Четвёртое место

Свет софитов выхватывает из полумрака два кресла. В одном — известный ведущий, улыбчивый и подчеркнуто почтительный. В другом — Юра. Ему семнадцать. Но кажется, что больше. В его позе нет подростковой угловатости — только собранная, почти изящная усталость гончей, знающей цену каждой своей победе. Он одет в строгий темно-синий пиджак, под которым видна белая футболка. Никакой вычурности. Только статус. Его волосы, когда-то вихрем обрамлявшие лицо, теперь аккуратно убраны. Взгляд — прямой, холодный, бирюзовый лед. Он смотрит не столько на ведущего, сколько куда-то в пространство за камерой, будто оценивая траекторию будущего прыжка. — Юра, ты — самый молодой двукратный чемпион мира в истории. Ты заставил Международный союз конькобежцев танцевать под свою дудку. Они ввели возрастной ценз из-за твоего феномена, но тебя он, по факту, не коснулся. Напомню зрителям, что ISU переписали правила: теперь во «взрослые соревнования» можно только с семнадцати. Но для тебя, Плисецкий, сделали исключение, ведь законы не имеют обратной силы. Чувствуешь себя богом? — Я чувствую себя спортсменом, который работал больше других. Боги ничего не делают. Они просто существуют. Я — существую и работаю. — Он делает небольшую паузу, давая словам вес. — Спорт должен развиваться. Если кто-то может прыгнуть выше и крутить быстрее стариков, почему его нужно сдерживать? — Юра слегка откидывается в кресле, он уже заметно устал отвечать на однотипные вопросы блогеров и журналистов, но это тоже было частью его работы. — Твои программы в этом сезоне называют «философскими» и «взрослыми». Меньше огня, больше глубины. Это осознанный выбор? Взросление на публике? — М-да… Те глупые программы в шестнадцать — это был крик. Сейчас я не кричу. Я разговариваю. Со льдом. С вами, моими зрителями. С самим собой. Это сложнее. И в этом больше правды. — Юра старается говорить убедительно, сценарий уже согласован, ответы заранее подготовлены. Плисецкий говорит то, что хотят слышать подписчики Влада. — Правды? Ты часто говоришь в последнее время о «правде на льду». Что вы вкладываете в это? — И тут Плисецкий на секунду замирает. Его взгляд теряет фокус, уплывая в прошлое, туда, где был кто-то, кто говорил ему о подвигах на льду под триколором. — Правда — это когда ты не прячешься за костюм, за образ, за улыбку, как некоторые. Когда твоя страна тебя принимает. — В студии наступает короткая тишина. Ведущий перебирает карточки, ища более легкую тему. — Некоторые? Давайте о соперниках. Кого видите своим главным конкурентом сегодня? Молодые японцы? Ветеран из Канады? — У младших не было столько опыта, скольким владел Юрий, старшие уже заметно прохудились. На всех соревнованиях Плисецкий только первый. — Мой главный соперник — это я вчерашний. Каждый день я должен быть лучше, чем был вчера. Остальные — кто они?.. Они соревнуются между собой. За серебро, ну и бронзу соответственно. — Его голос холоден и честен, потому аплодисментов в студии нет, но воздух гудит от этой немыслимой, подкрепленной делами амбиции. — Сильная позиция. Извини, но наш зритель требует личного. Соцсети, слухи… Ты окружен вниманием, но всегда одинок. Есть ли место кому-то в этой железной дисциплине? Друзья? Может, больше, чем друзья? — Этот вопрос висел в воздухе с начала эфира. Юра не меняется в лице, но его пальцы незаметно сжимаются сильнее. — Фигурное катание — очень холодный вид спорта, Влад. — Он медленно поворачивает голову к ведущему, и тот невольно отводит глаза. — Дружбы быть не может, других связей тоже. Я иду к цели. — Он явно закрывает тему. Ведущий понимает, что наткнулся на невидимую, но прочнейшую стену. — Классический вопрос по традиции. Сколько ты зарабатываешь, я знаю. Ты — самый высокооплачиваемый фигурист-одиночник в мире, даже хоккеисты завидуют. Реклама часов, машин, этого твоего витаминного бренда… Сколько? Ну вот честно, все эти миллионы — они реальные? Ты в курсе, сколько у тебя на счету? — Он спрашивает так, будто интересуется