The reason is you

      Аудитория тонула в послеобеденном полумраке — тяжёлые шторы на окнах были задёрнуты не до конца, и свет, пробивавшийся сквозь щель, падал на кафедру косой золотистой полосой, оставляя остальное пространство в мягком, сонном сумраке. На задних рядах, где обычно никто не сидел, было совсем темно и тихо — только едва слышный гул вентиляции где-то под потолком.       Йеджи выбрала место на пять рядов выше своего обычного. Не из страха — просто сегодня ей хотелось исчезнуть. Стать невидимкой. Не той ледяной королевой, которую знал весь факультет, а просто студенткой, которая пришла послушать лекцию и уйти незамеченной.       Она села с краю, поставила рюкзак на соседний стул, достала конспект и пару ручек. Профессор Смит ещё не пришёл, но аудитория уже наполнялась — студенты разных курсов и факультетов стекались на открытый факультатив по общей химии. Кто-то шёл за дополнительными баллами, кто-то — из искреннего интереса, а кто-то просто потому что в расписании образовалось окно, которое надо было чем-то занять.       Хван смотрела, как рассаживаются люди, и чувствовала странную, непривычную расслабленность. Раньше она сидела на втором ряду, прямо перед профессором, и каждое её движение было рассчитано: прямая спина, внимательный взгляд, идеальный конспект. Сейчас она сидела, откинувшись на спинку стула, и позволяла себе просто... Быть?       Дверь в дальнем конце аудитории открылась, и вошли двое.       Девушка не сразу их заметила — она смотрела в окно, где ветер гнал по небу рваные облака. Но что-то заставило её повернуть голову. Может быть, смех — негромкий, но заразительный. Может быть, шаги — лёгкие, быстрые. А может быть, что-то другое, чему она ещё не знала названия, что заставляло её сердце биться чуть быстрее, когда она видела определённого человека.       Рюджин и Минджон поднимались по ступенькам, выбирая места.       Ким, как всегда, что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, и её голос, хоть и приглушённый, разносился в тишине аудитории.       — ...и я ей говорю: «Если ты ещё раз забудешь формулу, я напишу её тебе на лбу маркером, потому что это уже не смешно!» А она мне: «Минджон, ты такая заботливая». Заботливая! Представляешь?       — Представляю, — Шин улыбалась, и в этой улыбке было что-то такое светлое, что Йеджи на секунду замерла. Она видела эту улыбку раньше — в то утро, когда младшая разговаривала с дедушкой по телефону. Тогда она была тёплой, но какой-то беззащитной. Сейчас она была другой — спокойной, уверенной, почти лёгкой.       Они поднялись на ряд ниже, чем где сидела Хван, и только тогда Рюджин подняла глаза.       Их взгляды встретились.       На секунду — всего на одну короткую, почти незаметную секунду — между ними повисла тишина. Не та напряжённая, враждебная, которая висела месяцами, а другая. Тёплая. Почти неловкая, как бывает, когда встречаешь человека, которого знаешь, но ещё не решил, как к нему относиться.       Старшая не знала, что делать. Она не привыкла к таким встречам. Раньше всё было просто: увидела Шин — надела маску — ушла. Или сказала что-то колкое. Или просто проигнорировала. А сейчас маска не надевалась. Она лежала где-то внутри, смятая и ненужная.       Пока она думала, Рюджин сделала то, чего Йеджи не ожидала. Она улыбнулась.       Не профессиональной, вежливой улыбкой, которую дарят случайным знакомым. И не той нервной, натянутой, которой она улыбалась в первые дни, когда пыталась быть незаметной. А настоящей — открытой, мягкой, чуть застенчивой.       И приподняла руку в лёгком, почти незаметном приветственном жесте.       Хван почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не переворачивается даже — трепещет. Как крылья бабочки, бьющейся о стекло. Она не понимала, что это. Не понимала, почему её сердце вдруг забилось быстрее, почему к щекам прилило тепло, почему она не может отвести взгляд от этой улыбки.       — О, Йеджи-онни!       Минджон, заметившая её, засияла так, будто встретила лучшую подругу. Она помахала рукой — энергично, без стеснения, и её голос прозвучал громче, чем следовало в тишине аудитории.       — Привет, — одними губами произнесла Хван. И, повинуясь какому-то новому, непривычному импульсу, помахала в ответ.       Не сдержанно, как обычно. А легко, почти по-дружески.       Ким что-то шепнула Рюджин, и они стали усаживаться на ряд ниже — прямо перед Хван, чуть левее. Йеджи видела их затылки: растрёпанный пучок Минджон, из которого вечно выбивались пряди, и тёмные, гладко зачёсанные волосы Шин. Рюджин, садясь, мельком обернулась — и снова улыбнулась. На этот раз чуть шире. И старшая поймала себя на том, что улыбается в ответ.       Это было так странно, так непривычно, что она почти испугалась. Быстро опустила взгляд в конспект, сделав вид, что читает. Но строчки плыли перед глазами. Мысли были не здесь. Мысли были там, впереди, где на ряд ниже сидела девушка, которая ещё месяц назад была её врагом, а теперь заставляла её сердце биться быстрее одним лишь взглядом и улыбкой.       Профессор вошёл, сухо поздоровался, начал лекцию. Его скрипучий голос разносился по аудитории, но Йеджи не слышала ни слова. Она смотрела на затылок Рюджин, на то, как та склонилась над конспектом, как её плечи — ещё недавно такие напряжённые, сведённые, будто в ожидании удара — сейчас были расслаблены. На то, как она изредка поворачивалась к Минджон, чтобы обменяться коротким шёпотом или улыбкой.       И с каждым таким движением внутри Хван что-то происходило. Что-то, чему она не могла найти названия. Она знала названия для многих вещей: для формул, для реакций, для катализаторов, для энтальпии и энтропии. Но для этого — не знала.       Она смотрела, как Шин пишет, чуть наклонив голову. Как поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Как улыбается, когда Минджон шепчет ей что-то на ухо.       И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, совершенно необъяснимое.       Вдруг Рюджин обернулась.       Просто так — не потому что её позвали, не потому что что-то случилось. Просто обернулась, будто почувствовала взгляд. Их глаза снова встретились — на секунду, на долю секунды. И в этой секунде Йеджи почувствовала, как земля на мгновение уходит из-под ног.       Младшая улыбнулась — на этот раз чуть робко, с вопросом в глазах: «Всё в порядке?»       И Хван кивнула. Просто кивнула. И улыбнулась в ответ.       Этого было достаточно.       Шин отвернулась к своему конспекту, а Йеджи осталась сидеть на своём месте, глядя в одну точку, и чувствовала, как в груди, там, где раньше была только пустота, разгорается что-то маленькое, тёплое, живое.       Вечер опускался на квартиру 78 медленно, слоями — сначала серым, потом синим, потом почти чёрным. Окно на кухне, выходившее во внутренний двор, отражало только размытые огни соседних окон да бледную полоску света над крышей. В такую погоду хотелось завернуться в одеяло, пить горячее и никуда не выходить.       На кухне было тепло. Черен сидела на своём любимом месте — у окна, спиной к батарее, и держала в руках телефон с открытой заметкой. В заметке была программа Осеннего бала — та самая, которую она составляла последние три недели, переписывала, рвала на части и собирала заново. Сейчас она выглядела как документ, прошедший войну: правки разными цветами, зачёркнутые строчки, стрелочки, пометки на полях вроде «уточнить у Чанбина» и «СРОЧНО НАЙТИ ЗОЛОТУЮ ТКАНЬ». Ли смотрела на всё это с выражением главнокомандующего, который знает, что битва будет выиграна, но ценой потерь.       — Так, — она включила экран поярче, чтобы все видели, хотя никто особенно не смотрел. — Значит, программа такая. В шесть открытие. Я вас умоляю, не опаздывайте, а то я буду стоять у входа как дура. В шесть пятнадцать — приветственное слово. Говорить будет декан, но я попросила, чтобы он был краток, а то в прошлом году он полчаса рассказывал про историю университета. Никому не нужна история университета, когда там стол с закусками стоит.       Она подняла голову, проверяя, слушают ли её. Слушали — или, по крайней мере, делали вид.       Джису сидела за столом, подперев щёку рукой, и медленно помешивала чай. Её поза была расслабленной, но во взгляде читалось то самое спокойное, почти профессиональное внимание, которое она выработала за время волонтёрства. Она слушала, но без напряжения — как слушают друга, а не пациента.       Юна сидела напротив неё, скрестив ноги на стуле. Перед ней лежал учебник по истории языка, открытый на странице с древнеанглийскими местоимениями, но она уже минут десять не смотрела в него — её внимание полностью переключилось на Черен.       — Дальше — выступление студенческого оркестра, — продолжала Ли, водя пальцем по экрану. — Чанбин сказал, что у них там что-то с виолончелью случилось, но это не моя проблема. Я занимаюсь декорациями, а не инструментами. Потом — конкурсы. Кто придумывал конкурсы? Не я. Но они есть, и я должна их объявлять, потому что вызвалась. Потом — танцы. Это самое главное. Не конкурсные, а просто — музыка, свет, всё такое.       — Танцы? — переспросила Чхве. — На университетском балу? Какие танцы? В прошлом году все просто стояли и ели канапе.       — В прошлом году не было меня, — гордо заявила Черен. — И Чанбина. Мы сделали нормальный плейлист, нормальный свет, и если кто-то не будет танцевать, я лично вытащу его на танцпол.       — Это угроза? — уточнила Шин.       — Это обещание.       В этот момент дверь на кухню приоткрылась, и вошла Йеджи. Она была в домашней одежде — свободных штанах и той самой старой футболке, в которой спала. Волосы, всё ещё розовые, были собраны в небрежный хвост — они уже начали немного тускнеть после нескольких помывок, но всё ещё смотрелись... Правильно. На лице не было маски — ни ледяной, ни деловой. Просто спокойное, немного уставшее лицо.       — О, Йеджи! — Ли помахала ей телефоном. — Садись, я как раз рассказываю.       — Я слышала, — старшая прошла к столу, села рядом с Джису. — Ты говорила про виолончель.       — Про виолончель я уже закончила. Сейчас я говорю про танцы.       Хван кивнула, принимая информацию без видимого энтузиазма. Чхве подвинула к ней чашку — налила заранее, зная, что подруга придёт. Йеджи взяла чашку, сделала глоток. Чай был травяной — ромашка с мятой — и почему-то именно это маленькое, незначительное действие вдруг напомнило ей о том, как она сидела в этой же кухне несколько недель назад, пила воду, смотрела в стену и ненавидела всё вокруг. А сейчас — чай. Тёплый. Налитый для неё.       Черен тем временем продолжала:       — Короче, программа скучная, но бал — это не программа. Бал — это атмосфера. А атмосферу делаем мы. Звёзды на заднике, свет, музыка. Я вам говорю: будет красиво.       — Я тебе верю, — сказала Джису. — Ты, когда за что-то берёшься, всегда делаешь красиво.       Ли на секунду замерла, не ожидавшая такого искреннего комплимента, но быстро взяла себя в руки и кивнула с деловым видом.       — Разумеется.       Дверь на кухню открылась снова, и вошла Рюджин.       Она была в своей любимой толстовке — той самой, поношенной, с длинными рукавами, в которые можно было спрятать руки. Волосы, влажные после душа, рассыпались по плечам. На лице не было обычной тревоги — скорее спокойная, чуть усталая расслабленность.       — Всем привет, — сказала она, проходя к столу. — О чём речь?       — О бале, — Юна подвинулась, освобождая ей место. — Черен говорит, что заставит всех танцевать.       — Это правда, — подтвердила Ли. — Садись, я как раз заканчиваю.       Шин села рядом с младшей, положила руки на стол. Йеджи, сидевшая напротив, мельком взглянула на неё — и снова почувствовала тот самый странный, непривычный трепет где-то в груди. Она быстро отвела взгляд в свою чашку.       Черен дорассказала — про то, во сколько закрывается зал, когда последний танец, кто отвечает за уборку потом. Это была не она, и это главное. Когда она закончила, на кухне повисла короткая, уютная тишина.       И тогда заговорила Юна.       — Кстати! — она вдруг оживилась, выпрямилась на стуле. — Вы слышали про вечеринку? После бала? Ну, не сразу после, а на следующий день. В пятницу.       Все посмотрели на неё.       — Какую вечеринку? — спросила Ли, и в её голосе было столько недоверия, будто младшая только что сообщила о существовании единорогов.       — Ну, в пятницу, — повторила Шин, не понимая, почему это вызывает такое удивление. — Где-то за кампусом. Кто-то устраивает. Богач какой-то. Снимает целый дом и приглашает всех. Ну, не всех, а тех, кто хочет.       Она сказала это так буднично, будто сообщала о расписании пар на завтра.       — И откуда ты это знаешь? — Черен прищурилась.       — Все знают, — Юна пожала плечами. — У нас на курсе уже неделю обсуждают. Я думала, вы тоже знаете.       — Я не знаю, — сказала Ли с таким видом, будто это было личное оскорбление. — Я, которая знает всё, что происходит в этом университете, не знаю про вечеринку. Как это возможно?       — Я слышала, — вдруг сказала Рюджин.       Все повернулись к ней. Она чуть смутилась, но продолжила:       — Минджон рассказывала. Говорила, что какой-то парень с факультета бизнеса устраивает. У него родители вроде за границей, дом пустует, вот он и решил... Ну, прославиться, наверное.       — И ты молчала? — возмутилась Черен.       — Я думала, ты знаешь, — девушка подняла руки в примирительном жесте. — Ты же всегда всё знаешь.       — Все думают, что я всё знаю, а я, оказывается, ничего не знаю! — Ли драматично откинулась на спинку стула. — Это заговор. Вы все сговорились.       — Я тоже слышала, — спокойно добавила Джису.       Черен резко повернулась к ней.       — Ты? Откуда?       — На волонтёрстве, — Чхве отпила чай. — Один парень рассказывал, что его сосед по комнате помогает с организацией. Я не придала значения.       — Не придала значения? — Ли схватилась за голову. — Вечеринка. В доме. С алкоголем. С музыкой. С танцами. Ты слышала об этом и не придала значения?       — Ты же знаешь, я не особо люблю такие мероприятия, — Джису пожала плечами.       — А я люблю! — Черен перевела взгляд на Хван, ища хоть какую-то поддержку. — Йеджи, ты тоже не знала?       Старшая подняла голову от чашки.       — Нет.       — Вот! — девушка ткнула в неё пальцем, как в последнего свидетеля истины. — Йеджи тоже не знала. Мы с Йеджи — последние нормальные люди в этой квартире.       Хван мягко усмехнулась — едва заметно, уголками губ.       — Я теперь вообще мало что знаю, — сказала она. — Все новости получаю только от вас. Мой курс... Ну, ты знаешь.       Она не договорила, но никто и не требовал продолжения. Все прекрасно знали, что происходило с репутацией Йеджи после слухов, распущенных Хёнджином. Знали, что однокурсники шепчутся за её спиной, что она стала изгоем на собственном факультете. И знали, что единственный источник информации для неё теперь — эти стены и эти люди.       На кухне повисла короткая тишина — не неловкая, а скорее сочувственная. Джису чуть ближе подвинула к Хван чашку, будто это могло помочь. Черен перестала жестикулировать и положила телефон на стол. Рюджин посмотрела на старшую долгим, тёплым взглядом — тем самым, от которого у Йеджи теперь начинало что-то трепетать внутри.       Юна нарушила молчание первой:       — Надо обязательно пойти.       — Надо, — тут же согласилась Ли, возвращаясь к жизни. — Я уже в деле. Это будет отличная разрядка после бала. Мы три недели готовились, мы заслужили отдых.       — Это будет не отдых, а головная боль с утра, — заметила Чхве.       — Значит, головная боль, — Черен отмахнулась. — Ты идёшь.       — Я не говорила, что не иду, — Джису закатила глаза, но в этом жесте не было настоящего сопротивления. — Я сказала, что будет головная боль. Это разные вещи.       — Значит, ты идёшь! — объявила Ли и повернулась к Шин. — Рю?       