Четвёртое место

Номер в гостинице «Иркутск». Отабек разглядывает фотографию с японского этапа. Серебряный призер — тоже победа. Хотя на первом этапе в Японии не было канадца-чемпиона. Здесь, в Иркутске, не было Плисецкого, который в это же время крушил всех на Trophée de France в Париже. Его победа во Франции была тотальной издевкой над всеми спортсменами. А здесь, в Сибири, Алтын боролся с местными надеждами и вечными ветеранами. Он пил горячий чай из термоса, глотая его больно, без удовольствия. Тело ломило после чистого короткого проката, но в душе была рваная, гноящаяся рана. Он смотрел на телефон, где в соцсетях гремели заголовки: «ПЛИСЕЦКИЙ В КАНАДЕ: ШОУ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!» и скромное внизу: «Алтын уверенно идет к серебру на Кубке «Ростелекома». В дверь тихо постучали, но Алтын никого не ждал, собирался уже ложиться спать, завтра его ждал большой насыщенный день. Но стук усилился, и ему просто пришлось приоткрыть дверь, чуть выглянуть на свет. В проеме, закутанный в длинное черное пальто с поднятым воротником, в снежных завитках на волосах, стоял Юра. Лицо было бледным от усталости с дороги, но глаза горели холодным, лихорадочным блеском. За его спиной — коридор провинциальной гостиницы, пахнущий щами. — Привет, — сказал Юра. Его голос был хриплым от недосыпа. Должно быть, даже бизнес-класс выматывал таких великих юных спортсменов. — Плисецкий? Ты должен быть в Саскатуне. На банкете победителей. — Отабек не шагнул назад, не впустил его. Он просто стоял, блокируя дверь своим телом. — Сменил рейс, — пожал плечами Юра, проскользнув мимо него в номер, будто между ними не было месяцев молчания, тысячи километров и пропасти из побед и поражений. Он оглядел убогую обстановку, его взгляд скользнул по идеально заправленной кровати, по фотографии с японского награждения. — Услышал, что ты снова метишь на второе место. Решил приехать. Наградить. — Наградить? — Отабек хрипло рассмеялся, захлопывая дверь. — Ты приперся через полпланеты, чтобы поздравить? Мог бы просто ответить на мое сообщение… — Алтын не сдержался, позавчера после идеального проката Юры он написал ему слова неподкупного восхищения техникой его прыжков, но Юра даже не прочитал. — Чтобы вручить приз, — поправил Плисецкий, сбрасывая мокрое пыльное пальто на стул, под ним оказался идеальный серый кашемировый свитер. Редкая обычная одежда на нем казалась инородной. Алтын привык видеть его вживую только после прокатов, только в раздевалке и только с кислой недовольной миной. Сейчас Юра был почти нормальным. Он подошел к столу, взял в руки фото, хотел было коснуться медали, но ее уже точно сдали тренерам. Он был почти нормальным, и это почти резало Отабека ножами. — Поздравить? За второе место в соревнованиях второго сорта… Это даже не половина того старания, которое я вкладываю в свою разминку, Алтын. — Игра была начата. Старая, гнилая игра на понижение. Юра всегда приходил напомнить ему о том, что даже его отсутствие на льду делает любую победу Отабека неполноценной. Делает его самого неполноценным. — Зато я здесь, и меня все устраивает, — сквозь зубы сказал Отабек. — А ты что? Сбежал с банкета? Испугался, что без твоего присмотра я решу, что я могу победить? — Ты? Победить? Я испугался, что ты решишь, что это серебро что-то значит, — отрезал Юра, бросив фотографию обратно на стол, даже чуть смял ее. — Это — сувенир, Отабек. Я — чемпион мира, ты проиграл свинье, я уделал короля. Разницу чувствуешь? — Терпение Отабека, тонкое, как лезвие конька, треснуло. Вечное превосходство. Вечный триумф Плисецкого. Этот вечный, покупающий свободу успех, который висел между ними как стена. В мире Юре не было равных только