погодой. Юра медленно поворачивает голову к нему. В его глазах — не гнев, а ледяное, презрительное любопытство, как будто он рассматривает странное насекомое. — Ты спрашиваешь как блогер? — Он произносит это слово с ядовитой четкостью, заимствуя его же сленг. — Чтобы потом написать в своем канале: «Он такой зажравшийся, даже цифры не помнит»? — Юра чуть дергается, но вовремя успокаивается. В сценарии был другой ответ, но он не собирался пересчитывать свои деньги. — Я знаю до копейки. Потому что я каждый день считаю цену. Цену этого кресла, этой студии, твоего гонорара за это интервью, который, кстати, в десять раз меньше, чем я получаю за один пост. Эти деньги — не «бабки», как ты любишь говорить. В студии повисает гробовая тишина. Влад не ожидал такой откровенной, циничной вспышки. Он видит не мальчика, а холодного дельца в теле семнадцатилетнего фигуриста. — И что эти миллионы… покупают? Кроме машин и часов. — Юра смотрит на него. И вдруг в его глазах, за всем этим льдом и металлом, проступает такая бесконечная, детская усталость, что блогеру становится физически неловко. — Покупают свободу, Влад. Очень дорогую, очень качественную тишину. Пустой лед без толпы народа. Частные рейсы до соревнований, гостиничные номера. Зал в ресторане, где кроме меня и менеджера никого нет. Я свободен. Потому что всё, что можно купить за деньги, уже не имеет ценности. Интервью закончено? Софиты гаснут. Юра мгновенно встает, не глядя на ведущего, протягивающего руку. Его менеджер тут же накидывает на него черное пальто. Он идет по коридору быстрым, четким шагом, отбрасывая короткое «нет» на предложение дать еще пару комментариев для печати. В машине, глядя на мелькающие огни ночного города, он достает телефон. Его палец привычным, почти машинальным жестом открывает мессенджер и вбивает в поиск: «Отабек Алтын». Аккаунт приватный, Юра у него не в друзьях, а потому может только смотреть на несколько открытых постов. Последнее фото в профиле — размытый снимок гор, сделанный, судя по геометке, где-то под Алматой, полгода назад. Юра смотрит на экран, его лицо в свете дисплея кажется еще более отрешенным и усталым. Он проводит пальцем по холодному стеклу, словно пытаясь коснуться этих далеких, невидимых вершин. Затем резко гасит экран и откидывается на сиденье, закрывая глаза. Апартаменты в «Москва-Сити» были такими же, как на рекламных фото: панорамные окна, холодный минимализм, молчаливая техника. Хрустальный кубок, что ему вручил олимпийский комитет в Вашингтоне, стоял на тумбе в прихожей, доверху наполненный обертками от конфет, рядом с нераспечатанной кипой приветственных писем от спонсоров. Юра сбросил сумку на пол, и звук гулко отозвался в пустоте. Единственным живым, теплым и неконтрактным существом здесь был Потя. Он всегда ждал его, всегда тянулся поддержать хозяина. Они с Юрой были поразительно схожи, и Потя — единственный, кого Юра старался по-честному любить. Он материализовался из спальни, презрительно обвил ноги Юры и издал хриплое «Мррр?». — Привет, соскучился? — голос Юры, еще жесткий после пресс-конференции, смягчился. Он сел на пол, прислонившись к дивану. Потя моментально забрался ему на колени, уткнулся мордой в ладонь и заурчал моторчиком. — Знаешь, как они все меня заебали? Кот точно знал, потому Юра достал телефон. Освещение было идеальным — мягкий вечерний свет из окна падал на блестящую шерсть кота. Он сделал несколько кадров: Потя, щурящийся от удовольствия; кот, обнимающий его руку; кот, смотрящий в камеру с видом полновластного хозяина вселенной. Он выбрал лучший, наложил фильтр, убрал со стола в кадре случайно попавшую бутылку дорогой воды с его лицом и написал лаконичную подпись: «Единственный, кто встречает по-настоящему. #потя #дома». Он отправил пост. Через секунду пошли лайки, комментарии: «какой милый!», «поздравляю с будущей победой!», «как он тебя любит!». Он отложил телефон экраном вниз. Любовь Поти была простой: накорми, приласкай, дай поспать на твоей куртке. В ней не было ни