Девушка заколебалась. Она всё ещё не привыкла к большим мероприятиям, к шуму, к еде и напиткам, к необходимости быть среди людей и делать вид, что всё нормально. Но она вспомнила, как Минджон уже уговаривала её — вчера, после пары, когда рассказывала, какие там будут коктейли и музыка. Как Джимин смеялась и говорила, что они обязательно пойдут вместе с Эри и Ичжоу. Как Эри сказала: «Ты должна увидеть этот дом, он как из кино».       — Я пойду, — сказала она. — Минджон меня уже уговорила. И её соседки тоже идут.       — Отлично! — Черен хлопнула в ладоши и перевела взгляд на последнюю оставшуюся.       Йеджи покачала головой.       — Я не пойду.       — Что? Почему?       — Потому что я не хожу на вечеринки, — сказала Хван ровным голосом. — Я никогда не ходила. Даже раньше, когда... — она запнулась, подбирая слова, — когда всё было нормально.       — Вот именно, — Джису поставила чашку на стол. — Ты не ходила. А теперь пойдёшь.       — Я не...       — Йеджи, — Чхве повернулась к ней всем корпусом, и в её голосе появилась та самая мягкая, но несгибаемая настойчивость, которая была ей свойственна. — Послушай. Слухи о тебе уже ходят. Они были до того, как ты перекрасилась. Они были после. Они будут всегда. Если ты будешь прятаться, они решат, что ты боишься. Если ты придёшь — они увидят тебя. Не ту Йеджи, про которую сплетничают, а тебя. Живую. Настоящую. С друзьями.       — С нами, — добавила Юна.       — С нами, — подтвердила Черен.       — С нами, — прошептала Рюджин.       Хван перевела взгляд с одного лица на другое. Ли — решительная, готовая встать и пойти прямо сейчас. Джису — спокойная, но твёрдая. Юна — с горящими глазами, уже представляющая, как они туда идут все вместе. И Рюджин — та, чьё присутствие вдруг стало самым важным. Рюджин смотрела на неё с мягкой, ободряющей улыбкой, и в этом взгляде было столько всего, что у Йеджи перехватило дыхание.       — Я... — она вздохнула, опустила взгляд в свою чашку. Чай уже почти остыл. — Я даже не знаю, что надеть.       Черен фыркнула:       — Это вообще не проблема! У меня половина шкафа — вещи, которые я ни разу не надевала. Юна — мастер по аксессуарам. Джису подберёт тебе всё, что нужно. Да ты хоть в пижаме иди, мы тебя прикроем, никто не заметит.       Хван подняла голову. Смотрела на них — на эту странную, разношёрстную компанию, которая стала её единственным убежищем. И вдруг почувствовала, как внутри, там, где была пустота, разливается что-то теплое. Что-то, похожее на благодарность. Или на надежду. Или на то и другое сразу.       — Хорошо, — сказала она. — Я пойду.       По кухне пронеслась волна ликования. Ли издала победный вопль, Юна захлопала в ладоши, Чхве приподняла уголки губ, а Рюджин — Рюджин посмотрела на неё с такой тёплой, искренней улыбкой, что у Йеджи снова забилось сердце где-то не там, где положено.       — Нас будет целая компания, — сказала Черен, снова хватая телефон. — Я напишу Чанбину. И Феликсу. И девочкам, которых я знаю. Это будет легендарно.       — Ты каждой вечеринке говоришь, что она будет легендарной, — заметила Джису.       — И каждая такой и становится, — парировала Ли.       Юна засмеялась. Рюджин улыбнулась, опустив глаза. Старшая сидела, обхватив чашку ладонями, и чувствовала, как внутри, помимо воли, зарождается что-то, чего она не позволяла себе чувствовать уже очень давно.       Предвкушение.       Они ещё долго сидели на кухне — обсуждали, кто во сколько пойдёт, кто что наденет, кто знает дорогу. За окном стемнело окончательно, на кухне горел тёплый свет, и в этом свете, среди голосов и смеха, пять девушек были просто собой. Не прячась за масками хотя бы один вечер.       Ночь накрыла квартирку плотной, густой тишиной — той, что бывает только глубокой ночью, когда даже город за окнами затихает, устав от дневного шума. Холодильник на кухне гудел ровно, монотонно. Ветер изредка бросал в окно горсти дождевых капель — они ударялись о стекло с тихим, дробным звуком и скатывались вниз, оставляя мокрые дорожки. Больше ни звука.       Йеджи не спала.       Она лежала на спине, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке. Сон не шёл уже часа два. Мысли, как назло, крутились вокруг сегодняшнего вечера: разговор на кухне, предстоящий бал, вечеринка, на которую она согласилась пойти. И Рюджин. Рюджин, которая сидела напротив и улыбалась ей — не холодно, не насмешливо, а так, будто они были не врагами, а... Она не знала, как это назвать. «Друзьями» казалось слишком простым. «Кем-то другим» — слишком сложным.       Она повернулась на бок и посмотрела на кровать напротив.       Одеяло было откинуто. Шин не было.       Хван нахмурилась. Часы на тумбочке показывали 02:17. Поздно. Или рано. С какой стороны посмотреть. Она приподнялась на локте, всмотрелась в темноту — кровать Рюджин была пуста, подушка сбита, одеяло свешивалось на пол. Может быть, просто в туалет вышла. Может быть, воды попить. Может быть, ничего страшного.       Она снова легла, закрыла глаза, попыталась уснуть. Но что-то не давало. Какое-то смутное, неопределённое беспокойство, которое она не могла ни объяснить, ни прогнать. Слишком хорошо она помнила тот день — обморок, побелевшее лицо, безвольное тело на диване. Слишком хорошо она помнила цифры на экране: 125, 95, 180.       Прошло пять минут. Десять. Младшая не возвращалась. Из туалета не доносилось ни звука — ни шума воды, ни шагов.       Йеджи встала.       Ноги сами понесли её к двери. Она вышла в коридор — темно, только слабая полоска света пробивалась из кухни. Значит, там. Она пошла на этот свет, и с каждым шагом беспокойство становилось сильнее.       Дверь на кухню была приоткрыта. Хван толкнула её и замерла на пороге.       На кухне горел свет — не верхний, резкий, а тёплый, от лампы над плитой. В этом приглушённом, желтоватом свете Рюджин сидела на полу.       Не на стуле — на полу, привалившись спиной к холодильнику. Колени поджаты к груди, волосы растрёпаны, лицо мокрое — то ли от слёз, то ли от чего-то ещё, непонятно. В одной руке она держала банку арахисовой пасты, из которой ела прямо ложкой — жадно, быстро, почти не жуя. Вокруг неё, на полу, валялись обёртки, пустые упаковки, надорванный пакет с печеньем, початая буханка хлеба, коробка из-под хлопьев, которую кто-то оставил на столе, а она, видимо, схватила, даже не думая.       Она ела. Нет — она поглощала. Всё подряд. Вредное, невредное — не имело значения. Сладкое печенье и солёные крекеры, хлеб, на который она щедро намазывала пасту, хлопья, которые горстями отправляла в рот, даже не заливая молоком. Она не останавливалась. Она не могла остановиться.       Старшая смотрела на это, и её мозг отказывался обрабатывать увиденное. Та самая Рюджин, которая голодала неделями. Которая считала каждую калорию. Которая пила только травяной чай и падала в обмороки от истощения. Которая вчера утром с трудом съела половину тоста. Та самая Шин сейчас сидела на полу и ела всё, до чего могла дотянуться, и по её щекам текли слёзы.       — Рюджин? — голос Хван прозвучал тихо, неуверенно. Она сама не ожидала, что он будет таким.       Шин вздрогнула, подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, а в них — целая буря: стыд, страх, отчаяние и что-то ещё, чему Йеджи не знала названия. Что-то похожее на немую мольбу.       — Не смотри, — прошептала младшая. Голос был хриплым, сломанным. — Пожалуйста, не смотри.       Но девушка не могла отвести взгляд. Она стояла в дверях, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Это было страшнее, чем та ночь в ванной. Страшнее, чем обморок. Потому что тогда Рюджин была жертвой — тихой, пассивной, умирающей от голода. А сейчас она была на первый взгляд разрушителем — и разрушала она себя сама, сознательно, яростно, будто пытаясь что-то заглушить.       — Что ты делаешь? — спросила Хван. Глупый вопрос. Она видела, что та делает. Но слова вырвались сами.       — Я не знаю! — Шин всхлипнула, и ложка с арахисовой пастой выпала у неё из рук, звякнув о кафель. — Я не знаю, что я делаю! Я просто... Я не могу... Я пыталась, я правда пыталась есть нормально, но это... Это сильнее меня! Оно всегда сильнее!       Она замолчала, закрыла лицо руками. Плечи её затряслись от беззвучных рыданий. Йеджи смотрела на неё — на эту сломанную, отчаявшуюся девушку, которая ещё сегодня днём улыбалась ей на факультативе и выглядела почти счастливой. И чувствовала, как внутри, под слоями собственной боли и усталости, поднимается что-то новое, незнакомое. Не жалость. Не презрение. А странное, щемящее желание — помочь. Защитить. Сделать хоть что-то.       Но она не знала, что делать.       Она, Хван Йеджи, которая привыкла всё контролировать — свои оценки, свою внешность, свои эмоции, — стояла сейчас в дверях кухни и не имела ни малейшего понятия, как помочь человеку, который тонет у неё на глазах. Это было не уравнение. Не задача по химии. У этого не было алгоритма, не было формулы, которую можно выучить. Это была живая, дышащая, кровоточащая боль, и она не поддавалась контролю.       «Что бы сделала Джису?» — мелькнула мысль. Чхве бы села рядом, взяла за руку, сказала что-то правильное. Но Йеджи была не Джису. Она была собой — неуклюжей, не умеющей выражать чувства, привыкшей решать проблемы холодным умом, а не сердцем.       Но она помнила. Помнила ту ночь в ванной. Как Рюджин не читала нотаций, не задавала вопросов, не требовала объяснений. Просто взяла её руку и перевязала. Без слов. Без осуждения. Без «как ты могла».       И сейчас, глядя на младшую, сидящую на полу в окружении пустых упаковок, Хван вдруг поняла, что слова не нужны. Что-то, что сделала для неё Рюджин той ночью, она может сделать сейчас.       Она медленно, осторожно подошла к ней. Не быстро, не резко — как подходят к раненому зверю, боясь спугнуть. Опустилась на корточки рядом. Шин всё ещё прятала лицо в ладонях, её плечи вздрагивали.       Первым делом Йеджи мягко, но настойчиво забрала у неё банку с арахисовой пастой. Пальцы коснулись пальцев — холодных, дрожащих. Она отставила банку на стол, подальше. Потом собрала с пола всё, что валялось — обёртки, пустые упаковки, крошки. Сложила в пакет, завязала и убрала в мусорное ведро. Рюджин наблюдала за ней сквозь пальцы — молча, испуганно, будто ожидая крика или упрёков.       Но старшая не кричала. Она молча убирала следы катастрофы, пока пол не стал чистым. Потом подошла к чайнику, нажала кнопку. Чайник зашумел — обычный, бытовой звук, который в этой тишине показался почти успокаивающим.       Она достала чистую кружку, бросила пакетик ромашкового чая — того самого, который всегда пила Джису, когда нервничала. Залила кипятком. Поставила кружку на стол, рядом с тем местом, где сидела Рюджин.       Потом открыла шкаф, достала чистую тряпку, намочила холодной водой. Вернулась к Шин, опустилась на колени и осторожно, почти невесомо начала вытирать её лицо. Сначала лоб. Потом щёки — мокрые, солёные от слёз. Потом губы, на которых остались крошки. Движения были неуклюжими, непривычными — она никогда ни за кем так не ухаживала, никогда не позволяла себе такой нежности. Но сейчас это казалось единственно правильным.       Рюджин замерла. Она перестала плакать. Просто сидела, прижавшись спиной к холодильнику, и смотрела на Йеджи широко распахнутыми, изумлёнными глазами.       — Зачем ты... — прошептала она.       — Не знаю, — честно ответила Хван. — Просто... Ты сделала это для меня. Той ночью. Я не забыла.       Шин смотрела на неё, и в её глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, начало проступать что-то другое. Удивление? Благодарность. И — может быть, крошечная искра надежды.       — Это другое, — сказала она. — Там была кровь. А тут... Это просто еда. Это глупо. Я глупая.       — Это не глупо, — Йеджи покачала головой. — Ты не глупая. Ты... Ты борешься. Я вижу.       — Я проигрываю.       — Иногда кажется, что проигрываешь, — старшая отложила тряпку в сторону и села на пол рядом с Рюджин, привалившись спиной к тому же холодильнику. Их плечи почти соприкасались. — Но это не навсегда. Это... Как волна. Накрывает. Но потом отступает.       Шин повернула голову, посмотрела на неё.       — Откуда ты знаешь?       И тогда Хван сделала то, чего не делала никогда. То, что было для неё самым страшным — страшнее любой лекции, любого экзамена, любого разговора с отцом. Она сказала правду. О себе.       — Потому что у меня тоже так, — сказала она. Голос был тихим, почти шёпотом. — Не с едой. С... другим. Ты видела.       Она покосилась на своё запястье, всё ещё замотанное бинтом. Рюджин проследила за её взглядом.       — Я не говорю, что это то же самое, — продолжала Йеджи. — Но я знаю, как это — когда внутри темно. Когда ты пытаешься контролировать хоть что-то, потому что всё остальное не контролируется. Когда ты думаешь, что если сделаешь себе больно — станет легче. Или если съешь всё подряд — заглушишь то, что внутри. Но это не помогает. Не навсегда.       Шин молчала. Её плечи перестали дрожать. Она смотрела на Йеджи с таким выражением, какого та никогда у неё не видела — будто увидела человека впервые. Не врага. Не соседку. Не обузу. А кого-то, кто понимает.       — Тебе тоже страшно? — спросила Рюджин.       — Каждый день, — честно сказала девушка. — Каждую ночь. Я просыпаюсь и боюсь, что сегодня сорвусь. Что возьму эту чёртову точилку и сделаю это снова. Иногда я срываюсь. Но потом... Потом я вспоминаю, что есть люди, которые меня ценят. И что я пообещала самой себе постараться хотя бы ради них.       Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Слова были трудными, они застревали в горле. Но они были правдой.       Шин медленно, неуверенно протянула руку и накрыла пальцы Йеджи своими. Ладонь была всё ещё холодной, но уже не дрожала так сильно.       — Я сорвалась, — прошептала она. — Я пыталась есть нормально. Правда. Но потом пришла смс от мамы. Она написала, что Минсу получил награду. Что он такой молодец. А про меня даже не спросила.       — Мне жаль.       — Мне тоже, — Рюджин сжала её пальцы чуть крепче. — За тебя. За твоего отца. За всё.       Они сидели на полу кухни, привалившись к холодильнику, и держались за руки. Между ними стояла кружка с остывающим чаем. За окном шёл дождь. На столе, там, куда Хван убрала банку с арахисовой пастой, лежало чистое полотенце.       — Знаешь, — тихо сказала Хван, глядя куда-то в стену, — когда я увидела тебя сегодня... Я испугалась. Не тебя. А за тебя.       Младшая повернула голову, посмотрела на неё.       — Я думала: «Что мне делать? Я не умею. Я не знаю, как помогать». — Йеджи усмехнулась — криво, невесело. — Я всю жизнь училась быть лучшей. Но никто не учил меня, как быть рядом, когда кому-то плохо.       — Ты справилась, — сказала Рюджин. — Ты здесь.       Хван повернулась к ней. Их лица оказались совсем близко — ближе, чем когда-либо за все эти недели. Она видела покрасневшие глаза Шин, мокрые ресницы, бледные губы. И что-то внутри неё сжалось — не от страха, не от холода, а от совершенно нового, пугающего чувства, которому она ещё не могла дать имя.       — Ты тоже, — ответила она. — Той ночью. Ты тоже была здесь.       Шин слабо улыбнулась.       — Мы обе здесь, — сказала она. — Две дуры. Сидим на полу в два часа ночи.       — Три, — поправила старшая, бросив взгляд на часы.       — Три, — согласилась девушка.       Они замолчали. Тишина была не тяжёлой, а почти уютной. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось.       — Давай, — сказала Йеджи, поднимаясь. Она протянула Рюджин руку — теперь уже уверенно, без колебаний. — Чай остыл. Надо идти спать.       Шин взяла её руку, поднялась. Ноги слегка дрожали, но она устояла.       — Спасибо, — сказала она. — За то, что пришла. За то, что не испугалась.       — Я испугалась, — честно сказала Хван. — Но я рада, что пришла.       Они постояли ещё секунду, не разжимая рук. Потом отпустили. Выключили свет, вышли в коридор.       У двери в комнату Йеджи остановилась, обернулась. Рюджин стояла рядом — всё ещё бледная, растрёпанная, но уже не такая потерянная.       — Если завтра будет трудно, — сказала Хван, — разбуди меня. Я... Я постараюсь помочь.       — Хорошо, — кивнула Рюджин. — Ты тоже. Если что — буди.       Они зашли в комнату. За окном пошёл новый дождь — тихий, спокойный, убаюкивающий. Старшая легла на свою кровать, укрылась одеялом. Шин — на свою. Но прежде чем закрыть глаза, она посмотрела на Йеджи и сказала в темноту:       — Я рада, что ты здесь.       Хван не ответила сразу. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце бьётся ровно, спокойно — впервые за долгое время.       — Я тоже, — сказала она наконец. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи. — Рюджин улыбнулась уголком губ и наконец-то закрыла глаза.       Утро четверга ворвалось в общежитие не солнечным светом — за окном по-прежнему висела сероватая, типично лондонская дымка, — а голосом Черен. Где-то в коридоре она кричала что-то про бал, про время, про то, что все должны быть готовы к шести, и про какую-то ленту, которую она забыла в гостиной и которую нужно обязательно захватить.       Дверь в комнату Йеджи и Рюджин чуть приоткрылась, когда Ли пробегала мимо, и сквозь щель донёсся обрывок её монолога:       — ...и если кто-то опоздает, я лично приду и притащу! В шесть! Слышите? В шесть!       Хван, сидевшая на своей кровати с планшетом, подняла голову, проводила взглядом закрывшуюся дверь и тихо усмехнулась. Кажется, у вселенной не было шансов против Черен.       Она потянулась, разминая затёкшие за ночь плечи, и скосила глаза на другую половину комнаты.       Шин встала раньше неё — Йеджи слышала, как она поднялась ещё до криков Ли, судя по скрипу старого матраса и тихим шагам в ванную. Сейчас на её кровати лежало аккуратно сложенное одеяло, подушка была взбита, а на тумбочке стояла пустая кружка из-под чая — значит, она уже успела сходить на кухню.       Девушка встала, переоделась в дневную одежду, поправила волосы — розовый цвет уже начал тускнеть, как она и ожидала, но всё ещё держался. Она поймала своё отражение в зеркале и на секунду задержалась: лицо было бледным, под глазами тени — последствия почти бессонной ночи, — но во взгляде было что-то новое. Не пустота. Не холод. А какая-то тихая, спокойная ожидательность.       Она вышла на кухню.       Там уже горел свет. За столом сидела Шин. Перед ней стояла тарелка: тост с яйцом, йогурт, несколько долек яблока. Она ела. Не пряталась, не напрягалась — просто сидела и завтракала, медленно, спокойно, откусывая от тоста и глядя в окно. Обычный завтрак. Обычное утро. Для кого-то — рутина. Для неё — маленькая победа.       Тут же, напротив неё, сидела Джису со своей кружкой кофе и тарелкой с овсянкой. Она тоже завтракала, но в её случае это было скорее данью привычке — Чхве всегда ела по утрам, даже когда не хотелось, потому что говорила, что без завтрака мозг отказывается работать. Сейчас она медленно помешивала кашу, глядя в телефон, и её лицо было спокойным, почти безмятежным.       Хван вошла, и обе подняли головы.       — Доброе утро, — сказала Рюджин, и её голос прозвучал легко, без напряжения.       — Доброе, — кивнула Джису, отрываясь от телефона.       — Доброе, — ответила Йеджи, проходя к кофемашине.       Она налила себе кофе — не травяной чай, не воду, а нормальный, крепкий кофе, потому что сегодня ей это было нужно. Отпила глоток. Кофе был горячим, чуть горьковатым, и тепло разлилось по телу приятной волной.       Она повернулась и оперлась спиной о столешницу, держа кружку в руках. Перед ней, за столом, сидели две девушки, которые завтракали. Две девушки, которые за последние недели стали ей ближе, чем кто-либо за последние годы. Соседки. Друзья. Те, кто не отвернулся, когда она была в своём худшем состоянии.       Младшая откусила от тоста. Прожевала. Потянулась за йогуртом. Её движения были спокойными, размеренными — ничего похожего на ту лихорадочную жадность, которую Хван видела ночью на кухне. Это был не срыв — это было восстановление. Маленький, хрупкий, но реальный шаг к нормальности.       Джису что-то пробормотала себе под нос, читая сообщение на телефоне, и отправила в рот ложку каши. Потом подняла глаза на Йеджи:       — Ты чего стоишь? Садись.       — Сейчас, — старшая кивнула, но не двинулась с места.       Она смотрела на Шин, которая макнула дольку яблока в йогурт — по-детски, почти забавно — и отправила в рот. Потом посмотрела на Чхве, которая с невозмутимым видом доедала кашу и параллельно писала кому-то ответ. На то, как они сидели рядом — спокойно, буднично, как давние подруги.       И вдруг она поймала себя на том, что улыбается. Не специально — улыбка появилась сама собой, без контроля. Лёгкая, едва заметная, тёплая. Она не знала, почему. Может быть, потому что Рюджин сегодня ела. Может быть, потому что Джису сидела рядом с ней и создавала то самое ощущение нормальности, которым так славилась. Может быть, потому что вчера Черен орала на всю квартиру про бал, а сегодня продолжит это делать. Может быть, потому что всё это вместе было просто — жизнью. Той самой, которую она когда-то считала недоступной.       — Что? — спросила Шин, заметив её взгляд. — У меня что-то на лице?       — Нет, — Йеджи покачала головой, и улыбка стала чуть шире. — Просто... Ничего. Завтракай.       Рюджин посмотрела на неё с лёгким удивлением, но не стала допытываться. Просто кивнула и вернулась к своему тосту.       Хван допила кофе, поставила кружку в раковину, взяла рюкзак — скоро первая пара. Она уже собиралась выйти, когда в коридоре послышались быстрые шаги, и на кухню влетела Юна.       Она была в своём обычном утреннем состоянии — немного взлохмаченная, с рюкзаком, закинутым на одно плечо, и с таким видом, будто она уже прожила целый день, хотя часы показывали только начало девятого.       — Всем привет! — выпалила младшая, бросая рюкзак на свободный стул. — Вы не представляете, что сейчас было!       — Что? — спросила Джису, отрываясь от телефона.       — Бетти, — Юна сделала большие глаза, — моя одногруппница, да? Которая вечно всё забывает? Она сегодня забыла не только конспект, но и сменку. На физкультуру. Пришлось идти в кроссовках, которые стояли в шкафчике с прошлого семестра. Они были в паутине! Паутина, представляете?!       — Паутина — это серьёзно, — кивнула Чхве с таким невозмутимым видом, что Рюджин прыснула со смеху.       — Это ещё не всё! — Юна уже размахивала руками, входя в роль заправского рассказчика. — Профессор сказал, что мы будем играть в волейбол. А Бетти в этих кроссовках не могла нормально бегать — они ей на два размера велики! И она, вот честное слово, бежала за мячом, а кроссовки остались на месте. Она сама упала, а кроссовки — нет. Стояли. Как памятник.       Рюджин засмеялась в голос — негромко, но искренне. Джису улыбнулась, качая головой. Йеджи, которая уже стояла в дверях, обернулась и тоже улыбнулась — не сдержалась.       — А потом, — Юна подняла палец, требуя тишины, — она попыталась их надеть обратно, сидя на полу спортзала, и в этот момент мяч, который никто не поймал, прилетел прямо ей в голову. Она даже не обиделась. Сказала: «Ну, хоть не в лицо». Вот это характер, я считаю.       — Легендарно, — сказала Рюджин, всё ещё смеясь.       — Абсолютно, — согласилась Чхве. — Передай Бетти, что она мой герой.       — Передам! — Юна налила себе сок, сделала глоток, и её взгляд упал на тарелку Рюджин. — О, ты завтракаешь?       — Да, — Рюджин чуть смутилась, но голос не дрогнул. — Сегодня... Решила поесть перед парами.       — Отлично! — Шин просияла так, будто ей сообщили о выигрыше в лотерею. — Я всегда говорила, что завтрак — это важно. Мне бабушка говорила: «Кто не завтракает, тот не живёт, а существует». Правда, она ещё говорила, что манная каша — это лекарство от всех болезней, но тут я с ней не согласна.       — Манная каша — это действительно спорно, — заметила Джису.       — Вот! — Юна ткнула пальцем в её сторону. — Джису-онни меня понимает.       Хван, стоя в дверях, слушала эту перепалку — лёгкую, ни о чём, обычную утреннюю болтовню — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не жаркое, не обжигающее, а такое, какое бывает, когда пьёшь горячий чай холодным утром.       Она перевела взгляд на Рюджин. Та сидела, подперев щёку рукой, и слушала младшую с той самой улыбкой, которая делала её лицо удивительно мягким. На тарелке перед ней оставалось совсем немного — почти всё съедено.       Йеджи заметила это и вдруг почувствовала, как что-то внутри неё — что-то, что она привыкла держать под замком, — тихо, но настойчиво радуется. Не за себя. За неё.       Шин, будто почувствовав её взгляд, повернулась. Их глаза встретились — на секунду, на долю секунды. И в этот момент в кухне, полной голосов и смеха, между ними произошёл безмолвный разговор.       «Видишь? Я справляюсь».       «Вижу. Я рада».       Ни одного слова не было сказано вслух. Но обе поняли.       Хван опустила взгляд, поправила лямку рюкзака и вышла из кухни.       В коридоре она прислонилась к стене, глубоко вздохнула. Где-то в глубине квартиры снова раздался голос Черен — она, кажется, уже вернулась с утренней пробежки и теперь кричала из ванной: «Кто взял моё полотенце?! У меня через час пара, а я не могу найти полотенце!»       — Это не я! — раздался голос Юны с кухни.       — И не я! — добавила Джису.       — И не я, — тихо сказала Рюджин, но её голос потонул в новом вопле Черен.       Хван улыбнулась — на этот раз шире, почти весело — и пошла к выходу. Сегодня был день бала. Сегодня вечером они все пойдут туда вместе. И она, Хван Йеджи, пойдёт. Не одна. С ними.       И, может быть, впервые за долгое время, она действительно ждала этого вечера.       Вечер опускался на университет мягко, почти незаметно — солнце ещё не село, но уже окрасило шпили главного корпуса в золотисто-розовый, и длинные тени от старых дубов ложились на аллеи косыми полосами. В воздухе пахло осенью — влажной землёй, опавшей листвой и откуда-то издалека, кажется, костром. Или, может быть, просто показалось.       Рюджин и Йеджи шли вместе. Они вышли из общежития в половине шестого, и весь путь до актового зала проделали бок о бок — не держась за руки, не разговаривая особенно много, но в самом их молчании было что-то все ещё непривычное. Не холодное, а тёплое.       Шин надела своё единственное платье — тёмно-синее, простое, но сидевшее на ней удивительно хорошо. Старшая, увидев её перед выходом, на секунду замерла в дверях и ничего не сказала — но что-то в её взгляде изменилось. Рюджин не заметила: она в этот момент пыталась застегнуть браслет на запястье, и непослушная застёжка никак не поддавалась. В итоге помогла Хван — молча подошла, взяла её руку, застегнула. Девушка тихо сказала «спасибо», и они вышли.       Сама Йеджи надела тёмные брюки и светлую блузу — без излишеств, но с тем самым чувством стиля, которое у неё было врождённым. На запястье, поверх белого бинта, она завязала тонкий шёлковый платок — не для того, чтобы спрятать, а чтобы... Она сама не знала, зачем. Может быть, чтобы напомнить себе, что бинт — это не навсегда.       Они дошли до актового зала, когда небо уже начало темнеть по-настоящему.       У входа горели фонари — их свет отражался в мокром после недавнего дождя асфальте, создавая иллюзию, что земля усыпана золотыми монетами. Студенты стекались к дверям со всех сторон — кто-то в парадных костюмах, кто-то в коктейльных платьях, кто-то просто в своей лучшей повседневной одежде. Слышался смех, обрывки разговоров, кто-то окликал знакомых, кто-то фотографировался на фоне украшенного входа — Ли со своей командой развесили гирлянды из золотых листьев над дверьми, и теперь они мерцали в свете фонарей, создавая ощущение сказки.       — Ого, — выдохнула Рюджин, останавливаясь, чтобы разглядеть гирлянды. — Это всё Черен делала?       — Похоже на то, — Йеджи тоже подняла голову. — У неё талант.       — У неё мания величия, — раздался знакомый голос откуда-то справа, — и мы все её жертвы.       Они обернулись. У стены, чуть в стороне от основного потока, стояла Джису. Она была в красивом зелёном платье — длиной до колен, с рукавами три четверти, того самого оттенка, который подчёркивал её глаза. Руки она скрестила на груди, и на лице её читалось то самое выражение «я слишком стара для этого», которое обычно появлялось, когда вокруг становилось слишком шумно.       — Джису! — Рюджин улыбнулась и шагнула к ней. — Ты давно здесь?       — Минут десять, — Чхве вздохнула. — Я думала, будет тише. Но нет. Там внутри уже орёт музыка, кто-то уронил колонку, а декан, по-моему, застрял в пробке, потому что его до сих пор нет. Черен носится с таким лицом, будто сейчас начнётся Третья мировая. В общем, всё как обычно.       — Ты ворчишь, — заметила Хван, становясь рядом.       — Я не ворчу. Я констатирую факты.       — Ты ворчишь, — повторила Шин, и по её губам скользнула улыбка. — Но тебе идёт. Платье красивое.       — Спасибо, — Джису чуть смягчилась. — Твоё тоже.       Младшая улыбнулась шире, и Йеджи, глядя на эту улыбку, вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она всё ещё не могла понять, что именно — это чувство было слишком новым, слишком незнакомым. Просто... Когда Рюджин улыбалась, мир вокруг становился чуть светлее. Это было глупо, иррационально и абсолютно не поддавалось научному объяснению. Но это было так.       — А правда, — сказала Шин, поворачиваясь к Джису, — что ты сказала про колонку?       — Кто-то споткнулся о провод, колонка упала, теперь хрипит. Чанбин сказал, что это «фатально, но поправимо». Я не знаю, что это значит.       — Это значит, что он починит, — раздался новый голос у них за спинами, — потому что если не починит, я его убью.       Черен.       Она возникла из ниоткуда — взлохмаченная, в красивом золотистом комбинезоне, который совершенно не вязался с её текущим выражением лица. В одной руке она держала планшет с программой, в другой — моток серебряной ленты, которая, кажется, оторвалась от одной из гирлянд. На щеке у неё, как всегда, было пятно — на этот раз золотой краски.       — Ты выглядишь... — начала Джису.       — Как человек, который три недели не спал? — закончила за неё Ли. — Знаю. И не мешайте мне. У меня тут чрезвычайная ситуация.       — Какая? — спросила Йеджи.       — Лента! — девушка потрясла мотком перед её лицом. — Отклеилась! От главной гирлянды! Если я её сейчас не прикреплю обратно, она упадёт кому-нибудь на голову, и это будет катастрофа!       — Может, тебе помочь? — предложила Рюджин.       — Нет! — Черен уже отступала к дверям. — Вы просто... Будьте здесь! Я сейчас вернусь! И не дайте никому ничего сломать!       Она исчезла в толпе так же стремительно, как появилась, и Шин проводила её взглядом с выражением лёгкого изумления.       — Она всегда такая? — спросила Хван, хотя сама знала ответ.       — Всегда, — хором ответили Рюджин и Джису.       Они переглянулись, и младшая рассмеялась. Смех у неё был негромкий, но заразительный — он рассыпался в вечернем воздухе, как маленькие колокольчики. Чхве улыбнулась, качая головой. А Йеджи, сама того не замечая, хихикнула — коротко, едва слышно, но Рюджин её услышала. И посмотрела на неё с тёплым удивлением.       — Ты смеёшься? — спросила она.       — Может быть, — старшая отвела взгляд, но уголки губ всё ещё подрагивали.       — Точно смеёшься, — Шин смотрела на неё с таким выражением, будто только что обнаружила редкий вид бабочки. — Я думала, ты не умеешь.       — Я много чего не умею, — сказала Хван. — Но, кажется, учусь.       Они стояли рядом, разделённые расстоянием вытянутой руки, и в воздухе между ними висело что-то лёгкое, почти неосязаемое. Джису переводила взгляд с одной на другую, и в её глазах появился тот самый огонёк понимания, который обычно означал, что она что-то заметила. Но она ничего не сказала — просто усмехнулась и отвернулась, делая вид, что смотрит на входящих.       — Кстати, — сказала она в пространство, — Феликса и Чанбина никто не видел?       — Нет, — ответила Рюджин. — А что?       — Черен спрашивала. Сказала, что они нужны для...       Договорить она не успела. Потому что в этот момент из толпы, очень медленно и очень целенаправленно, вынырнул Феликс.       Он двигался с той особой, почти незаметной грацией, которая бывает у людей, привыкших избегать общественных мероприятий. Голова чуть опущена, плечи слегка ссутулены, взгляд направлен куда-то в сторону, подальше от эпицентра событий. Он явно намеревался проскользнуть мимо незамеченным.       Не вышло.       — Феликс! — голос Черен, появившейся из ниоткуда, прозвучал громче музыки, доносившейся из зала. — Стоять!       Парень замер. На его лице появилось выражение человека, который только что проиграл в прятки.       — О, привет, Черен, — сказал он с обречённым вздохом. — А я тебя и не заметил.       — Врёшь, — Ли подошла к нему стремительным шагом. — Ты меня заметил за километр и пытался слиться.       — Это клевета.       — Это правда. Где Чанбин?       — Откуда я знаю? — Феликс пожал плечами. — Я ему не нянька.       — Вы же вместе должны были прийти! Я вас обоих просила!       — Я пришёл. Про него не знаю.       Девушка открыла рот, чтобы ответить что-то возмущённое, но в этот момент в поле зрения появилось ещё одно движущееся тело.       Юна.       Она неслась сквозь толпу с той скоростью, которая обычно предшествует либо большой радости, либо большому опозданию. Сегодня был первый вариант. Её платье — ярко-жёлтое, с пышной юбкой, — развевалось, как флаг на ветру. Туфли стучали по асфальту дробным стаккато. За собой она волокла какую-то однокурсницу, которая явно не успевала за её темпом.       — Всем привет! — выпалила она, пролетая мимо компании. — Опаздываю! Там мои девчонки уже внутрь зашли, я их догоняю! Лалала!       Она уже почти скрылась за дверями, но в последний момент обернулась, заметила Феликса и, широко улыбнувшись, подняла руку в приветственном жесте:       — Привет, бро!       Парень усмехнулся — на этот раз без сарказма, почти тепло — и кивнул в ответ:       — Привет.       Младшая скрылась в дверях. Черен проводила её взглядом, полным лёгкого недоумения.       — Она назвала тебя «бро»? — спросила она у Феликса.       — Назвала, — подтвердил тот.       — Вы теперь «бро»?       — Получается, так.       Черен покачала головой, но в её глазах плясали искорки веселья.       — Ладно, «бро». Так где Чанбин?       — Я здесь, — раздался голос из-за её спины.       Парень появился, как всегда, бесшумно и неожиданно — он обладал способностью материализоваться в самый нужный момент. На нём был тёмный костюм, явно надетый по особому случаю, но галстук уже съехал набок, а на лацкане красовалось пятно — кажется, от смазки для звукового оборудования.       — Ты где был? — Ли развернулась к нему.       — Колонку чинил. Там провод отошёл. Я же сказал: фатально, но поправимо.       — Поправимо?       — Уже поправил.       — Тогда ладно, — Черен выдохнула с видимым облегчением. — Ты прощён.       — Я и не знал, что виноват, — хмыкнул Чанбин, но взгляд его, брошенный на Ли, был тёплым — таким тёплым, что Джису, заметив это, многозначительно кашлянула.       Феликс, воспользовавшись тем, что Черен отвлеклась на Чанбина, снова попытался уйти. Но Черен, не глядя, выбросила руку в сторону и схватила его за рукав.       — Куда?       — Внутрь, — обречённо сказал парень.       — Я с тобой. Чанбин, ты с нами. Джису, вы идёте?       — Идите, — Чхве махнула рукой. — Мы догоним.       Ли кивнула и, всё ещё держа Феликса за рукав, потащила его к дверям. Чанбин, усмехнувшись, последовал за ними.       У входа остались трое: Джису, Йеджи и Рюджин.       Несколько секунд они просто стояли в тишине, нарушаемой только гулом толпы и доносящейся из зала музыкой. Хван смотрела вслед Черен и её компании с выражением человека, который пытается собрать пазл, но детали не складываются.       Черен — организатор бала, который одновременно и командует парадом, и переживает, как бы что не упало. Феликс — программист, который пытался улизнуть, но был пойман с поличным. Юна — лингвист, которая на бегу бросила «привет, бро» и умчалась к своим девчонкам. Чанбин — музыкант, который чинит колонки и смотрит на Черен так, будто она — единственный источник света в этом зале.       — Я вообще ничего не понимаю, — тихо сказала Йеджи.       Чхве повернулась к ней, и в её взгляде читалось глубокое, почти философское сочувствие.       — Честно говоря, я тоже, — сказала она. — Но я уже привыкла.       Старшая перевела взгляд на неё — на её спокойное, умиротворённое лицо, — и вдруг поняла, что в этом коротком обмене репликами было больше понимания, чем в любых длинных разговорах. Они обе смотрели на происходящее и не понимали, как устроен этот новый, шумный, хаотичный мир, в котором они вдруг оказались.       Рюджин, стоявшая чуть поодаль, вдруг встрепенулась.       — О, Минджон!       Она увидела подругу в толпе — та шла с другой стороны аллеи, держа под руку Джимин, и что-то оживлённо рассказывала, размахивая свободной рукой. Позади них маячили Эри и Ичжоу — одна с бокалом в руке, вторая с большим клатчем, который явно не помещался ни в какую сумочку. Шин задалась вопросом, откуда у Эри бокал, но это было не особо важно.       — Я сейчас, — Рюджин обернулась к Йеджи и Джису. — Поздороваюсь только.       — Иди, — кивнула Чхве.       Рюджин улыбнулась — мельком, но тепло — и направилась к Ким. Та, увидев её, замахала руками с такой энергией, что чуть не ударила Джимин по носу.       — Рю! Иди сюда! Ты не представляешь, что мы только что видели!       Хван смотрела, как Рюджин подходит к подруге, как Минджон её обнимает, как Джимин улыбается, а Эри что-то комментирует с таким видом, будто она хозяйка этого бала. Смотрела, как Шин смеётся — свободно, легко, без тени той скованности, которая была в ней ещё месяц назад. И снова — этот странный трепет в груди.       — Йеджи, — голос подруги вырвал её из размышлений.       Она повернулась. Чхве смотрела на неё с тем самым выражением, которое означало: «Я всё вижу, но ничего не скажу».       — Что? — спросила Хван.       — Ничего, — Джису улыбнулась. Улыбка была тёплой, почти материнской. — Просто... Приятно видеть тебя такой.       — Какой?       — Настоящей.       Йеджи не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела, как её подруга уходит в зал — туда, где гремела музыка и мигали огни, где Черен наверняка уже строила всех вокруг, а Юна где-то в углу обучала однокурсниц древнеанглийским местоимениям.       Она осталась одна на ступеньках у входа. Фонари горели мягким золотым светом, гирлянды из листьев мерцали над головой, и где-то там, впереди, у входа в зал, Рюджин всё ещё стояла с Минджон, смеясь над очередной историей.       Хван смотрела на неё. Просто смотрела. На тёмно-синее платье, на распущенные волосы, на улыбку — ту самую, что заставляла сердце биться быстрее.       Она всё ещё не знала, что это значит. Но, кажется, начинала догадываться.       Недолго думая, Йеджи вошла в здание вслед за Джису.       Актовый зал преобразился до неузнаваемости.       Рюджин замерла на пороге, едва переступив тяжёлые дубовые двери, и на несколько секунд просто забыла, как дышать. Зал, который она привыкла видеть строгим и официальным — с рядами складных стульев для лекций и конференций, с кафедрой, с неизменным портретом ректора на стене, — сегодня сиял. Серебряные звёзды, которые Черен с Чанбином вырезали вручную, свисали с потолка на тонких невидимых нитях и медленно вращались, отражая свет софитов. Их блики бежали по стенам, по лицам, по тёмно-синему бархату задника, и казалось, что весь зал плывёт в каком-то волшебном, невесомом пространстве.       Гирлянды из золотых листьев, которые она видела снаружи, продолжались и внутри: они оплетали колонны, свисали фестонами над столами с закусками, обрамляли сцену, где уже настраивал инструменты студенческий оркестр. Звуки скрипок и виолончелей, которые музыканты пробовали вразнобой, смешивались с гулом голосов, смехом и звоном бокалов, создавая ту самую, ни с чем не сравнимую атмосферу — атмосферу праздника.       Шин медленно двинулась вдоль стены, разглядывая всё это великолепие. Она искала глазами знакомые лица — и не находила. Минджон, с которой она только что стояла у входа, уже куда-то исчезла вместе с Джимин, унесённая потоком гостей. Эри и Ичжоу тоже растворились в толпе.       Но Ким быстро нашлась, ведь кое-кого увидела.       — О нет, — выдохнула она, хватая Рюджин за локоть. — Смотри.       Младшая проследила за её взглядом и издала сдавленный смешок, который тут же попыталась замаскировать под кашель. Но было поздно.       У стола с закусками, в гордом одиночестве, стоял профессор Смит.       Он был в костюме — не в своём обычном, слегка мешковатом твидовом пиджаке, который носил на лекциях, а в самом настоящем вечернем костюме. Чёрный смокинг. Белая рубашка. Бабочка. Лакированные туфли. Он стоял, выпрямившись, как каменное изваяние, и смотрел на блюдо с канапе с таким выражением, будто канапе лично оскорбили всю органическую химию. Его усы были слегка приподняты с одной стороны, что придавало его лицу выражение глубочайшего, почти трагического недоумения.       Он протянул руку, взял канапе, поднёс к глазам, внимательно изучил, будто анализируя химический состав. Затем осторожно, с видом человека, который никогда в жизни не ел руками, откусил крошечный кусочек. Пожевал. На его лице не отразилось ни удовольствия, ни отвращения — только холодный, научный интерес.       — Он что, дегустирует? — прошептала Ким.       — Похоже на то, — так же шёпотом ответила Рюджин.       — Как ты думаешь, он сейчас мысленно считает калории? Или выводит формулу сыра?       — Минджон, прекрати, — Шин пыталась сохранить серьёзное лицо, но губы предательски дрожали.       Смит тем временем взял второе канапе — на этот раз с лососем. Поднёс к свету, будто ожидая увидеть в нём спектральные линии, и только потом отправил в рот. Усы дрогнули — кажется, лосось не прошёл проверку качества.       — Интересно, — задумчиво произнесла старшая, понизив голос до заговорщического шёпота, — он всю еду так проверяет? Или только бесплатную? Может, у него дома специальная лаборатория, где он анализирует каждый ужин? «Дорогая, этот суп содержит на 0,03 процента больше натрия, чем заявлено в рецепте. Это недопустимо».       Рюджин зажала рот рукой. Плечи её затряслись от беззвучного смеха.       — Представь, как он в ресторане, — продолжала Ким, входя во вкус. — Официант приносит блюдо. Смит достаёт портативный микроскоп. «Молодой человек, в этом соусе наблюдается недопустимая агрегация эмульгаторов. Будьте добры, замените». И официант, бледный, убегает на кухню.       — Минджон! — Шин уже не могла сдерживаться. Смех вырывался короткими, судорожными вспышками, и она всё пыталась спрятать лицо за ладонью.       — А на свидании! — Ким округлила глаза. — Представь его на свидании! Девушка говорит: «Какой красивый закат». А он: «Закат — это оптическое явление, вызванное рассеиванием света в атмосфере. Не вижу ничего красивого. Но могу рассказать вам об этом подробнее в ближайшие полтора часа».       Рюджин согнулась пополам. Смех, который так долго был для неё чем-то редким, почти запретным, сейчас лился свободно, без контроля. Она смеялась, и Минджон смеялась вместе с ней, и они обе стояли у стены, держась друг за друга, как две школьницы, которые удачно пошутили на скучном уроке. Несколько проходивших мимо студентов покосились на них с лёгким недоумением, но им было всё равно.       Профессор Смит, не подозревая, что стал объектом самого весёлого обсуждения на этом балу, методично перешёл к третьему канапе.       С другого конца зала, от столика, где Черен расставляла последние декоративные элементы, за этой сценой наблюдала ещё одна пара глаз.       Йеджи стояла в тени колонны, обвитой золотой гирляндой, и даже не пыталась притворяться, что смотрит куда-то ещё.       Она пришла в зал через несколько минут после Рюджин — задержалась у входа, чтобы помочь пожилой преподавательнице с факультета искусств найти своё место, — и с тех пор стояла здесь, у колонны, не в силах двинуться дальше. Потому что с этого места, из этой точки, было видно всё. Вернее — её.       Рюджин.       Она стояла на другом конце зала, но Хван видела её так ясно, будто между ними было не тридцать метров, а три сантиметра.       Тёмно-синее платье, такое простое и такое ей идущее. Волосы, которые не доставали даже до плеч, чуть влажные после душа, в котором она провела лишние десять минут перед выходом, пока Йеджи терпеливо ждала в коридоре, делая вид, что проверяет телефон. И лицо — сейчас, в свете софитов, оно было не бледным, не уставшим, а живым, раскрасневшимся от смеха. Глаза блестели. Губы растянулись в той самой улыбке, от которой у старшей внутри теперь всё переворачивалось.       Она смеялась.       Над чем? Хван не знала. Она не могла слышать разговор Рюджин и Минджон — музыка и гул толпы заглушали все слова. Она видела только, как Шин смеётся, запрокинув голову, как хватается за плечо подруги, чтобы не упасть, как вытирает выступившие от смеха слёзы. Видела, как Ким что-то нашёптывает ей на ухо, и Рюджин смеётся ещё громче — так, что даже отсюда, через весь зал, Йеджи могла уловить отголосок этого смеха.       И снова — этот трепет. В груди, где-то под рёбрами. Как маленькая, настойчивая птица, бьющаяся о клетку. Как электрический разряд, пробегающий по позвоночнику каждый раз, когда она смотрела на Шин.       Она не могла отвести взгляд. Пробовала — честно пробовала. Заставляла себя смотреть на сцену, где оркестр уже расселся и начинал первую композицию. На столы с закусками, где профессор Смит всё ещё инспектировал канапе. На танцпол, где несколько пар уже кружились в пробном вальсе. Но взгляд, предательский, всё равно возвращался. К тёмно-синему платью. К распущенным волосам. К улыбке.       Что с ней происходит?       Она, Хван Йеджи, которая всегда всё контролировала, — свои оценки, свою внешность, свои эмоции, — сейчас стояла у колонны и не могла контролировать даже собственный взгляд. Это было неправильно. Нелогично. Не вписывалось ни в одну из её жизненных схем.       Она не знала, что это. Не знала, как это называется. Не знала, что с этим делать.       Но где-то глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, ответ уже был. Она просто не была готова его услышать.       Чхве вернулась к колонне бесшумно — она отошла на несколько минут, чтобы поздороваться с однокурсницей, и теперь скользнула обратно с лёгкой, ни к чему не обязывающей улыбкой.       — Прости, встретила Элли, мы с ней на втором курсе вместе лабораторные делали. Она теперь замужем, представляешь?.. — Она осеклась, заметив выражение лица подруги.       Хван стояла, прислонившись плечом к колонне, и смотрела в одну точку. Взгляд был отсутствующим и одновременно напряжённым — как у человека, который решает сложное уравнение, но цифры не складываются. Губы чуть приоткрыты. Брови сдвинуты. На щеках — лёгкий румянец, которого Джису не видела у неё никогда.       — Йеджи? — позвала она.       Никакой реакции. Старшая даже не моргнула. Она смотрела куда-то через зал, и её лицо выражало такую смесь растерянности, удивления и чего-то ещё — чего-то, что Чхве научилась распознавать за время волонтёрства, — что у Джису перехватило дыхание.       Она проследила за направлением взгляда.       Через весь зал, в пятнах золотого света и отблесках звёзд, Рюджин смеялась над очередной шуткой Минджон.       Младшая перевела взгляд обратно на Йеджи. Потом снова на Рюджин. Потом снова на Йеджи.       И медленно, очень медленно, на её губах расцвела улыбка.       