в одном: он мог ранить Алтына, и Отабек из всех людей ненавидел только его. За то, что он позволяет ему так с собой поступать. Жар склонил его голову тяжестью, ударяя по лицу, как пощечина. Алтын не мог сломать его на льду. Но здесь, в этой комнате, в этом аскетичном номере, правила были другие. Те, которые они установили сами. В грязном туалете в Барселоне. Отабек двинулся с места плавно, знающе. Такая ситуация была после прошлого чемпионата мира, Плисецкий выиграл и пришел точно так же над ним глумиться. Юра видел эту перемену в его глазах, должно быть, узнал ее сразу — ясность, решение, возвращение к старой, простой формуле. Он не отступил. Наоборот, губы его дрогнули в подобии улыбки. Он ждал этого, потому что только за этим и обогнул полпланеты. — Ты промчался через всю Землю только чтобы унизить меня? — тихо спросил Отабек, останавливаясь в сантиметре от него. — Или чтобы я напомнил тебе, кто на самом деле уделал короля? Руки Алтына почти тронули его тело, он уставился на именитого фигуриста с жестокой стандартной надеждой. Что именно сегодня Юра сжалится над ним, что перестанет быть таким ужасным. — Попробуй, — выдохнул Юра, и в этом выдохе был вызов. Глаза его, бирюзовые льдины, наполнились азартом. Юра чуть встал на носочки, подул ему в губы и отвернул лицо, скрывая улыбку волосами, как всегда игрался с мужской частью, что была бессильна перед ним. Алтын не стал целовать его, не стал раздевать с нежностью… Какая нежность между ними, вы о чем? Он схватил его за шиворот кашемирового свитера, и дорогая ткань стянулась через голову, путая и без того рваные волосы Юры. Развернул его к стене и укусом пометил шею, опустился ниже, к пояснице. Юра встрепенулся, но Отабек тут же прижал лицом к холодным цветам на обоях. — Это — твой метод восстановления, да? — прошипел рядом с его ухом Алтын, одной рукой с силой, граничащей с жестокостью, прижимая его к стене, другой расстёгивая свою собственную ширинку. — Прокатиться по миру, чтобы тебя выебали в дыре? За две золотые? Дурацкая фальшивка. — Юра не отвечал. Он лишь упирался ладонями в обои, его дыхание стало частым-частым, прерывистым. Он не сопротивлялся, наоборот, почти послушно помогал, торопливо расстёгивая джинсы, прогибался в пояснице, чтобы Отабеку было удобнее вводить в него влажные от жирного крема пальцы. Привычный, ставший традиционным ритуал. Их порочное таинство. Секс без любви сквозь стиснутые зубы и короткую растяжку, потому что терпеть нет сил, потому что член сочится и требует войти уже в подставленное рукам и паху тело. Между ними не было ничего хорошего, и так было уже давно: здесь, в этой комнате, победитель, заплативший за всё деньгами, подчинялся побеждённому, у которого не было ничего, кроме этой ярости и права на его тело. — Ненавижу тебя. — Боль была резкой, сухой. Алтын не растянул его нормально, вошел, как умел, одним четким, рваным толчком, без нежности. Юра вскрикнул, заглушив звук в закушенной от боли ладони. Отабек не обращал внимания. Пока член Юры стоял, пережатый им у основания, все было правильно. Он двигался с методичной, мстительной жестокостью, вбивая в него всю свою злость за серебро, которое ничего не стоило, за надежды целой страны, которые он не мог оправдать, за длинные горячие месяцы молчания, за его кремового, такого же, как и сам Юра, ебливого кота, за его панорамные окна, за его ледяное, совершенное, недостижимое катание. — Поздравляю с двумя золотыми, — рычал Отабек, его дыхание обжигало шею Юры. — Это все, что ты от меня заслужил. Все, что ты вообще теперь заслуживаешь. Юра не спорил. Он стонал все громче, прогибаясь в пояснице. Ноги сильно дрожали, но Алтын не выпускал его из своих рук, удерживал, прижимал