаканный младший льнул в объятия как в последний раз (потому что думал, что так и было), Пак крепко держал его дрожащее тело в руках и отчего-то дрожал сам. Было не страшно за себя, страшно было оставлять его одного. Брать с собой — тем более. Все в комнате смотрели лишь с сожалением в глазах. Обошлось без обещаний приглядеть друг за другом, потому что знали и без того: если что случится — обязательно позаботятся. — Но ты можешь делать это при всех. И ты уже делал это при всех, Чонвон-а. Или думаешь, если мы не рассказали о нас всем, они не видят? Думаешь, совсем долбаебы? Я понимаю, конечно, иногда глуповаты, но тебя не смущает, что я, не знаю, тебя по заднице при них глажу? Сидеть у меня на коленях при ребятах, значит, можно, а сейчас что помешало? — будто в доказательство опускает ладони на ягодицы: почему-то в этом нет ничего пошлого, но нежности будто плещет через край. Разница в росте позволяет Чонвону опустить голову Чонсону на плечо, щекотно выдохнуть ему в шею: — Это другое. Это совершенно другое, — тихо говорит младший. — Ты в курсе, что мы до сих пор стоим практически у всех на виду, хён? — Тогда отпусти меня. У кого это «всех»? Чонвон хихикает и на заданный вопрос не отвечает, лишь внезапно проходясь горячим языком по такой же разгоряченной коже на шее.