Не та вежливая, профессиональная улыбка, которой она одаривала пациентов на волонтёрстве. И не та сдержанная усмешка, с которой она обычно наблюдала за хаосом в их квартире. А тёплая, немного лукавая улыбка человека, который только что сложил два и два — и получил ответ, который давно подозревал.       Она ничего не сказала. Не в этот раз. Просто встала рядом, скрестив руки на груди, и продолжила смотреть на зал. Давая Йеджи время. Давая ей пространство.       Но про себя, в тепле своего сердца, она уже тихо радовалась за подругу. Та, кто считала себя неспособной на чувства, — чувствовала. Та, кто боялась, что её сердце превратилось в лёд, — таяла. И это, думала Чхве, было самым лучшим, что могло случиться на этом балу.       Хван наконец заметила, что она здесь, и вздрогнула, будто очнувшись ото сна.       — Что? — спросила она, и в голосе её была та самая защитная резкость, которую Джису знала так хорошо.       — Ничего, — Чхве пожала плечами, но уголки её губ всё ещё подрагивали. — Просто смотрю. Красиво тут.       — Да, — рассеянно согласилась Йеджи и снова — в который раз — бросила взгляд через зал.       Рюджин всё ещё стояла с Минджон. Но теперь она будто почувствовала что-то — может быть, тяжесть чужого взгляда — и обернулась. Их глаза встретились. Шин улыбнулась и помахала — легко, почти незаметно.       Старшая подняла руку в ответ.       И в этот момент, под музыку настраивающегося оркестра, под мерцанием серебряных звёзд, она вдруг поняла, что совершенно, абсолютно, бесповоротно пропала.       Она всё ещё не знала, что с этим делать.       Но, кажется, во всей Вселенной не было силы, способной заставить её перестать смотреть на эту улыбку.       Оркестр заиграл медленную мелодию — тягучую, обволакивающую, с глубокими виолончельными нотами, которые, казалось, проникали под кожу и резонировали где-то в груди. Свет в зале приглушили: серебряные звёзды под потолком теперь мерцали мягче, таинственнее, а золотые гирлянды по стенам отбрасывали тёплые, размытые блики на лица танцующих. Атмосфера изменилась: шумный, суетливый бал на несколько минут превратился в настоящий бал — тот, о котором пишут в старых романах, где кавалеры приглашают дам, а дамы, смущаясь, подают им руку.       Джису не успела и глазом моргнуть, как перед ней возник однокурсник с психологического факультета — высокий, светловолосый Маркус, с которым она делала совместный проект в прошлом семестре. Он улыбался чуть нервно, но решительно.       — Потанцуем? — спросил он, протягивая руку.       Чхве на секунду замерла — инстинкт «я слишком стара для этого» дал о себе знать, — но потом улыбнулась, вложила ладонь в его ладонь и позволила увести себя на танцпол. Она обернулась через плечо, бросив быстрый взгляд на Йеджи, и в этом взгляде читалось: «Ты тут справишься без меня».       Минджон, которая только что закончила очередную историю, заметила приближающуюся Джимин. Та подошла с той самой лёгкой, уверенной грацией, которая всегда отличала её от остальных, и без лишних слов протянула руку.       — Потанцуем? — спросила она, и в её голосе не было ни сомнения, ни вопроса — только мягкая уверенность человека, который точно знает, чего хочет.       — О, — Ким на секунду расцвела, как ребёнок, которому подарили мороженое. — Конечно! Рю, ты как? Ты в порядке?       — Идите, — Шин махнула рукой, улыбаясь одними уголками губ. — Со мной всё хорошо.       Она проводила подругу взглядом и осталась одна.       Ну, почти одна.       Потому что в другом конце зала, у колонны, обвитой золотыми листьями, всё ещё стояла Йеджи, и Джису рядом с ней уже не было. Очевидно, Чхве намеренно оставила подругу — то ли надеялась, что та наконец решится пересечь зал, то ли просто знала, что иногда людям нужно побыть одним. Или не одним.       Они двинулись друг к другу одновременно. Никто не сговаривался, никто не подавал знаков — просто обе почувствовали, что танцпол, заполненный парами, — не то место, где хочется оставаться, когда все расходятся, а ты ещё нет. Они встретились у стола с напитками — как два корабля, которые долго плыли разными курсами и наконец сошлись в одной точке.       Несколько секунд они просто стояли рядом, не зная, что сказать. Вокруг кружились пары. Музыка плыла, заполняя пространство. Серебряные блики от звёзд бежали по их лицам.       Тишина была не той — не вымороженной, не враждебной. Но она была неловкой. Той самой неловкой тишиной, которая возникает между двумя людьми, когда они слишком многое сказали друг другу и слишком многого ещё не сказали.       Шин первая нарушила молчание. Она не знала, что говорить, — обычные светские темы казались фальшивыми, личные вопросы слишком навязчивыми, а стоять и молчать было уже невозможно. И тогда, от отчаяния, она задала вопрос из единственной области, в которой они обе чувствовали себя уверенно:       — Слушай, а ты не знаешь, почему в реакции Гриньяра с альдегидами образуется вторичный спирт, а не первичный? Я вчера пыталась разобраться в механизме, но запуталась.       Старшая моргнула. На секунду её лицо застыло в том самом выражении, которое появлялось у неё всегда, когда она слышала неожиданный вопрос, — смесь удивления и моментального включения аналитического режима. Она наклонила голову чуть вбок и посмотрела на Рюджин так, будто проверяла, серьёзно ли та спрашивает или это какая-то странная шутка.       — Ты... — начала она. — Ты сейчас серьёзно? Мы на балу. Играет медленная музыка. И ты спрашиваешь меня про реактив Гриньяра?       Рюджин почувствовала, как к щекам приливает тепло.       — Ну... — она отвела взгляд, но уголки губ уже подрагивали. — А что? Мы же обе здесь. И я правда не понимаю. Ты наверняка знаешь.       Хван продолжала смотреть на неё — на это смущение, на эти дрожащие уголки губ, на то, как младшая пыталась спрятать неловкость за научным вопросом. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, она усмехнулась — не холодно, не саркастично, а легко, почти тепло.       — Ладно, — сказала она. — Давай разберёмся.       Она облокотилась о край стола и начала объяснять. Говорила негромко, но чётко, расставляя акценты на главном — так, как умела только она. Реактив Гриньяра, оказывается, атакует карбонильный углерод альдегида, и в зависимости от того, какой именно альдегид используется — формальдегид или любой другой, — получается либо первичный, либо вторичный спирт. Она провела пальцем по скатерти, рисуя невидимую схему, рассказывала, как магнийорганическое соединение взаимодействует с электрофильным центром, и её голос — ровный, спокойный, уверенный — действовал на Рюджин странным, почти гипнотическим образом.       Девушка слушала. Кивала. Задавала уточняющие вопросы. И думала о том, что это — пожалуй, самый странный разговор, который у неё когда-либо был на балу. И одновременно — самый правильный. Потому что в этом разговоре не было ни масок, ни притворства, ни попыток быть кем-то другим. Была только химия — та, в которой они обе чувствовали себя как рыбы в воде. Та, которая была их общим языком.       Закончив объяснение, Йеджи замолчала и посмотрела на Шин. В её глазах — непривычно мягких, без обычной брони — мелькнуло что-то похожее на вопрос. Она ждала ответа? Или просто смотрела?       Рюджин опустила глаза и улыбнулась.       — Спасибо, — сказала она. — Теперь понятно.       — Обращайся, — ответила Хван, и в её голосе, помимо воли, прозвучала та самая теплота, которую она так долго прятала.       Пока на одном краю танцпола говорили об альдегидах и магнийорганических соединениях, на другом его краю происходило нечто совсем иное — но не менее важное.       Черен и Чанбин кружились в медленном танце, и со стороны это выглядело идеально: она в своём золотистом комбинезоне, он — в тёмном костюме с чуть съехавшим набок галстуком, они двигались в такт музыке, как будто репетировали этот танец месяцами. Но вблизи, если присмотреться, можно было заметить, что Черен нервничает.       Не так, как нервничают перед экзаменом или важным выступлением. А так, как нервничают, когда понимают: что-то вот-вот произойдёт. Что-то, к чему она не готова, но чего она отчаянно хочет.       Её рука в его руке чуть подрагивала. Она смотрела куда-то в район его плеча, не решаясь поднять глаза.       — Ты молодец, — сказал Чанбин негромко. — Всё получилось.       — Что получилось? — Ли дёрнула плечом. — Бал?       — Бал. Звёзды. Свет. Всё это. — Он обвёл глазами зал. — Ты говорила, что это никому не нужно. Что вырежете звёзды, и никто не заметит. А посмотри: все смотрят вверх. Все фотографируют. Это ты сделала.       — Мы сделали, — поправила Черен. — Ты тоже.       — Я чинил колонки, — он усмехнулся. — Это другая категория.       — Это та же категория. Мы — команда.       Парень промолчал. Но его пальцы чуть крепче сжали её ладонь. Он вёл её в танце, и это было просто — так же просто, как дышать. Как держать кисть, когда поправляешь кривую звезду на бархате. Как быть рядом.       — Черен, — сказал он. Голос изменился: стал глубже, тише, серьёзнее. Таким голосом не говорят о колонках и декорациях.       Девушка подняла глаза. Лучше бы не поднимала — теперь она видела его лицо. То, как он на неё смотрел. И от этого взгляда у неё перехватило дыхание.       — Я хотел сказать тебе это уже давно, — он говорил медленно, будто каждое слово проверял на вкус. — Но сначала ты была занята. Потом ты была расстроена. Потом ты была злая. А потом ты стояла на стремянке, перемазанная серебряной краской, и говорила, что звезда кривая. Ты была такая... Настоящая. И я понял, что больше не могу ждать.       — Чанбин... — прошептала она, но он не дал ей закончить. Мягко, но уверенно он остановился посреди танцпола, не обращая внимания на другие пары, которые продолжали кружиться вокруг.       — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без попытки сделать из этого момент кино. Просто — правду. — Я люблю тебя, Ли Черен. Твою энергию. Твою злость. Твои кривые звёзды. Твои ночные сборы декораций. Твои крики на дизайнеров. Твоё лицо, когда ты уставшая приходишь домой и думаешь, что никто не видит, как тебе тяжело. Всё это — ты. И я люблю всё это.       Младшая стояла, не двигаясь. Вокруг кружились пары, музыка плыла, кто-то смеялся у стола с закусками, а она стояла посреди танцпола и чувствовала, как глаза наполняются слезами.       — Ты... — она сглотнула комок. — Ты же говорил, что мы просто работаем вместе.       — Я врал.       — Ты говорил, что я тиран и со мной работать — экстремальный спорт.       — Это правда. Но я люблю экстремальный спорт.       Черен засмеялась — коротко, нервно, всхлипывая. Слеза всё-таки скатилась по щеке, и она быстро смахнула её тыльной стороной ладони, но было поздно: он уже видел.       — Я тоже, — сказала она, и голос сорвался. — Я тоже тебя люблю. Я, кажется, поняла это ещё тогда, когда ты поправил мою звезду. Или когда приносил печенье на репетиции. Или когда сказал, что я светюсь. Я не знаю когда именно. Но я...       Он не дал ей договорить. Наклонился и поцеловал её — нежно, осторожно, будто спрашивая разрешения. И она ответила.       В этот момент музыка, казалось, стала громче, звёзды на потолке засияли ярче, а весь остальной мир — декан, который наконец приехал, оркестр, студенты, профессор Смит, всё ещё инспектирующий закуски, — перестал существовать. Был только он. И она.       Когда они отстранились, девушка всё ещё плакала — но теперь это были другие слёзы.       — Ты испортил мне макияж, — сказала она.       — У тебя на щеке краска, — ответил он. — Макияж тут ни при чём.       Она рассмеялась — на этот раз по-настоящему, звонко, счастливо.       И они продолжили танцевать.       Лаборатория на третьем этаже корпуса точных наук была залита резким, неестественно белым светом люминесцентных ламп — тем самым, который безжалостно выхватывает каждую царапину на столешницах, каждое пятно на стекле, каждую тень под глазами невыспавшихся студентов. Часы на стене показывали начало десятого — первая пара в пятницу, самое неподходящее время для серьёзной химии и самое подходящее для того, чтобы мечтать о выходных.       Сегодня здесь сошлись два курса.       Так бывало нечасто — раза три в семестр, когда расписание составлялось особенно причудливо и аудитории для лабораторных работ накладывались друг на друга. Второй курс заканчивал работу с установками для перегонки — той самой, с которой у Рюджин когда-то случился провал при Йеджи. Третий курс начинал новую тему — что-то связанное с кинетикой и катализом, сложное и требующее полной концентрации.       Шин стояла у своего рабочего места — того самого, у окна, которое она заняла в первый же день и с тех пор считала «своим» по негласному праву. Сегодня ей нужно было собрать установку для фракционной перегонки — задача не самая сложная, но требующая точности. Она помнила, как в прошлый раз, в самом начале семестра, Хван стояла у прохода и громко, при всей аудитории, указывала на её ошибку. Как все обернулись. Как горели щёки. Как хотелось провалиться сквозь землю.       Сейчас всё было иначе.       Она выстроила перед собой колбы, переходники, холодильник. Проверила соединения — каждое, методично, не торопясь. Зажала шлифы. Подключила воду. Вроде бы всё правильно. Вроде бы.       Но что-то шло не так.       Жидкость в колбе нагревалась слишком быстро, и она не могла понять, в чём дело. Термометр показывал температуру выше, чем ожидалось для первой фракции. Она нахмурилась, сверилась с методичкой — нет, всё должно быть иначе. Может, неправильно установила термометр? Или поток воды слишком слабый? Или колбу надо было брать другого объёма?       Она стояла, закусив губу, и смотрела на свою установку с тем самым выражением, которое её соседки уже научилась распознавать за эти недели: смесь упрямства и неуверенности. «Я должна справиться сама. Я не хочу просить помощи. Но, кажется, без неё не обойтись».       Йеджи заметила это с другого конца лаборатории.       Она работала за своим собственным столом — её группа уже запустила реакцию, и теперь оставалось только ждать, записывая показания каждые пять минут. В перерывах между записями она позволяла себе смотреть по сторонам. Вернее — в одну конкретную сторону.       Младшая стояла к ней спиной, но по тому, как напряжены были её плечи, как пальцы нервно теребили край методички, Хван поняла: что-то не так. Она узнавала эти признаки. Когда-то она бы прошла мимо — или, хуже того, остановилась бы и громко, при всех, указала бы на ошибку. Но это было тогда. До всего. До мандарина на двоих, до ночных разговоров на полу кухни, до обморока, до бала, до того, как она вдруг поняла, что не может смотреть на эту девушку без странного, трепещущего тепла в груди.       Сейчас она сделала другое.       Она поставила свою колбу на подставку, попросила однокурсницу записать за неё следующие показания и медленно, никуда не торопясь, двинулась через всю лабораторию. Её шаги были тихими, почти неслышными — не та уверенная, чеканная поступь, которой она раньше рассекала коридоры. Она прошла мимо нескольких столов, мимо склонившихся над колбами второкурсников, и остановилась ровно за спиной Рюджин.       Та не слышала. Она всё ещё хмурилась, глядя на термометр, и её губы беззвучно шевелились — кажется, она проговаривала про себя пункты методички.       Старшая наклонилась. Не слишком близко — ровно настолько, чтобы её голос был слышен только Шин и больше никому в этой лаборатории.       — Термометр опусти на полсантиметра ниже, — прошептала она. Голос был тихим, почти интимным, и дыхание коснулось уха Рюджин прежде, чем слова достигли сознания. — Он должен быть строго на уровне отвода, иначе ты меряешь температуру паров над жидкостью, а не саму жидкость.       Шин замерла.       Сначала — на секунду, на долю секунды — она просто перестала двигаться. Потому что этот голос. Этот шёпот. Это дыхание у самого уха — тёплое, неожиданное, от которого по всему телу пробежала дрожь.       