щекой к стене жестко, больно, но так, до дрожи приятно. Он принимал его толчки все охотнее. Каждое рваное движение бедер было как подтверждение его собственной теории: все, что имело ценность, доставалось болью. Его победы. Его слава. Его связь с этим человеком. — Да… — Он приехал за этим. Промчался через половину карты, чтобы быть прижатым к стене в вонючем номере Иркутска и быть трахнутым, как продажная шлюха. Потому что только так он чувствовал себя живым. Когда все кончилось, наступила тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только хриплым дыханием. Отабек отстранился, поправил одежду только на себе, Юру так и оставил стоять голым, рассмотрел его тело, удовлетворенно сглотнул. Юра медленно сполз по стене на пол, прислонившись к ней спиной. На обоях осталось пятно от его дыхания и, наверное, пары слезинок, что остались в уголках его глаз. Любопытное замечание сделал про себя Отабек: Великий Плисецкий всегда плакал, когда кончал на его члене. — Смазливая шлюха, — единственное, что смог выдавить Алтын, смотря на него сверху вниз. И побежденный смотрел на своего победителя часто после секса с отвращением. — Завтра произвольная, ты пройдешь в финал? — пролепетал Юра с пола, запутанным языком провел по губам и удовлетворенно вытер сперму с своего бедра. Алтын обожал и презирал всю Юрину неосознанную пошлость. — Не твое дело, — отрезал Отабек, отворачиваясь. Второй раз он просто не потянет. — Это мое дело. Мне нужно, чтобы ты был в Цюрихе. Чтобы я мог выиграть у тебя по-настоящему. Снова. — Отабек обернулся. В его глазах было одно лишь пустое изумление. Даже сейчас, раздавленный и использованный, этот мальчишка мыслил категориями побед и поражений. — Я приготовил для тебя шоколадную медальку за четвертое место. Юра не попросил остаться. Он просто… остался. Словно так и было задумано. Он принял душ в крошечной кабине, смывая с себя следы их грубой, неправильной встречи, и вышел, обернувшись в жесткое гостиничное полотенце. — Нравлюсь? — оглядел себя в отражении. На теле уже появлялись багровые отметины, которые невольно привлекали к себе внимание. Отабек промолчал, отвернулся от него, делая вид, что спит. Юра погасил свет и лег рядом на спину, уставившись в потолок, орошенный дрожащими отблесками уличного фонаря. Ночью Отабек спал плохо, вздрагивал от каждого движения Юры. Они лежали в сантиметрах друг от друга, и каждый глоток воздуха между ними был заряжен невысказанной правдой. Иногда один из них поворачивался, и пружины кровати скрипели. Иногда кто-то подавлял вздох. Сегодня они не касались друг друга, не видели в этом какой-либо нужды, потому что прикосновения для возлюбленных, не для тех, кто просто переодически ебется. Под утро, когда за окном стало синеть, Юра заговорил в темноту, глядя в потолок. — В том туалете… после Барселоны. Ты думал тогда, что я сломаюсь? Надуюсь? Пойду жаловаться взрослым? — Отабек долго молчал. Юра даже подумал, что тот все же уснул. — Нет, — наконец сказал он. — Я думал, что ты это заслужил. Ты сам этого хотел. Потому что ты всегда получал то, что тебе было нужно. Даже если это было дерьмо. Особенно если это было дерьмо. — Юра усмехнулся коротко, беззвучно. — Ты был прав. Это было самое честное, что было между нами. До сих пор. — Потом снова наступила тишина, но уже менее тяжелая. Но она, как и любой покой, продлилась недолго. Резкий стук в дверь. Голос канадского тренера Отабека, пожилого, прагматичного Терри, разбудил обоих от размышлений. — Отабек! У нас через час разминка! Вставай, я зайду через пять минут, обсудим последние замечания по дорожке шагов! — Отабек вскочил с кровати как ошпаренный. В голове паника: разбросанная одежда, общая атмосфера