расчета, ни предательства, ни той мучительной сложности, которая была с… …Барселона. Его первый взрослый чемпионат. Ему еще пятнадцать, он только приехал в Испанию, как тут же его встретила толпа фанаток с криками «Юра, Юра!». Он был взвинчен, счастлив и немного напуган этой животной энергией их любви. Юра попытался прорваться в глубину города, и они набросились, как стая щенков: тянули за рукав, совали в лицо телефоны, плакаты, пытались обнять. Он улыбался, сквозь зубы говоря «спасибо, позже», но периметр сжимался. Кто-то больно дернул за прядь волос. Юру пытались разорвать на сувениры, он же в ответ попытался сбежать, но толпа двинулась за ним. И вдруг — словно скала посреди волн. Кто-то большой, плотный, в темной косухе оказался рядом. Черный байк испугал женский визг, и настала мертвая тишина. — Ну? — прозвучал низкий, без эмоций голос. Приказной тон пробудил дикую толпу. Девушки на секунду замерли. Незнакомец посмотрел в сторону Юры. — Ты едешь? — бросил Отабек и повернулся, не проверяя, садится ли Юра. Тот все равно сел на заднее сидение и глубоко сглотнул подступившую слюну. Отабек привел его в гостиницу, но не вернул звонящим представителям, а потащил взглядом, указанием руки в какой-то служебный санузел. Тесный, пахнущий хлоркой и сыростью. Запер дверь на защелку. Юра прислонился к раковине, отдышался. Дрожь волнения и паники начала понемногу отпускать. — Спасибо, — выдавил он. Отабек, как узнает Юра позже, классически для себя молчал. Он стоял, прислонившись к двери, и смотрел. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Смотрел не на «ледяного тигра», а на перепачканного, испуганного мальчишку с раздувающимися ноздрями и влажными от слез злыми глазами. — Они везде такие? — хрипло спросил Юра, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства. — Ты — свежее мясо. Сочное, — отрезал Отабек. Никакого сочувствия. Констатация. — Будешь светиться, так будешь побеждать — сожрут с потрохами. Не на арене, так здесь. — И тогда этот взгляд изменился. Из нейтрального он стал… прикладным. Отабек окинул его с головы до ног, медленно, как оценивают товар. Остановился на линии пояса джинсов, на вырезе майки. — Научись говорить людям «нет». Ты весь трясешься, — заметил Отабек. — Я замерз, — солгал Юра. — Врешь. Мы в Испании, тут не холоднее, чем в Сочи, — Отабек оттолкнулся от двери и сделал один шаг. Расстояние между ними исчезло. Юра почувствовал тепло его тела, запах — одеколона, кожи, простого мыла и чего-то горького, вроде полыни. Этот запах перебил вонь хлорки. — Побеждаешь слишком часто для новичка. Кто тебя до взрослых-то допустил, ребенок? — Юра подумал о том, что даже в Сочи ему было холодно зимой, а сейчас почему-то стало так жарко. — Я спас тебя, — тихо сказал Отабек. Его дыхание коснулось губ Юры. — Это дает мне свободу. — Какую? — прошептал Юра, уже зная ответ. Его живот сжался не от страха, а от вдруг нахлынувшей, постыдной и ясной догадки. От желания этой новой свободы быть прижатым в туалете. — Тело, — четко произнес Отабек, и его рука легла Юре на бедро, чуть выше колена. Ладонь была широкой, шершавой, жаркой сквозь тонкую ткань джинсов. — Здесь. Сейчас. Чтобы ты запомнил, кому и за что ты обязан. Я спас тебя. — И Юра… кивнул. Не от страха. А от какого-то порочного, животного облегчения. Кто-то другой взял на себя решение. Кто-то другой устанавливал правила. Ему нужно было только подчиниться. Грязно, унизительно и невероятно просто. Отабек развернул его лицом к потрескавшейся кафельной стене. Руки Юры уперлись в холодную раковину. За спиной послышался звук расстёгивающейся молнии. Ни поцелуев, ни слов. Только резкое, почти болезненное касание внутри, грубые руки, впивающиеся в его бёдра, чтобы удержать на месте, и короткое, тяжёлое дыхание Отабека у самого уха. Боль смешивалась с диким, запретным кайфом. Он разглядел своё отражение в потускневшем зеркале над раковиной — испуганное, возбуждённое, невинность ангела быстро сломалась под крупными руками незнакомца. Он