Она медленно повернула голову. Йеджи стояла рядом — ближе, чем когда-либо в учебной обстановке, — и смотрела не на неё, а на установку, оценивая её профессиональным, придирчивым взглядом. Но во взгляде этом не было ни насмешки, ни превосходства. Только спокойная, деловая помощь.       — И ещё, — добавила Хван, всё так же тихо, — у тебя вода в холодильник подаётся снизу, а должна сверху. Просто переключи шланги, иначе охлаждение неправильное.       Рюджин смотрела на неё и не могла отвести взгляд. На то, как изменилась Йеджи — та самая Йеджи, которая когда-то стояла на этом же самом месте и громко, при всей аудитории, отчитывала её за микротрещину в колбе. Которая наслаждалась её унижением. Которая делала всё, чтобы она чувствовала себя ничтожеством.       А теперь она стояла рядом. Близко. Шептала на ухо. Помогала.       — Спасибо, — выдохнула Шин, и голос её прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.       — Не за что, — Хван кивнула и, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла обратно к своему столу.       Второкурсница проводила её взглядом. Она смотрела, как старшая возвращается к своей установке — спина прямая, шаги уверенные, розовые волосы собраны в аккуратный хвост. Смотрела, как она поправляет очки, которые надела специально для лабораторной. Смотрела, как она, склонившись над колбой, делает запись в журнале.       И чувствовала, как горят щёки.       Она всё ещё ощущала это дыхание — тёплое, близкое, у самого уха. Слышала этот шёпот. Вспоминала эти слова — «опусти на полсантиметра», «просто переключи шланги» — простые, технические, совершенно не романтичные. Но сказанные так. Сказанные для неё одной.       Она машинально поправила термометр, переключила шланги. Установка заработала правильно — столбик температуры пополз туда, куда нужно. Она сделала запись в журнале, но мысли были далеко.       Соседний стол занимал однокурсник — парень с растрёпанными волосами, которого Рюджин знала только по фамилии. Он, настраивая свою собственную установку, мельком глянул на неё — и замер. На лице у него появилось странное выражение: не осуждение, не насмешка, а скорее лёгкое недоумение. Он явно заметил сцену, которая только что разыгралась: знаменитая Хван Йеджи, ледяная королева химфака, подошла к Шин Рюджин — и не унизила её, не высмеяла, а тихо, почти интимно что-то прошептала на ухо. А его одногруппница теперь стоит красная как помидор и смотрит ей вслед.       Шин заметила его взгляд. Их глаза встретились на секунду, и парень поспешно отвернулся, сделав вид, что очень занят своей установкой. Он ничего не сказал. И слава богу.       Она выдохнула.       Пальцы всё ещё дрожали — слегка, едва заметно. Но дрожали не от страха. Не от стыда. А от чего-то другого. От чего — она сама не могла понять. Вернее — не хотела.       Она снова посмотрела в сторону третьекурсников. Йеджи стояла к ней спиной, но в этот самый момент, будто почувствовав её взгляд, обернулась. Их глаза встретились — через всю лабораторию, через ряды колб и штативов, через шум воды в холодильниках и гул вытяжных шкафов. Хван не улыбнулась. Не помахала. Просто посмотрела — долгим, спокойным, почти изучающим взглядом. И уголки её губ чуть-чуть дрогнули вверх. Самую малость.       Рюджин показалось, что её сердце сейчас выпрыгнет из груди.       Она быстро отвернулась, уставилась в свой журнал и сделала вид, что записывает показания. Но строчки плыли. Мысли путались. А ухо всё ещё горело — там, где его коснулось дыхание Йеджи.       Вечер пятницы опустился на кампус рыхлыми, влажными сумерками. Дневная суета давно улеглась, и теперь дорожки между корпусами лежали пустыми, если не считать редких прохожих. Фонари горели тёплым оранжевым, отражаясь в мокром после дождя асфальте, и от этого весь мир казался размытым, чуть нереальным.       Йеджи стояла у входа в общежитие и ждала.       Она накинула лёгкую куртку поверх блузки — не потому что было холодно, а потому что куртка была привычной, уютной, дающей ощущение защиты. На запястье, там, где раньше белел бинт, сегодня был только шёлковый платок — тонкий, бледно-голубой, повязанный скорее по привычке, чем по необходимости. Рана заживала. Не только та, что на коже.       Дверь общежития хлопнула, и на крыльцо вышли Джису и Юна.       Чхве была в своей обычной манере — собранная, спокойная, с лёгким шарфом на шее и неизменной кружкой кофе в руках. Кофе был уже почти допит, но она всё равно держала кружку, будто та была частью её образа. Младшая, напротив, вся светилась — на ней было яркое платье в цветочек, совершенно не по погоде, но ей, кажется, было всё равно. Она что-то оживлённо рассказывала, и жестикуляция её была такой энергичной, что Йеджи на секунду испугалась за сохранность кружки Джису.       — Готова? — спросила Чхве, поравнявшись с ней.       — Более или менее, — ответила Хван. — Идём?       Они двинулись по аллее, ведущей за пределы кампуса, в сторону большого особняка, который кто-то снял для вечеринки. Шли не торопясь: вечер был тихим, и куда-то спешить не хотелось.       — Слушайте, — сказала Джису, когда они отошли от общежития на приличное расстояние. — Вы ведь понимаете, что эти вечеринки устраиваются только ради алкоголя? Серьёзно. Я была на трёх таких в прошлом году. Сначала все делают вид, что пришли пообщаться, а через час уже никто не помнит, как кого зовут. Организатору плевать, кто ты, — главное, чтобы ты пил и не ломал мебель.       Старшая бросила на неё короткий взгляд и едва заметно усмехнулась.       — Ты забыла упомянуть, — сказала она ровным голосом, — что на одной из этих трёх вечеринок именно ты выпила больше всех. Я прекрасно помню, как мы с Черен тащили тебя домой, а ты пела песню про осенние листья. Фальшиво, кстати.       Чхве резко повернулась к ней, и её глаза округлились.       — Я не пела!       — Пела, — подтвердила Йеджи. — Ещё как. Черен хотела записать на видео, но у неё телефон сел.       — Это была не я! — Джису попыталась изобразить праведный гнев, но уголки губ уже предательски подрагивали. — Это была какая-то другая Джису. Самозванка. У меня вообще хороший слух!       — У тебя хороший слух, когда ты трезвая, — безжалостно продолжила Хван. — А после двух бокалов пунша ты не попадаешь ни в одну ноту. Это научный факт, подтверждённый экспериментом.       Она сказала это так сухо, с таким непроницаемым лицом, что Юна, не выдержав, прыснула со смеху. Чхве открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась и вместо этого просто закатила глаза с видом человека, который признаёт поражение, но не сдаётся.       — Ладно, — буркнула она. — Один раз. Никто не застрахован от ошибок молодости. Я с тех пор больше не пью пунш.       — Пунш был безалкогольный, — добила Йеджи. — Просто очень сладкий. Ты веселела от сахара.       Младшая захохотала в голос, и теперь они шли втроём по пустой аллее, и их смех разносился в вечернем воздухе, отражаясь от мокрых стен. Хван слушала этот смех — свой, Джису, Юны, — и чувствовала странное, почти забытое чувство: лёгкость. Они шли на вечеринку, как обычные студентки, и спорили о какой-то ерунде, и это было нормально. Это было правильно. Это было то, чего она никогда не позволяла себе раньше.       Она поймала себя на мысли, что совершенно не понимает, зачем вообще ввязалась в этот спор. Зачем напомнила Чхве про тот случай, зачем говорила про пунш и фальшивое пение. Она не умела шутить — никогда не умела. Её шутки всегда были колкими, острыми, нацеленными на то, чтобы поставить человека на место. А эта... Эта была другая. Тёплая. Без жала. Как будто она наконец научилась говорить с людьми не для того, чтобы защищаться, а для того, чтобы быть рядом.       Юна, всё ещё посмеиваясь, вытерла выступившую слезинку и махнула рукой, призывая всех успокоиться.       — Ладно вам! На самом деле никто никого не заставляет пить. Я, например, вообще не пью алкоголь. Мне бабушка говорила: «Юна, алкоголь — это яд для мозга, а твой мозг — национальное достояние». Так что я буду пить сок и наблюдать за вами, как антрополог.       Чхве сердито взглянула на Йеджи, но в этом взгляде не было ни капли злости — только наигранное возмущение и глубокая, настоящая дружба. Хван встретила её взгляд и едва заметно улыбнулась — уголками губ, почти незаметно.       — Ладно, — сказала она. — Мир?       — Мир, — проворчала Джису. — Но только потому, что кофе остыл, и мне лень спорить.       Особняк гудел.       Трёхэтажный, старый, с высокими потолками и скрипучими деревянными лестницами, он был построен ещё в викторианскую эпоху и хранил в своих стенах память о балах, приёмах и званых ужинах. Сегодняшняя вечеринка была далека от викторианских приёмов: музыка гремела так, что дрожали люстры, на первом этаже в гостиной танцевали, на кухне смешивали коктейли, а в библиотеке кто-то уже спал, свернувшись калачиком на старом диване.       Йеджи, Джису и Юна вошли вместе, но продержались единой группой ровно четыре минуты. Чхве почти сразу заметила своих однокурсников с психологического факультета — они оккупировали угол гостиной и что-то оживлённо обсуждали, — бросила короткое «я скоро вернусь» и растворилась в толпе. Шин, увидев стайку своих девчонок-лингвисток у импровизированного бара, взвизгнула и умчалась к ним, даже не договорив начатую фразу.       Йеджи осталась одна.       Не то чтобы её это пугало. Одиночество было её привычным состоянием — она годами существовала в нём, как рыба в воде. Но сегодня оно ощущалось иначе. Сегодня ей не хотелось быть одной. Сегодня ей хотелось, чтобы рядом кто-то был.       Она медленно двинулась сквозь толпу, разглядывая незнакомые лица. Мелькнула Черен — золотистый комбинезон было трудно не заметить, — она стояла в другом конце зала, рядом с Чанбином, и они о чём-то тихо переговаривались, склонившись друг к другу. Хван не стала их окликать: у них был свой мир, в который не хотелось вторгаться.       Рюджин она не видела. Наверное, та была где-то с Минджон и её компанией.       Она подошла к столу с напитками. Длинный, заставленный бутылками и пластиковыми стаканчиками, он явно был сердцем вечеринки. Йеджи оглядела ассортимент: что-то крепкое, что-то цветное, что-то в банках. Она взяла банку сидра — лёгкого, почти как сок. Открыла, сделала маленький глоток. Жидкость была прохладной, чуть сладковатой, с лёгкой горчинкой. Она не планировала пить много. Просто нужно было чем-то занять руки. Просто нужно было выглядеть так, будто она здесь не чужая.       Она стояла у стола с напитками и медленно цедила сидр, когда услышала шаги за спиной.       Не просто шаги — поступь. Уверенную, тяжёлую, знакомую до тошноты. Она узнала её раньше, чем услышала голос.       — Йеджи.       Она обернулась. Хёнджин стоял в двух шагах. За его спиной маячил тот самый дружок — она не помнила его имени, только лицо: вечно ухмыляющееся, скользкое. Он был из тех, кого Хёнджин держал при себе для массовки, и сейчас этот факт не сулил ничего хорошего.       Её бывший выглядел иначе, чем в прошлый раз у фонтана. Никакой злости. Никакой угрозы. Напротив: на его лице играла та самая полуулыбка, которую она когда-то считала обаятельной. Теперь она видела её иначе — как маску, под которой пряталось что-то холодное и опасное.       — Выглядишь потрясающе, — сказал он. Голос был мягким. Слишком мягким. — Давно не виделись. Я скучал.       Девушка ничего не ответила. Она смотрела на него, и внутри у неё всё сжималось, но внешне она оставалась спокойной. Она научилась этому — не показывать страха. Даже когда он душил.       — Слушай, — он шагнул ближе и понизил голос до доверительного, — я понимаю, что у нас всё сложно. Я вел себя не очень. Но я хочу всё исправить. Правда. Давай просто поговорим. В другом месте. Где не так шумно.       — Здесь нормально, — сказала она.       — Здесь невозможно, — он мягко коснулся её локтя. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но она почувствовала его кожей — как холодное пятно, которое расползается по руке. — Йеджи. Ну пожалуйста. Один разговор. Я отвечу на все вопросы и уйду. Обещаю.       Ей не стоило соглашаться. Где-то глубоко внутри она знала это. Но он смотрел на неё тем самым взглядом, которым смотрел два года, — взглядом, который говорил: «Ты мне должна». И она, как всегда, повелась. Не потому что хотела. А потому что привыкла. Потому что где-то внутри всё ещё жила та Хван, которая верила, что если быть достаточно хорошей, достаточно послушной, достаточно идеальной — тебя не сделают больно.       — Хорошо, — сказала она. — Пять минут. Не больше.       Он улыбнулся. Улыбка была победной.       Они двинулись через толпу: Хёнджин впереди, Йеджи за ним, а позади — его дружок. Они миновали гостиную, где грохотала музыка, поднялись по лестнице на второй этаж, потом на третий. Здесь было тише, свет приглушён, музыка едва доносилась снизу, как далёкий гул. Коридор третьего этажа был пуст: вечеринка шла внизу, и сюда почти никто не заходил.       Хёнджин остановился у одной из дверей. Открыл. Это оказалась небольшая спальня — видимо, гостевая: большая кровать с покрывалом, занавешенное окно, прикроватная тумбочка с лампой. Он пропустил её вперёд, и она вошла, чувствуя, как внутри нарастает тревога, но ещё надеясь, что всё будет как обычно — разговор, упрёки, попытка манипуляции. Она справлялась с этим раньше, справится и сейчас.       — Ну? — она повернулась к нему. — О чём ты хотел поговорить?       Дверь за ней закрылась. Щёлкнул замок.       И в этот момент она поняла.       Не успела она ничего сказать, как он оказался рядом — слишком близко, слишком быстро. Его руки схватили её за плечи, сжали сильнее, чем нужно, и толкнули. Она упала на кровать, и пружины жалобно скрипнули под её спиной. Удар выбил воздух из лёгких, а когда она попыталась подняться, он уже нависал над ней — тяжёлый, большой, заслоняющий свет лампы.       — Хёнджин, прекрати! — голос сорвался, прозвучал выше, тоньше, чем ей хотелось бы. Она попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её руки одной своей — грубо, больно, прижав запястья к покрывалу над её головой. Свободной рукой он схватил её за бедро, сжал так, что она вскрикнула.       — Заткнись, — процедил он. В его глазах больше не было ни обаяния, ни мягкости. Только злость. Чистая, холодная, расчётливая злость человека, которому отказали, и он не может этого стерпеть. — Ты думала, что можно просто так меня бросить? Думала, что твоя новая подружка тебя защитит? — Он усмехнулся, и усмешка была страшной. — Никто тебя не защитит.       Его вторая рука скользнула вниз, к её бедру, и сжала снова. Девушка зажмурилась. Её сердце колотилось где-то в горле, она не могла дышать, не могла думать, не могла ничего — только чувствовать, как его пальцы впиваются в кожу, как его колено раздвигает её ноги. Она пыталась вырваться, но он был сильнее. Намного сильнее.       — Где камера? — вдруг спросил он, поворачивая голову к двери. — Ты должен был снимать.       Дружок, который до сих пор стоял у двери с глупым выражением лица, вдруг захлопал себя по карманам, будто что-то искал.       — Я, кажется... Камера внизу, — пробормотал он. — В рюкзаке. Забыл, прости.       — Идиот! — рявкнул парень. — Живо! Тащи сюда!       Дверь открылась и снова закрылась — дружок испарился. Хёнджин на секунду ослабил хватку, провожая его взглядом, и в этот момент Йеджи рванулась. Но он снова навалился, не давая ей двинуться.       — Куда собралась? — прошипел он. — Мы ещё не закончили. Ничего, подождём твоего звёздного часа. Ты у меня ещё поплачешь.       Она не плакала. Слёзы стояли в глазах, но не текли — она запретила им. Она смотрела на него, на этого человека, которого когда-то считала своей единственной опорой, и видела чудовище. Не в переносном смысле — в прямом. Чудовище с красивым лицом и дорогой курткой, которое сейчас держало её за бедро и ждало камеру.       