беспорядка и… Юра голый. Он только медленно потянулся, словно просыпался в своем люксе в Париже. Его взгляд был мутным, сытым, довольным. — Не открывай ему, — лениво сказал он. — Он войдет! — прошипел Отабек, натягивая тренировочные штаны. — И что? — Юра сел на кровати, и тонкий плед сполз с его бедер. Плисецкий не сделал ни малейшей попытки прикрыться. Напротив, его поза была вызывающе расслабленной. Он смотрел на Отабека, и в его глазах снова вспыхнул тот самый холодный, голодный огонь. — Пусть войдет. Он же тренер. Он должен знать, как его чемпион… сбрасывает напряжение перед произвольной. — Стук повторился, более настойчивый. — Отабек! Ты в порядке? — И он метнулся к двери, чтобы ее заблокировать, но было поздно. Терри, привыкший к дисциплине, уже вставлял ключ-карту. Бывалый терпеть уже не мог. Его ученик, всегда собран и послушен, всегда готов к тренировкам, иногда превращался в такого ленивого бездаря, что не в сказке сказать. Дверь шумно открылась. На пороге стоял седой канадец с планшетом в руках. Его взгляд скользнул по Отабеку, растерянному и полуодетому, затем перешел на кровать, на Юру, который теперь лежал, не стеснялся своей наготы, с бледной, насмешливой улыбкой на губах. — Я… — Терри замер. Его лицо покраснело, потом побледнело. Он видел многое за свою карьеру, но не это. Не Плисецкого, живую легенду, в постели его подопечного накануне финала Кубка Ростелекома. — Доброе утро, — перебил его Юра сладким, ядовитым голосом. — Отабек немного занят. Он освободится через… десять… нет, пятнадцать минут? — Он посмотрел на Отабека вопросительно, как будто спрашивал о погоде. Алтын же стоял, вжавшись в стену. Унижение было тотальным, а запах секса — так и он был пойман не просто в постели с мужчиной, им управлял Плисецкий, человек, которого в Иркутске просто не должно было быть. — Выйдите, — хрипло сказал Отабек тренеру, не глядя на него. — Но разминка… — ВЫЙДИТЕ! — Терри, бормоча что-то невнятное, отступил и захлопнул дверь. — Видишь? Не умер. Мир не перевернулся. Теперь у тебя есть секрет с тренером. Общий грязный маленький секрет сближает. — В наступившей тишине Юра тихо рассмеялся. Отабек повернулся к нему. В его глазах не было больше ни ярости, ни стыда. Была только усталая, бездонная решимость. Он подошел к кровати. — Пятнадцать минут, ты сказал? — Его голос был низким и ровным. Алтын не стал тратить время на сопливые прелюдии, просто проверил тремя пальцами тугость мышц. Юра привычно принимал его, чуть туго, но принимал. Он наклонился, грубо перевернул его на живот и вошел с одной глубокой, выжимающей воздух из легких подачей. — Господи, — вскрикнул Плисецкий с подавленным стоном, вцепившись пальцами в дешевое гостиничное белье. Когда Алтын делал это, внезапно страшно становилось обоим, страшно и жарко. Юра завёлся сразу, как увидел верного, послушного Алтына таким взвинченным. Но больше, чем слова, его возбудили действия, жадные, хаотичные. Молодой мужчина только что получил право на всё, брал его так собственнически. Юра громко стонал, кусал руку Алтына и подавался назад, сам насаживался всё глубже, требуя себе больше прикосновений. Алтын сжимал его соски, иногда бил по бледным ягодицам, выбивал из него всю сучью натуру и в первую очередь получал удовольствие сам, потому что это его территория, потому что это его шлюха. Через четырнадцать с половиной минут Отабек закончил, отошел и направился в душ, не оглядываясь. Юра лежал, не двигаясь, слушая шум воды. Мысль о Саскатуне испарилась, как спирт с кожи. Алтын буквально вытрахал из него всякое желание возвращаться в Канаду. Отабек пошел вниз, в холл гостиницы, где его тренер Терри, бледный как полотно, пил кофе, пытаясь переваривать