видел эти больные объятия на своём теле, а за острым плечом — сосредоточенное, строгое лицо Отабека, который просто брал то, что, как он решил, принадлежало ему по праву сильного. Юра уже не помнил мелких подробностей их первой встречи, только запомнил, что всё это было правильно, чуть больно, но нужно им обоим. С тех пор между ними и начались эти недоотношения, передружба с привилегиями. Отабек получал доступ к его телу как к некоей эксклюзивной территории — за защиту, за совет, за тишину, которая в его присутствии была иной, не давящей, а плотной, как одеяло. А Плисецкий получал разрешение быть слабым, грязным, подчинённым. Это был их порочный симбиоз. Не любовь и даже не дружба. Бесконечная грань секса как международной валюты, как наказания, как награды проигравшему, как единственного известного им обоим языка. Воспоминание отступило. Юра вздрогнул. Потя, недовольный тем, что его перестали гладить, укусил его за палец, но без силы, требуя продолжения банкета. Юра автоматически почесал его за ухом. «Научись говорить «нет», — сказал тогда Отабек. Юра научился. Он говорил «нет» назойливым журналистам, глупым предложениям, фальшивым улыбкам. Но тому единственному «нет» он так и не сказал, позволил брать себя. Плисецкий взял телефон. Пост с Потей собрал уже пару тысяч лайков. Он пролистал ленту. Мелькнула реклама. Новости. Фото знакомых фигуристов. Виктор впервые выложил в сторис фотографию своего кольца, но через десять минут удалил, наверное, ошибся, потом выложил заново для близких друзей, припозорился знатно. Юра снова, почти машинально, вбил в поиск «Отабек Алтын». Одна фотография с соревнований, короткое видео заката с гор и старая сторис из актуального, когда он взял золото на чемпионате. Фотографии было добрых два года, еще до того, как Юра дебютировал. С того дня во всех соревнованиях Алтын был четвертым. Юра прижал теплый, пушистый бок Поти к щеке. Кот терпеливо мурлыкал. Завтра он вылетает в Париж.

***

Номер Отабека в гостинице у арены «Кобе Винг» был крохотным и функциональным, как каюта на корабле. Чемодан у стены, кипа протоколов на столе, запах массажного масла и нервного пота. За окном — неоновая вязь японских вывесок, чужая речь, чужая жизнь. На него надеется вся страна. Фраза, которую он слышал уже тысячу раз от федерации, от тренеров, от пары спортивных блогеров дома. Не «верят в него» и даже не «болеют». Именно «надеются». Как на тягловую черную уставшую лошадь, которая должна привезти воду в безводную степь. В Казахстане не было своей легенды мужского одиночного катания. Он был призван ею стать, такую роль для него выбрало общество. Он был пропитан этой надеждой, и иного выбора у него не было. Фигурист выполнил все ритуалы: растяжка, прокрутка программ в голове, стакан теплой воды. Тело было готово. Сознание — нет. Оно, предательское, искало точку опоры там, где ее быть не должно. Его пальцы сами нашли на телефоне сохраненную запись нового интервью Влада. Смотрел, как Юра, его Юра, который когда-то трясся от ярости и восторга в грязном туалете, теперь отчеканивает ледяные, отполированные фразы. «Деньги покупают свободу». Отабек стиснул челюсти. Он купил эту свободу ценой их всего, теперь же в ней тонул. Потом, уже машинально, он открыл аккаунт Юры — это глянцевая пустыня: реклама, кадры с ледовых шоу Виктора, строгие, стильные портреты. Ничего живого. Ничего настоящего. И вдруг — сторис. Всего на десять секунд. Камера снимает сверху. Пол — темный полированный паркет в европейском стиле. На нем, как драгоценность на бархате, лежит огромный пушистый сиамский кот. Существо, излучающее такое абсолютное, блаженное спокойствие, какое бывает только у тех, кто ни в чем не знает отказа. Лапа грациозно вытянута. Хвост — пушистое облако. И вокруг — не в фокусе, но угадывается: панорамные окна во всю ширину стены, отблески Парижа. Юра таскал Потю с собой на каждое соревнование, он брал даже не всех врачей, но вот своего наглого кошака возил в позолоченной переноске и бесконечно