Он не успел снять с неё одежду. Только разорвал пару верхних пуговиц на блузке — когда хватал за плечи и толкал на кровать, — но сама блузка была всё ещё на ней. Только его руки блуждали по её телу — грубо, собственнически, причиняя боль. Сжимали плечи, скользили по рёбрам, впивались в бёдра. Каждое прикосновение было как ожог.       Время тянулось бесконечно. Йеджи лежала, чувствуя, как его вес давит на неё, как его дыхание — горячее, с примесью алкоголя — обжигает лицо, и молилась. Не богу — она не верила. Она молилась о том, чтобы кто-нибудь — кто угодно — прошёл мимо этой двери. Услышал. Остановился.       А потом дверь открылась.       Рюджин потерялась. Не в глобальном смысле — она знала, где находится, знала, что особняк стоит на углу Бейкер-стрит и Парковой аллеи, знала, что такси до общежития стоит около десяти фунтов. Но внутри этого огромного, гудящего, забитого людьми дома она потерялась в смысле самом буквальном: она понятия не имела, где находится относительно входа, выхода, лестницы или хотя бы стола с закусками.       Она стояла в коридоре первого этажа, прижавшись спиной к стене, и пыталась сориентироваться. Где-то слева гремела музыка — там, кажется, была гостиная, которую переоборудовали в танцпол. Где-то справа слышались голоса и звон стаканов — там, наверное, кухня. Прямо перед ней была лестница, уводящая куда-то в темноту верхних этажей, а за спиной — дверь, запертая на ключ. Или не запертая. Она не проверяла.       Она вообще мало что проверяла в этот вечер.       Минджон уговорила её пойти на эту вечеринку ещё неделю назад, когда они сидели в кафе после пар. «Там будет весь университет, Рю, ты не можешь не пойти! Джимин идёт, Эри идёт, Ичжоу идёт, даже Юна твоя идёт! Ты что, хочешь быть единственной, кто пропустит событие года?». Шин тогда отнекивалась — вечеринки не были её стихией, толпы не были её стихией, алкоголь не был её стихией. Но подруга обладала редким даром убеждения, а кроме того, пообещала, что они будут держаться вместе.       Они не держались вместе. Ким, как и следовало ожидать, растворилась в толпе через десять минут после прихода, унесённая Джимин куда-то в сторону импровизированного бара. Рюджин осталась с Эри и Ичжоу, и следующие полчаса они провели втроём, стоя у стены в гостиной и наблюдая за происходящим с безопасного расстояния.       Эри, как обычно, комментировала всё и всех. Она была слегка навеселе — не пьяна, но достаточно расслаблена, чтобы её природная наблюдательность превратилась в едкое остроумие.       — Вы только посмотрите на это, — говорила она, потягивая что-то розовое из пластикового стаканчика. — Вон тот парень, в клетчатой рубашке. Он уже битый час пытается танцевать с той девушкой в красном, а она даже не смотрит в его сторону. Трагедия. Шекспировский размах.       — Ты слишком драматизируешь, — заметила Ичжоу.       — Я не драматизирую, я наблюдаю. Это разные вещи. Вот ты, например, стоишь с таким лицом, будто рецензируешь театральную постановку.       — Я и рецензирую. Постановка слабая. Декораций нет, сюжет предсказуем.       Шин слушала их и улыбалась. От неё не требовалось участвовать — достаточно было просто стоять рядом, пить свой сок и чувствовать себя частью чего-то. Того самого «тусовочного» мира, от которого она всегда была далека, но который сейчас, в компании Эри и Ичжоу, казался не таким уж страшным.       Потом к ним подошла Джимин — Минджон где-то отстала, увлечённая разговором с какой-то первокурсницей, — и компания стала ещё больше. Ю, как всегда, излучала спокойную уверенность, и рядом с ней даже самые неловкие ситуации казались нормальными.       — Как тебе вечеринка? — спросила она у Рюджин.       — Шумно, — честно ответила та.       — Это да, — Джимин улыбнулась. — Но ты держишься молодцом. Минджон говорила, что ты не любишь такие мероприятия.       — Она много чего говорит.       — Она много чего говорит, но про тебя — только хорошее.       Шин смутилась и опустила глаза, не зная, что ответить. Старшая не настаивала — просто постояла рядом, молча, давая понять, что она здесь и что это нормально.       Где-то через полчаса после этого Рюджин поняла, что ей нужно в туалет.       Она не хотела уходить от компании — впервые за долгое время она чувствовала себя почти комфортно среди людей, — но природа требовала своего. Она тронула Ким за плечо, шепнула «я сейчас вернусь» и двинулась сквозь толпу в поисках уборной.       Уборной на первом этаже не оказалось — точнее, она была, но занята, и перед дверью стояла очередь из трёх человек. Рюджин, которой не хотелось ждать, решила подняться наверх: в таких больших домах обычно было несколько ванных комнат.       Она пошла по лестнице на второй этаж — там было тише, музыка доносилась приглушённо, и в коридоре стоял полумрак. Уборная на втором этаже тоже оказалась занята.       Она пошла дальше, на третий этаж. Здесь было совсем тихо и почти темно — только одна тусклая лампочка горела в дальнем конце коридора. Шин уже собиралась повернуть обратно, решив, что третий этаж явно не предназначен для гостей, как вдруг услышала звук.       Нет, не звук — голос. Приглушённый, но узнаваемый. Она замерла на месте, прислушиваясь.       Тишина. Потом — снова. Какой-то шум. Шаги? Возня? Скрип кровати?       Сердце девушки сжалось. Она не знала, что именно её встревожило — какое-то шестое чувство, которое включается у людей, привыкших к опасности. Может быть, интонация. Может быть, сам факт того, что кто-то был на третьем этаже в такой час.       Она сделала несколько шагов по коридору, прислушиваясь. Звук доносился из-за одной из дверей — последней справа. Она была чуть приоткрыта, и оттуда пробивался свет.       Рюджин подошла ближе. Дверь была открыта ровно настолько, чтобы она могла увидеть происходящее.       То, что она увидела, навсегда врезалось в её память.       Хёнджин, нависающий над Йеджи.       Девушка на кровати, прижатая к покрывалу, с запрокинутым лицом, мокрыми глазами, бледная как смерть.       Его рука на её бедре, сжимающая, как тиски. Его лицо — не красивое, не обаятельное, а искажённое злобой и пьяным возбуждением. Её разорванная блузка. Её прижатые запястья.       И слова — те, что он шептал ей в ухо, когда Шин замерла на пороге: «Ничего, подождём твоего звёздного часа. Ты у меня ещё поплачешь».       В этот момент мир сузился до одной точки.       Рюджин не помнила, как её рука потянулась к лампе. Вообще не помнила. Потом, через много часов, она будет сидеть на кухне с кружкой остывшего чая и пытаться восстановить последовательность: вот она стоит в дверях, вот она видит Йеджи, вот она смотрит на Хёнджина, вот её взгляд падает на лампу — тяжёлую, с металлическим основанием, стоящую на прикроватной тумбочке. А дальше — провал. Дальше — только тело, действующее быстрее мысли.       Она схватила лампу. Провод с треском вылетел из розетки, но она не заметила. Лампа оказалась тяжёлой — даже тяжелее, чем она ожидала, — но адреналин, хлынувший в кровь, сделал её сильнее, чем она была на самом деле. Она размахнулась — не думая, не целясь, — и швырнула.       Лампа пролетела через комнату, вращаясь в воздухе, и ударила парня в плечо. Не в голову — она не целилась в голову, она вообще не целилась. Но удар был достаточно сильным, чтобы он вскрикнул, покачнулся и на секунду выпустил Йеджи из своей хватки.       — Что за...? — он начал поворачиваться, и в этот момент Рюджин уже была рядом. Она не помнила, как пересекла комнату. Помнила только, что схватила Хван — подхватила её под руки, дёрнула вверх, — и та, очнувшись от шока, вцепилась в неё мёртвой хваткой.       — Уходим, — голос младшей был хриплым, чужим. — Сейчас. Быстро.       Они выскочили в коридор. Дверь осталась открытой, и оттуда уже нёсся разъярённый голос Хёнджина. Он поднимался, ругаясь, и его шаги — тяжёлые, быстрые — гремели по деревянному полу.       Шин тащила Йеджи за собой. Лестница. Ступеньки. Вниз, вниз, вниз.       Они успели спуститься на первый этаж, когда Хёнджин настиг их.       Не физически — он ещё только скатывался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, с искажённым яростью лицом и багровым пятном на скуле, — но звук его шагов, тяжёлых и стремительных, нагонял их быстрее, чем они бежали. Хван споткнулась на последней ступеньке, и Рюджин, не выпуская её руки, рванула в сторону кухни, подальше от лестницы, подальше от танцпола, подальше от него.       Гостиная гудела. Музыка всё ещё гремела, толпа всё ещё танцевала, и никто — почти никто — не замечал, что в этом доме только что случилось непоправимое. Две девушки, пробирающиеся через толпу к выходу, казались просто ещё одной парой, которой стало слишком тесно на танцполе. Белая блузка одной была расстёгнута у ворота, но в полумраке вечеринки, в мельтешении цветных огней, это было почти незаметно.       Почти.       Феликс стоял у стены, в дальнем конце гостиной, с неизменным пластиковым стаканчиком в руке. Он не танцевал — он вообще редко танцевал, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны, как зритель в кинотеатре, который пришёл на фильм, не ожидая от него ничего хорошего. Вечеринка его не впечатлила: музыка была слишком громкой, люди вокруг слишком активно изображали веселье, а колонка слева от сцены продолжала хрипеть, несмотря на все усилия Чанбина.       Он заметил их сразу.       Не потому что был особенно внимателен — просто Рюджин и Йеджи, бегущие через толпу с такими лицами, будто за ними гонится сам дьявол, трудно было не заметить. Шин была бледна, как полотно, и её глаза — обычно такие спокойные, даже когда она тревожилась, — сейчас горели тем самым огнём, который парень видел всего пару раз в жизни. Огнём, который загорается в человеке, когда он защищает кого-то, кто ему дорог. Старшая висела на ней, спотыкаясь, и её лицо — Феликс успел разглядеть его в тот краткий миг, когда они пробегали мимо, — было залито слезами. А на блузке, у самого ворота, не хватало пуговиц.       Ли перевёл взгляд на лестницу. Хёнджин как раз появился на последних ступеньках — взъерошенный, красный, с диким, бешеным взглядом загнанного, но всё ещё опасного зверя. За ним, едва поспевая, бежал его дружок с камерой в руках — тем самым устройством, которое явно предназначалось для чего-то совсем не вечеринкового.       Этого было достаточно. Феликс не был героем. Он не бросался на помощь первому встречному, предпочитал не ввязываться в драки, и его философия жизни гласила: «Если проблема не касается лично тебя, пройди мимо». Но он видел лицо Йеджи. И видел лицо Рюджин. И увидел, как Хёнджин, догнав их у самого выхода, уже тянет руку, чтобы схватить одну из них за плечо.       Он был уже там — у выхода. Его стаканчик полетел на пол, расплескав содержимое по чьим-то туфлям. Рука рванулась вперёд и схватила Хёнджина за плечо — не мягко, не предупреждающе, а жёстко, требовательно, разворачивая его к себе лицом.       — Куда спешишь, красавчик?       Хван дёрнулся, пытаясь вырваться, но рука Феликса держала крепко — крепче, чем можно было ожидать от человека, который вечно жаловался на физру и ленился ходить в спортзал. Оказалось, что когда нужно, Ли умел быть и быстрым, и сильным.       — Пусти, — прошипел Хёнджин.       — Не-а, — парень покачал головой почти лениво, но глаза его — обычно скептически-равнодушные — сейчас смотрели холодно и остро. — Ты, кажется, торопился. Давай-ка сначала поговорим. О том, куда это ты бежал. И что ты делал на втором или третьем этаже. И почему Йеджи выскочила оттуда сама не своя.       Рюджин, всё ещё стоявшая у двери, не стала дожидаться развязки. Она не была уверена, что у Феликса хватит сил удержать Хёнджина — тот был крупнее, тяжелее, да и бешенства в нём сейчас было столько, что хватило бы на троих. Шин толкнула входную дверь плечом, вытащила старшую на крыльцо и захлопнула дверь за собой.       Холодный ночной воздух ударил в лицо. Тишина — после оглушительного грохота вечеринки — показалась почти звенящей. Хван, оказавшись на свободе, покачнулась и рухнула бы на ступеньки, если бы Рюджин не подхватила её. Она осторожно усадила её прямо на каменные плиты крыльца, сняла с себя куртку и набросила ей на плечи.       — Всё, — прошептала она. — Мы вышли. Ты в безопасности. Дыши.       Старшая не ответила. Она вцепилась в руку Шин с такой силой, что у той побелели костяшки, и не отпускала. Её плечи дрожали, дыхание было прерывистым, а взгляд — отсутствующим, направленным куда-то внутрь себя. Но она была здесь. Живая. Раненая, напуганная, но живая.       А внутри дома тем временем ситуация накалялась.       Чанбин появился из ниоткуда — как всегда, бесшумно и неожиданно. Он услышал шум, увидел, как его друг держит Хёнджина за плечо, и сразу всё понял. Не спрашивая, не уточняя, он просто встал рядом с Феликсом — плечом к плечу, — и его лицо, обычно такое спокойное и немного насмешливое, сейчас было каменным.       — Что здесь происходит? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Этот урод, — Феликс кивнул на Хёнджина, — как я предполагаю, только что пытался что-то сделать с Йеджи на третьем этаже. А это, — он кивнул на дружка с камерой, который мялся в стороне, явно не зная, куда деваться, — должно было стать оператором.       — Ясно, — сказал Чанбин и закатал рукава.       Всё дальнейшее произошло быстро. Хван, поняв, что разговорами не отделаться, рванулся вперёд и замахнулся на Феликса — широко, не изящно, вкладывая в удар всю свою ярость и унижение. Феликс не стал уклоняться. Он встретил его кулак своим — быстрым, точным, идущим от плеча, а не от запястья. Хрустнула челюсть, брызнула кровь из разбитой губы. Хёнджин отшатнулся, но не упал — он был крепким, надо отдать ему должное.       Но за Ли уже стояли другие. Чанбин шагнул вперёд и без лишних церемоний схватил Хёнджина за грудки, припечатывая к стене. Удар — короткий, жёсткий — пришёлся под дых. Хёнджин согнулся пополам, хватая ртом воздух.       А потом из толпы вышли ещё люди.       Рандомные парни, которых Рюджин не знала по именам, но которые, кажется, были здесь не просто так. Один из них — высокий, широкоплечий, с татуировкой на предплечье — оказался тем самым студентом, которого Хёнджин публично унизил на архитектурном конкурсе пару месяцев назад. Другой — его сосед по комнате, который просто пришёл за компанию, но упускать шанс набить морду человеку, которого не любил весь кампус, не собирался. Ещё пара человек присоединилась просто потому, что увидели лицо Йеджи, когда та пробегала мимо, и поняли: случилось что-то страшное.       Хван оказался в кольце. Его дружок с камерой, проявив неожиданную для себя сообразительность, исчез — просто растворился в толпе, оставив камеру на полу, где её тут же кто-то подобрал и разбил о стену. Хёнджин остался один.       Музыка стихла. Кто-то выключил колонки, и в наступившей тишине стали слышны только звуки ударов, крики и топот ног. Толпа, ещё минуту назад танцевавшая, теперь образовала круг — как на ринге. Никто не вмешивался, но никто и не уходил. Все смотрели.       А потом, словно по сигналу, на крыльцо начали выбегать люди. Те, кто понял, что самое важное происходит не здесь, а снаружи.       Джису выскочила первой — она увидела, как Рюджин тащит Йеджи через холл, увидела их лица, и этого было достаточно. Она бросила своих однокурсников на полуслове и побежала к выходу, даже не извинившись. За ней, буквально через несколько секунд, вылетела Юна — с широко распахнутыми глазами, в которых читался ужас пополам с решимостью. За ней — Черен, которая до этого стояла у бара, что-то обсуждая с Чанбином, а теперь неслась через весь дом, расталкивая людей, не замечая ничего вокруг.       — Что случилось?! — голос Ли был громким, почти истеричным. — Что он сделал?! Где она?!       Она увидела Йеджи, сидящую на ступеньках, в куртке Рюджин, с мокрым лицом и дрожащими плечами, — и замерла. Вся её энергия, весь её гнев, которые она готова была обрушить на обидчика, на мгновение ушли, сменившись ледяным, почти осязаемым ужасом.       — Боже мой, — прошептала она и опустилась на корточки рядом с подругой. — Йеджи...       