утреннее открытие. Юра, придя в чувства и чуть поправив причёску, тоже спустился вниз выискивать голубую гвардию Казахстана. Отабек уже куда-то свинтил, а вот его бледный, седой на полголовы тренер все еще пас какого-то мужчину из прессы. Плисецкий тут же прошмыгнул мимо восторженных людей, не скрывая свою величественную улыбку. Он был тут не простым участником, звездой немалой величины. — Пойдемте, — сказал Юра, подойдя к его столику. Терри вздрогнул. Оглядел уже парадную фигуру Плисецкого, темную, отстренную, будто прогулочную, его черное пальто перекинуто через руку, и большего дьявольского шока тренер представить не мог. Юра спустился на землю, разглядывая простых смертных. — Зачем вы здесь, Юрий? — Терри согласился проводить Юру в ледовый скорее из спортивного интереса, чем личного. Тренер отличался собранностью и профессионализмом, просто не мог при всем желании залезть в отношения своего ученика. Но вот узнать причину такого местоположения — почему нет? — Помочь вашему ученику занять призовое место. — Появление Юры Плисецкого на соревнованиях, где он не заявлен, было равно маленькому ядерному взрыву. Шепот пробежал по рядам, потом гул. Сотни голов повернулись. Телекамеры, скучавшие над выступлениями местных надежд, резко развернулись в его сторону. Вспышки затрещали, как автоматные очереди. Он был у себя на родине, в России, где его знала каждая бабушка и каждый школьник. И он пришел не как зритель. Он пришел как хозяин. Плисецкий выбрал место на самых видных центральных трибунах, чтобы его было заметно отовсюду, в том числе и со льда. Уселся, развалившись, с видом римского императора на гладиаторских играх. Терри нервно пристроился рядом, чувствуя себя манекеном, живым щитом, частью декорации. — Вы должны быть в Канаде, но вы в России, как и я в России, когда должен быть в Канаде. У нас с вами общая цель. — Юра улыбнулся в камеру и помахал через весь зал Гоше, что готовился к своему выступлению. — Вообще я тут поддержать друга! — И пусть другом для поддержки был далеко не Гоша, о остальном Юра умолчит. — Ну что, Терри, — громко начал Юра, не обращая внимания на стартующую программу очередного итальянского фигуриста, — объясните мне, пожалуйста, какого черта ваш подопечный до сих пор не может сделать чистый риттбергер? У него что, вестибулярный аппарат как у пьяной балерины? — Тренер покраснел. Камеры приближались, микрофоны ловили каждое слово. Юра знал это. Он играл на публику, но играл так, будто публика — это его личный салон, а все остальные — приглашенные на развлечение гости. Он комментировал все. Каждое падение фигуристов — язвительным вздохом. Каждую удачную дорожку — снисходительным кивком. Он лил гадкие, точные, профессионально убийственные слова, и люди вокруг слушали, зачарованно поддавшись вперед. Потому что это говорил Плисецкий. Он имел на это право. Его мнение с недавних пор было законом. Он превращал соревнования в свой личный разбор полетов, и атмосфера в зале сменилась: теперь главным событием было не то, что происходило на льду, а то, что говорил вот этот парень на трибуне. — Скука, — громко зевнул Юра, когда на лед вышел предпоследний участник. — Они все катают музейные экспонаты. Что это, двойной тулуп? Я в пятнадцать уже закладывал такие углы, от которых у них бы мозг скис. А они тут прыгают свои уютные тройные, как будто готовятся к пенсии. — Терри молчал, сжав кулаки. Он так же, как и Отабек, скрыто ненавидел этого наглого мальчишку, но был парализован его харизмой и статусом. И понимал — любое слово против будет подхвачено прессой и обернется против ученика. Объявили его имя: Отабек Алтын. Юра замолчал. Впервые за весь вечер, слава богу, его рот поганый и зазвездившийся