гладил. Бек снова просмотрел видео. Рука Юры — тонкие длинные пальцы, идеально ухоженные, с коротким маникюром — входит в кадр и погружается в эту роскошную шерсть. Глубоко. Кот жмурится от удовольствия. Затем Юра берет его лапу, играючи встряхивает, подносит к камере. На подушечке лапы — идеально розовая нежная кожа. — Потя показывает, как надо отдыхать перед стартом. Учись, казах. — И голос за кадром не интервьюерский, а частный, немного хриплый от усталости, но мягкий. Сердце Отабека ударило по ребрам один раз, коротко и глухо, как молоток об лед. Потом замерло. Он выронил телефон на колени. «Учись, казах». Два слова, сказанные им. И в них — вся география их порочного мира. Насмешка? Вызов? Приглашение? Это «казах», а не «Отабек» — обращение снисходительное, почти тренерское, каким он сам когда-то пользовался. И этот дурацкий балованный кот. Эта красивая рука. Этот шелк шерсти, который он чувствовал кожей, хотя никогда не касался. Потому что он знал, как касается эта рука, помнит каждый ее изгиб, каждую прожилку. Знает, как она может вцепляться в простыни, царапать его спину, хватать его за волосы, чтобы приблизить к себе. Знает ее слабость и ее жестокость. Алтын вскочил с кровати, задыхаясь. Номер внезапно стал тесным и узким, мелким, тянущим и холодным, как и все в этом чертовом Токио. Давление надежды целой страны смешалось с давлением этой одной, единственной, ядовитой кислой улыбки. Юра никогда не был с ним нежным, никогда не проводил вместе больше часа или одной ночи после соревнований. Алтын успел даже возненавидеть Потю. И этот кот имел право на его ласку. На его тихий домашний голос. А Отабек, имевший когда-то право на все его тело, на его боль, его гнев, его подчинение — теперь был только нацией, брошенным в пустоту дорогой квартиры. «Учись, казах». — Блядский кошак. — Он подошел к зеркалу в ванной. Лицо было чужим: темные глаза, впалые от бессонницы, жесткая линия рта. Тело фигуриста — высеченное, дисциплинированное, готовое к бою. И это тело безумно, по-животному дергалось от осознания их потенциальной близости. Он был в Японии. Юра — во Франции. Тысячи километров. Но в цифровом эфире они были в одном моменте. Он опустил голову, уперся лбом в холодное стекло зеркала. По телу пробежала мелкая дрожь — от желания. Грязного, жгучего, знакомого. Желания снова втолкнуть того, кто это имеет шикарный номер с видом на Эйфелеву башню, в стену. Услышать не мягкое воркование Поти, а сдавленный стон боли и удовольствия — только Юра ведь мог так стонать. Нащупать под шелком и глянцем ту же самую, вечно голодную, испуганную и яростную плоть, настоящую жадную сущность Плисецкого, что была его отражением. Алтын выпрямился. Взял стеклянный мокрый стакан, плеснул в лицо ледяной воды. Капли стекали по щекам вместо слез, потому что заплакать он просто себе не мог. Завтра — короткая программа. Ему нужно быть пустым. Холодным. Как лезвие конька. Никаких котов. Никаких Эйфелевых башен. Никаких Плисецких с их улыбочками и жеманными облизываниями губ в полумраке. Отабек просто должен откатать, очень хорошо откатать, чтобы выйти в финал. Но где-то в глубине, в самой темной, неспортивной части его существа, уже созревало решение. После Японии. После того, как он отработает эту «надежду Казахстана». Он поедет не домой, в Алматы, только первым же рейсом рванет в Москву. И наконец, спустя месяцы, возьмет то, что ему принадлежит и принадлежало с первого дня их уебищного знакомства. Отабек решит, обязательно решит погладить кота против шерсти, а потом и Юру, потому что эти две морды смотрят, всегда смотрели на него с одним и тем же скучающим выражением лица. Он посмотрел на свой телефон, лежащий экраном вниз. Там, в цифровом пространстве, ждала его привилегия. И его проклятие. Всю ночь перед самым важным стартом в его году Отабек Алтын думал не о прыжках. Он думал о том, как пахнет шерсть сиамского кота, которого он никогда не гладил, и кожа на внутренней стороне бедра Юры, которую он никогда не забывал.