разум остыли. Он не стал наклоняться, не стал делать вид, что внимательно смотрит, только откинулся на спинку сиденья, закинул ногу на ногу. Выражение его лица стало отстраненным, скучающим. Как будто он смотрел не финал домашнего Кубка, а повтор прогноза погоды. Музыка Отабека была тяжелой, яростной, полной внутреннего надрыва. Каждое движение было выстрадано, вырвано из себя. Ему нужно было первое место. Только первое место давало шанс на выход в Финал Гран-При. Он катался не для зрителей. Он катался против того холодного, безразличного взгляда на трибуне. — Видите? Ну и дурачье… Как будто он ломом лёд долбит, а не скользит. Элегантность нулевая. Брутально, да. Спортивно. Но искусство — не про спорт, Терри. Искусство — про то, чтобы этого спорта не было видно вообще. — Юра наблюдал, не моргнув. Когда Отабек чисто приземлил сложный каскад, рядом ахнули. Юра снова закатил глаза. Отабек шел на свой коронный прыжок — четверной сальхов. Он оттолкнулся, взвился в воздух. Вращение было быстрым, собранным. Но в момент приземления лезвие дрогнуло. Чисто, но с помаркой, с некрасивым, спасающим скольжением. Не падение, слава богу, прыжок засчитали. Но и не безупречность. На трибуне Юра тихо, но очень отчетливо фыркнул, издал звук, наполный такого ледяного презрения, что Терри вздрогнул. — Ну вот, — сказал Юра, не отводя глаз от льда, где Отабек, скрывая ярость, вплетался в следующую связку. — Типичный Алтын. Напряжется, выжмет из себя все соки, сделает почти идеально… и в последний момент споткнется о собственную важность. Ему так нужно это первое место, что он его уже потерял. Чувствуете? Он уже проиграл. — Эти слова, сказанные ровным, диагностическим тоном, были страшнее любой злой критики. Они обесценивали не прыжок, они обесценили выдающегося героя своей родины, и толпа проглотила это молча. Потому что, оказывается, Юра понимал всю ценность катания на уровне взрослых, успешно сделавших карьеру. Юра не сказал, но подумал более ужасные вещи. «Твоя попытка бессмысленна, потому что я, наблюдающий, уже вынес тебе приговор». Отабек завершил программу в гробовой, взвинченной тишине, которую сам же и создал своим катанием. Он замер в финальной позе, грудь вздымалась, лицо было искажено не физической усталостью, а тем, что он видел — пустое, скучающее лицо Юры на трибуне, который теперь, самый первый очнувшийся, медленно, с театральной неохотой, начал хлопать. Ровно три раза. Вежливо пробуждая других зрителей сорваться в овации. Его кислое лицо померкло в слезах фанатов и членов сборной. Судьи выставили оценки. Они были высокими. Очень высокими. Но недостаточно для того легкого, небрежного отрыва, на который он рассчитывал. Он оказался первым, но его преимущество было призрачным, хрупким. Это была не победа. Это была отсрочка. — Ну что, Терри, поздравляю вашего бойца с выходом в утешительный турнир. — Пока Отабек, едва кивнув публике, уходил за борт, Юра поднялся с места. Он потянулся, будто только что проснулся. — А теперь извините. У меня в Саскатуне… нет, кажется, уже в Цюрихе… банкет. — сказал Плисецкий громко, на прощание.

***

Шампанское было дешевым и сладким, как компот. Фанерная позолота, запах жареного мяса и дешевой туалетной воды. Отабек стоял у стены с бокалом, который не опустошал. Его золото висело на шее тяжелым, ничтожным грузом. Победа, которая не ощущалась победой. Кислый осадок от взгляда с трибун все еще жёг пищевод. К нему подкатился Гоша, русский парень, занявший здесь второе место. Вечно улыбчивый, немного простоватый, с глазами, полными спортивного братства и наивного любопытства. — Отабек, крутой! — хлопнул его по плечу Гоша. — Ну что, пробился! В финал! Я рад за тебя, честно! Не всем так везёт. — Спасибо, тебя тоже, — буркнул Отабек, отхлебнув газированного пойла. — Слушай, — Гоша понизил голос, огляделся. — Я видел, как Плисецкий сегодня на трибунах сидел. И… я кое-что знаю. Ну, там слухи ходят. Что вы… раньше близко общались. — Отабек медленно повернул к нему голову. Его взгляд был пустым, как дуло. — Что ты хочешь сказать, Гош? — Да ничего! — засуетился тот. — Просто, если ты… ну, если у тебя там чувства к нему остались, то я понимаю! Звезда же, его даже Яков уважает! Но с таким надо уметь. Его же балуют-балуют, а он потом без внимания жить не может. — Отабек почти рассмеялся. Балуют. Внимание. — Ты о чем? — Ну как о чем! — Гоша распахнул глаза. — Романтика! Сюрпризы там всякие! Вот видишь, на столе конфеты в золотых обертках? Возьми пачку, подари. Цветы закажи в его номер. Он же здесь еще, наверное. Пусть знает, что ты о нем думаешь, что он тебе не безразличен! — Это было настолько чудовищно неверно, так далеко от их ужасной, грязной правды, что у Отабека перехватило дыхание. Он посмотрел на этого доброго, глупого простачка, живущего в мире, где чувства решаются конфетами, и почувствовал тошнотворную пропасть между их вселенными. — Гош, — сказал Отабек тихо и очень четко, глядя ему прямо в глаза. — Юре не нужны конфеты. Ему не нужны цветы. Ему даже слова не нужны. — Ну как же… — попытался возразить Гоша. — Ему нужно, — перебил Отабек, и каждое слово падало, как камень, — чтобы его ебали. После каждого хорошего проката. Ему нужно, чтобы его прижали к стене, к полу, к чему угодно, и трахнули до потери пульса. Это — его романтика. Не цветы и конфеты. Гоша замер. Его добродушное лицо сначала покраснело, потом побелело. Он смотрел на Отабека, как на пришельца, только что описавшего химический состав атмосферы на своей родной планете, состоящей из серной кислоты и пепла. В его глазах был ужас, непонимание и какое-то детское омерзение. — Ты… ты шутишь, Юра не такой, — выдавил он. — Нет, такой, — просто сказал Отабек, поставил недопитый бокал на поднос и пошел прочь, оставив Гошу в полном, абсолютном, культурном шоке. Отабек вернулся в номер, чтобы собрать вещи и мысли. Оба были в полном беспорядке. Он бросил сумку на кровать, провел рукой по лицу. Ему нужно было сосредоточиться. Финал Гран-При. Всего через несколько дней. Его шанс. Его месть. Дверь в ванную была приоткрыта. Оттуда шел свет. И пар. И запах вкусного, дорогого геля для душа, которого у Отабека не было и в помине. Он замер, сердце упало в пятки, а потом ударило в виски с новой силой. Из ванной вышел Юра. На нем было только маленькое, черное, откровенно дорогое полотенце на бедрах. Волосы спадали на плечи мокрыми полосами, тело изумительно пахло и отсвечивало розовым от горячей воды. Он выглядел свежим, отдохнувшим, сияющим. Как будто не летал через полконтинента и не унижал его и других фигуристов днем с трибун. — Я думал, ты уже в Цюрихе, — хрипло сказал Отабек. — Сменил рейс, — повторил Юра свою мантру, подходя ближе. Капли воды падали с его ресниц на голые плечи. — Не мог уехать, не попрощавшись как следует с нашим золотым Отабеком. — Он подошел вплотную. Его запах — гель, чистые, легкие ноты его невыносимой беззаботности — ударил в ноздри. — Соберешься завтра. А сейчас… ты же сам сказал Гоше, что мне нужно. После проката. Даже после такого проката. Особенно после такого. — Его пальцы скользнули по ремню на брюках Отабека. Отвращение и желание перемешались в Отабеке в один черный, кипящий ком. Он отступил на шаг, не поддаваясь прикосновению. Подошел к своему рюкзаку, порылся в кармане. Вынул пачку конфет в золотых обертках, которые стащил с банкетного стола почти машинально, под гипнозом слов Гоши. Он протянул их