***

Юра лежал на своем диване из беленого дуба, уткнувшись носом в шерсть Поти. На огромном экране плазмы, без звука, показывали повторы произвольной программы из Кобе. Он смотрел, как Отабек Алтын, собранный и яростный, почти по косточкам разбирает свою сложную программу. Четверной сальхов — как выстрел. Дорожка шагов — не плавная, а рубленая, агрессивная. Это было катание солдата, идущего на прорыв. И оно принесло ему второе место. Первым был викторовский японец, местный фаворит, получивший свои законные плюс три балла за домашний лед. — Придурок, — отвечает куда-то в шерсть Поти Юра, когда видит итоговую таблицу результатов. «Второе место», — объявляет русский комментатор, и на губах у него появилась тонкая, холодная усмешка. Скорее злорадная, потому что он знал цену этому «второму». — Предатель. — Он взял телефон, открыл ленту обсуждения. Нашел клип с чистейшим четверным лутцем японца-победителя. Рядом с ним стоял Виктор Никифоров, поехал-таки, а Юре ничего не сказал. — Ладно, тезка, ты реально охуенен. — Выложил его к себе, без комментариев. Просто клип. Через пять минут под постом начался ад. Комментарии: «Юра, это тебе не конкурент?», «Да Виктор такой лутц еще в 17 лет делал!», «Кацуки молодец, но это уровень юниоров для Плисецкого». Он дождался, когда хайп достигнет пика. Затем открыл прямую трансляцию в Инсте. Протер лицо кремом, чтобы не выглядеть сильно заебанным, но все еще видел в отражении усталость. Он вообще-то тоже победил, если кто-то забыл? — Всем привет, — начал он, глядя в камеру с легкой, снисходительной улыбкой. — Вижу, всех взбудоражили результаты из Кобе. Решил зайти, успокоить. Не надо так волноваться. — Он откинулся на подушки, приняв позу мудрого наставника. — Катание Отабека… Алтына… — Он сделал микропаузу, будто с трудом вспоминал фамилию. — Очень дисциплинированное. Видна колоссальная работа. То второе место — это его личная победа. Честно. Я за него рад, хотя болел за тезку. — Его тон был таким, каким говорят о перспективном юниоре: уничтожающе-покровительственным. — А что касается уровня в целом… — Он вздохнул, будто ему было неловко говорить правду. — Ребята, ну вы же сами все видите. Программы… упрощенные. Прыгает что-то… У Кацуки Юри все было в разы лучше, потому и отрыв двадцать баллов. — Чат взорвался. Его фанаты ликовали. Нейтральные зрители возмущались высокомерием. Фигуристы, которые смотрели это, включая тех, кто только что выступал в Японии, белели от ярости, щелкая экранами выключенных телефонов. — Моя произвольная завтра. Готов. — Он пожал плечами. — Для меня важно не выиграть. Это, извините, очевидно. Я даже взял золотой маркер. Кто хочет фото с автографом? — Юра взял стопку уже заготовленных карточек со своим лицом и красиво расписался золотом в углу. «Из Парижа с любовью» Это была уже не звездная болезнь. Это была космическая. Он поставил себя в положение бога, снизошедшего до нормисов. И самое мерзкое, самое раздражающее — все понимали, что он прав. Его техническая база была на полголовы выше даже чем у любимого публикой спокойного приличного японца. А его артистизм, этот новый, холодный и глубокий, и вовсе был из другой вселенной. Он гордый, но ему шла эта звездная болезнь. Соперничать с Плисецким было все равно что пытаться обогнать «Феррари» на телеге. Бесполезно и смешно. — Ладно, всем спасибо за поддержку. — Он помахал рукой. — Пойду досматривать разборы… простите, чужих программ. Надо же понимать, с кем теоретически придется разделить пьедестал в финале. Спокойной ночи, — Юра мило улыбнулся и, по просьбе зрителей, показал сердечко в камеру. Он выключил трансляцию. Улыбка мгновенно сползла с его лица, как маска. — Заебали. Он был опустошен. Медленно встал, подошел к окну. Внизу копошился чужой город. Он только что публично унизил человека, которого когда-то… Нет. Он не давал себе думать об этом. Его телефон завибрировал. Неизвестный номер 8-777… Сердце екнуло. Дико, нелепо. Он отклонил вызов, отвечать каким-то мошенникам не в его стиле. Через минуту пришла эсэмэска с того же номера: «Смотришь разборы? Посмотри лучше на себя». Это был Отабек, точнее, одно из тех фото, что он сделал полгода назад в Питере. Голый по пояс Юра лежал под ним на черно-белом фото, прямой, уже измученный его телом, безо всякого покровительственного тона. — Вот ты сука, — Юра закусил губу до крови. Он швырнул телефон в диван, отчего Потя недовольно фыркнул и ушел. Его безупречный, дорогой, выверенный мир вдруг дал трещину. Сквозь эту трещину просачивался запах полыни, хлорки и злости. Своей собственной, юной, одной из первых злостей, вырванных после бесконечной страдающей тоски, страха, грязной и живой. Завтра он выйдет на лед и сотрет всех в мокрую пыль. Но сегодня он стоял у зеркала в ванной, вглядываясь в свое отражение, искал в глазах того испуганного, возбужденного мальчишку из барселонского туалета. И, к своему ужасу и странному, извращенному восторгу, находил.