Юре, сжав в ладони так, что фантики затрещали. — На, — бросил он. Это был не подарок. Это был вызов. Последняя попытка что-то изменить. Внести в этот ад хоть каплю условной нормы, того, что Гоша называл «романтикой». Юра посмотрел на смятую пачку. Потом поднял глаза на Отабека. В его бирюзовых глазах не было ни удивления, ни насмешки. Там была… скука. Легкое раздражение, как от назойливого ребенка. — Отабек, — вздохнул он, словно устав объяснять очевидное. — Что за сантименты. У Поповича нахватался, мне такое не надо. — Он выбил пачку из его руки. Конфеты рассыпались по гостиничному ковру, жалкие и ненужные. — Я хочу, чтобы ты сделал то, для чего ты здесь нужен. Ты нужен, чтобы напоминать мне, кто я есть на самом деле. — Он взял руку Отабека и прижал ее к своему голому животу, ниже края полотенца. Он наклонился, его губы почти коснулись уха Отабека, голос стал низким, обещающим и ядовитым. — А во вторник… в финале… я уделаю тебя так, что ты забудешь, как ходить. Это будет наше последнее соревнование. После него тебе понадобится вся твоя ярость. Вся твоя ненависть. Так что копи. Начинай прямо сейчас... И Отабек сдался. Не романтике, не конфетам, не надежде. Он сдался их правде. Грязной, болезненной, единственно возможной. Он толкнул Юру назад, на кровать, и навис над ним, срывая это чертово полотенце. Конфеты хрустели под их весом. Жесты романтики были растоптаны. Юра давит ему на пах, улыбается, чувствуя ответное возбуждение. Алтын шипит, наматывает влажные волосы на кулак, оттягивает голову Юры назад, кусает шею и горло. Пошло, раз за разом целует случайно, толкается бедрами еще в одежде. — Мне будет мало пятнадцати минут, — шепчет в ухо Юры Отабек и целует его острые плечи, оставляет багровые отметины засосов, тянет время, слушает редкие прерывистые стоны Юры. А Плисецкому приятна его грубость, она такая правильная, обещающая болезненное удовольствие, его губы везде — сминают кожу, облизывают, дуют, посылая мурашки. — Не дергайся, а то мне придется связать тебя, — и как же Юру будоражит эта мысль, он снова чуть вздрагивает, когда Отабек наклоняется за презервативами и смазкой. Они нужны были вчера, сегодня он примет его даже без подготовки, шлюха. — Так трахни меня уже, — возмущается Юра, когда Алтын пережимает его запястья над головой, но ничего не делает, только касается его бедер смазкой, не входит даже кончиком пальцев, просто массирует ягодицы. — В этом наши желания схожи, — Алтын наклоняется, почти ложится сверху на Юру, чуть надрачивая себе, входит в него плотно, жестко, привычно, болезненно и терпко. Юре больно, но он не признается, эта боль тупая, но режущая, лицо над ним спокойное, ловящее кайф, будто в первый раз. Тогда в Барселоне у Отабека было точно такое же лицо. — Больше, Алтын, больше, — стонет Юра, когда привыкает, когда вспоминает, как нужно податься навстречу, чтобы стало совсем хорошо. А Алтыну башню рвет окончательно, теснота и тепло внутри Юры плавят мозг, его действия дерганые, он не может поймать нужного темпа. Отабек держит его за худые ляжки, разводит ноги в сторону, старается поймать нужный угол, чтобы стоны Юры стали еще звонче, чтобы было удобно кусать шею Плисецкого. Теперь Алтын вбивается в его тело быстро — всё как просит любовник, его собственные колени саднят, но оргазм перекрывает все его неприятные ощущения, он как волна, как очевидная награда внутри Юры. Изливаясь глубоко внутрь, он не может сдержать удовлетворенного стона. А потом он замирает. Юре, кажется, плохо или очень хорошо, Алтын, так и не поняв, выходит из него и уходит в ванную. Плисецкому оставалась пара минут, чтобы сбежать с его глаз, это он и делает. Не прощаясь, покидает номер, гостиницу и Иркутск.