За ней на крыльцо вышли и другие. Минджон, которая искала Рюджин по всему дому и уже начала волноваться. Джимин, спокойная и собранная даже сейчас. Эри, которая немедленно начала спрашивать, кто и что, и Ичжоу, которая молча стояла рядом, сжимая кулаки. А потом появились и те, кого Рюджин не ожидала увидеть: девушки с разных факультетов, которые ещё недавно — она точно знала это, потому что слышала от Ким — шептались о Йеджи за её спиной. Те самые, которые пересказывали друг другу слухи о «психованной истеричке, которая ломится к парням по ночам». Теперь они стояли на крыльце, и на их лицах не было ни насмешки, ни презрения. Только шок.       — Это он пустил те слухи, да? — негромко спросила одна из них, и её голос дрожал. — Про то, что ты приходила к нему пьяная. Это всё он придумал.       Хван не ответила. Она всё ещё вжималась в Рюджин, и та чувствовала, как её тело сотрясает крупная дрожь.       — Конечно, он, — резко сказала Эри. — Вы что, не видели, что здесь только что случилось? Вы всё ещё верите слухам?       Девушка, задавшая вопрос, опустила глаза. Её щёки покраснели.       — Мы не знали... Мы думали...       — Теперь знаете, — отрезала Черен. — И если я услышу ещё хоть одно слово про Йеджи, хоть один грязный намёк, я лично найду того, кто это сказал, и объясню, что бывает за клевету. Ясно?       Девушки закивали. Кто-то пробормотал извинения, кто-то просто отошёл в сторону, не зная, куда деваться от стыда. Но одна из них, та самая, что заговорила первой, вдруг шагнула вперёд.       — Йеджи, — сказала она тихо. — Мне очень жаль. За слухи. За всё. Я не знала. Я должна была догадаться, что это неправда, но я просто... Мне очень жаль.       Это было не исцеление. Не прощение. Но это было начало. Маленькая трещина в стене лжи, которую Хёнджин строил вокруг неё месяцами.       А внутри дома тем временем всё закончилось. Хёнджин, избитый и окровавленный, сумел вырваться — не потому что был сильнее, а потому что в суматохе кто-то вызвал охрану, и толпа начала рассасываться. Он выскользнул через заднюю дверь, оставив своего дружка где-то в доме, а камеру — разбитой на полу. Феликс, разминая ушибленные костяшки, вышел на крыльцо и остановился рядом с Ли.       — Ушёл, — сказал он, и в его голосе звучала досада. — Но пару зубов я ему, кажется, выбил.       — Жаль, что не все, — мрачно ответила Черен.       С крыльца было видно, как к дому подъезжает машина охраны кампуса — та самая, которую кто-то вызвал минут десять назад. Пора было уходить. Кому-то — чтобы не попасть под разбирательство. Кому-то — потому что этот вечер и так затянулся дольше, чем следовало.       Джису, Черен, Юна, Рюджин и Йеджи двинулись по аллее в сторону общежития. Остальные — Минджон, Джимин, Эри, Ичжоу и другие — ещё задержались на крыльце, провожая их взглядами.       Ким, которая до последнего стояла рядом с Рюджин, крепко обняла её на прощание. Её лицо было бледным, а в глазах стояли слёзы — но она держалась. Она всегда держалась, когда нужно было поддержать других.       — Если что, я на связи, — тихо сказала она. — Двадцать четыре на семь. Ты знаешь. Если нужна помощь... Даже ночью, даже в три часа, даже просто поговорить. Ты пиши. Я подниму всех, кого смогу, и мы будем там через десять минут.       — Знаю, — Шин слабо улыбнулась. — Спасибо.       — И ей скажи, — Минджон кивнула в сторону Йеджи, которая стояла чуть поодаль, всё ещё не отпуская руку Рюджин. — Мы все за неё. За вас. Вы не одни.       Они обнялись ещё раз, и Ким отступила, возвращаясь к Джимин, которая ждала её у крыльца.       Путь до общежития был долгим и тихим. Никто не говорил — да и что тут было говорить? Хван шла, не поднимая глаз, всё ещё закутанная в куртку Шин, и её рука лежала в руке Рюджин, как будто она боялась, что если отпустит, то упадёт. Черен шла рядом с Чхве, и они молча переглядывались — без слов, одними взглядами, обсуждая то, что только что случилось. Юна замыкала процессию, смотря под ноги.       У входа в общежитие их встретила мисс Браун.       Она стояла у стойки ресепшена — прямая, строгая, с неизменным холодным выражением лица. Часы на стене показывали далеко за полночь. По правилам общежития после одиннадцати вечера вход был запрещён, а исключения делались только по уважительным причинам. Пять девушек, возвращающихся с вечеринки, явно не относились к этой категории.       — Так-так, — произнесла мисс Браун, и её голос прозвучал как приговор. — И что же мы имеем? Пять студенток. Глубоко за полночь. От некоторых, — она повела носом, — пахнет алкоголем. Вы все прекрасно знаете правила общежития. Я буду вынуждена составить рапорт.       Ли открыла было рот, чтобы возразить, но Юна опередила её. Она выступила вперёд — в своём дурацком платье в цветочек, которое так нелепо смотрелось сейчас, в суровом свете ресепшена, — и остановилась перед мисс Браун, глядя на неё снизу вверх.       — Миссис Браун, — начала она, и голос её звучал спокойно, почти ласково, — я понимаю, что мы нарушили правила. И я не буду этого отрицать. Но, видите ли, в чём дело... — она слегка наклонилась вперёд и что-то негромко, но очень убедительно зашептала женщине.       Черен, стоявшая позади, наклонилась к Джису и прошептала:       — Когда она успела подружиться с мисс Браун?       — Понятия не имею, — так же шёпотом ответила подруга. — Но, кажется, сейчас мы увидим чудо.       Мисс Браун слушала Юну, и её лицо — каменное, непроницаемое — постепенно менялось. Она перевела взгляд на Йеджи, которая всё ещё дрожала, несмотря на куртку Рюджин, и на её глазах проступило что-то, чего никто из присутствующих никогда не видел у мисс Браун. Понимание. Или, может быть, даже сочувствие.       — Хорошо, — сказала она наконец отрывисто. — Я сделаю вид, что ничего не видела. Только в этот раз. И только потому, что мисс Шин убедила меня, что обстоятельства были исключительными. Но чтобы больше такого не повторялось.       — Не повторится, — пообещала Юна, и её улыбка была такой искренней, что мисс Браун, кажется, даже чуть смягчилась.       Они поднялись на свой этаж, зашли в квартиру, закрыли дверь. Все вместе — не расходясь по комнатам, — прошли на кухню. Чхве, не говоря ни слова, включила чайник и начала расставлять кружки. Черен открыла холодильник и достала коробку пирожных — тех самых, которые они покупали когда-то для редких совместных чаепитий. Обычно Хван ворчала, что сладкое на ночь вредно, и требовала убрать. Сегодня она промолчала. Сегодня она вообще мало что говорила, и пирожное, которое Ли молча положила перед ней на тарелку, взяла без возражений.       Они расселись вокруг стола. Пять кружек, пять тарелок, коробка пирожных посередине. Чайник закипел, и звук этот был почти родным.       Йеджи сидела рядом с Рюджин — плечом к плечу, — и всё ещё держала её за руку. Не плакала больше, но и не отпускала. За весь вечер она не сказала и десяти слов. Молча поднялась по лестнице, молча ждала, пока Юна договаривалась с мисс Браун, молча вошла в квартиру и молча села за стол. И теперь, когда вокруг неё собрались те, кто стал её единственной опорой, она наконец заговорила.       — Это конец, — сказала она. Голос был хриплым, сломанным, совсем не похожим на тот, которым она отвечала на парах. — Он не отстанет. Теперь уже точно никогда не отстанет. И отец... — она сглотнула, и её пальцы, лежащие в руке Шин, дрогнули. — Отец его обожает. Если он узнает, что Хёнджин избит, что его выставили с вечеринки, что он замешан в... В этом... Отец будет на его стороне. Он всегда на его стороне.       — Йеджи, — начала Джису, но Рюджин мягко перебила её, сжав руку старшей чуть крепче.       — Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. Голос её был тихим, но уверенным, без тени сомнения. — Завтра. Сядем все вместе и подумаем, что делать. С Хёнджином. С твоим отцом. Со всем. Но не сегодня. Сегодня уже слишком поздно, и мы все слишком устали. Сегодня — спать.       Хван подняла на неё глаза. В этом взгляде было столько всего — страх, благодарность, недоверие, крошечная искра надежды, — что у Рюджин перехватило дыхание.       — Ты правда думаешь, что можно что-то придумать?       — Я знаю, — просто ответила старшая Шин. — Мы все здесь. Ты не одна. И мы никому не дадим тебя в обиду.       Черен, которая всё это время сидела молча, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, вдруг подняла голову и посмотрела на Джису. Их взгляды встретились — и в этом коротком, безмолвном обмене было больше смысла, чем в любых словах. Мы чуть её не потеряли. Мы почти опоздали. Но мы здесь. И мы больше не отпустим.       Они допили чай, съели пирожные — без аппетита, но с пониманием, что это нужно, что это часть ритуала, который возвращает их к нормальности, — и разошлись по комнатам.       В коридоре, перед дверью в их общую комнату, Шин остановилась и посмотрела на старшую.       — Ты как?       — Не знаю, — честно сказала та. — Я вообще ничего не знаю.       — Это нормально, — Рюджин взялась за ручку двери. — Пойдём. Нам обеим нужно поспать.       И они вошли внутрь — туда, где их ждали две кровати, разделённые узким проходом.       Переодевались молча, не глядя друг на друга — не из неловкости, а из той особой, хрупкой деликатности, которая возникает между людьми после того, как они вместе прошли через что-то страшное. Хван стянула с плеч куртку Рюджин, аккуратно повесила её на спинку стула — бережно, будто та была сделана из драгоценной ткани. Достала из шкафа свою старую пижаму — мягкую, выцветшую от множества стирок, с растянутыми рукавами. Шин тоже переоделась в свою любимую футболку и свободные шорты. Она двигалась медленно, экономя силы: их почти не осталось. Когда она наклонилась, чтобы снять носки, перед глазами на секунду поплыло, и она оперлась рукой о край кровати, пережидая головокружение. Йеджи этого не видела — она стояла спиной, глядя в окно, на лунный свет.       Младшая села на свою кровать, взяла телефон. Экран вспыхнул, и она зажмурилась от яркого света. Несколько пропущенных сообщений от Минджон.       Она открыла чат. Первое сообщение было отправлено примерно тогда, когда они вошли в общежитие: «Всё хорошо? Вы где?». Второе — через десять минут после первого: «Рю, ответь, пожалуйста, как освободишься, я волнуюсь». Третье — ещё через полчаса: «Половина пьяниц разошлась после драки. Охрана приехала, ну ты видела, но Хёнджин как-то смылся. Феликс говорит, что двинул ему в челюсть. Камера разбита. Тут щас все на ушах, но вроде успокаивается». Четвёртое, последнее, было отправлено минут двадцать назад: «Мы с Джимин и девочками тоже уходим. Напиши, как доберётесь. Я на связи».       Шин быстро набрала ответ:       «Мы дома. Всё хорошо. Вернее, не хорошо, но мы в безопасности. Спасибо тебе. За всё».       Ответ пришёл почти мгновенно — Ким, кажется, не спала, ждала:       «Слава богу. Я боялась, что ты не ответишь. Если нужна помощь — я 24/7 на связи. Серьёзно. Хоть в три ночи. Хоть в пять утра. Я подниму всех, кого смогу. Вы не одни».       Рюджин почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не стала писать длинных ответов — Минджон знала, что она чувствует. Просто отправила сердечко — маленькое, красное, которое говорило больше, чем любые слова. И отложила телефон экраном вниз.       В комнате снова стало тихо. Шин уже легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Сон не шёл — перед глазами всё ещё стояла та комната на третьем этаже, Хёнджин, склонившийся над Йеджи, её запрокинутое лицо…       И в этот момент она услышала шёпот.       — Рюджин.       Голос был тихим, почти неслышным, но в абсолютной тишине комнаты он прозвучал отчётливо, как удар колокола. В нём было что-то, чего младшая никогда не слышала раньше — не холод, не требовательность, не тот ледяной тон, которым Хван разговаривала с ней первые недели. А что-то совершенно другое. Уязвимость. Почти детская беззащитная просьба.       — Ты не спишь? — продолжила старшая, и Рюджин услышала, как она повернулась на своей кровати.       — Нет, — ответила она в темноту.       Пауза. Долгая, наполненная только их дыханием и далёким гулом холодильника на кухне.       — Можно… — Йеджи запнулась. Слова давались ей с трудом — она никогда не умела просить, никогда не умела признаваться в слабости, и сейчас каждое слово было как шаг по тонкому льду. — Можно я лягу с тобой? Ненадолго. Просто… Меня всё ещё трясёт.       Шин не колебалась ни секунды.       — Иди сюда.       Она откинула край одеяла, приглашая, и Хван пересекла узкое пространство между их кроватями — три шага, не больше, — но в этот момент они показались вечностью. Она легла рядом — осторожно, почти невесомо, будто не была уверена, что ей здесь рады. Её плечо коснулось плеча Рюджин. Волосы, всё ещё хранившие слабый запах краски и ночного воздуха, рассыпались по подушке. Она лежала, глядя в потолок, и молчала. Но Шин чувствовала, как её тело всё ещё дрожит — мелкой, непрекращающейся дрожью, которую не могли унять ни одеяло, ни тишина, ни безопасность их комнаты.       Тогда младшая повернулась. Медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения, она обняла Йеджи — так, как обнимают тех, кого боятся потерять. Одной рукой — под головой, другой — поперёк спины, прижимая её к себе. Девушка замерла на секунду, а потом вдруг уткнулась лицом в её плечо и глубоко, прерывисто вздохнула — так, будто всё это время забывала дышать.       — Мы разберёмся со всем, — тихо сказала Рюджин в темноту. Её голос был спокойным, ровным, но в нём звенела та самая сталь, которая появлялась у неё в самые трудные моменты. — С Хёнджином. С твоим отцом. Со слухами — они уже сегодня обернулись против него, ты слышала тех девушек. Со всем разберёмся.       Хван молчала, но её дыхание стало чуть ровнее.       — Я здесь, — продолжала девушка. — И я никуда не уйду. Что бы ни случилось. Ты слышишь?       Тишина. Потом — тихое, почти неслышное:       — Правда?       Это слово прозвучало так наивно, так по-детски беззащитно, что у Шин защемило сердце. Старшая спрашивала не о планах на завтра. Не о стратегии борьбы с Хёнджином. Она спрашивала о единственном, что имело значение сейчас, в этой комнате, в этой темноте: «Ты меня не бросишь? Ты правда останешься? Ты не исчезнешь, как все, кому я когда-то верила?»       — Правда, — ответила Рюджин.       И это было не просто слово. Это было обещание.       Она не знала, как именно они будут разбираться с последствиями этой ночи. Не знала, что скажет отец Йеджи, когда узнает. Не знала, можно ли заставить Хёнджина ответить за то, что он сделал, и как это сделать. Но одно она знала наверняка: она больше не отпустит эту девушку одну. Ни в темноту. Ни в страх. Ни в боль.       Хван чуть крепче прижалась к ней, и её дыхание наконец стало ровным — не прерывистым, не судорожным, а глубоким и спокойным, как море после шторма.       — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было столько всего, что младшей не нужно было спрашивать, за что.       Она просто продолжала обнимать её, гладить по волосам, чувствовать, как холод, сковавший тело Йеджи, постепенно уступает место живому, человеческому теплу.       Минуты текли. Лунный свет медленно полз по полу, переваливая через складки брошенного на стул пледа, через забытую на тумбочке заколку, через две пары тапочек, стоящих рядом у кровати. В какой-то момент дрожь прекратилась совсем. Дыхание Йеджи стало медленным, глубоким. Она заснула.       Рюджин не спала. Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё месяц назад она ненавидела эту девушку. Месяц назад она считала её врагом. А теперь Хван спала в её объятиях, доверчивая и беззащитная, потому что именно к ней — не к Джису, не к Черен, даже не к врачу или психологу — она пришла в самый страшный момент своей жизни. И Шин не могла подвести это доверие.       Она не знала, что будет завтра. Не знала, что скажет Йеджи, когда проснётся. Может быть, отстранится, снова наденет маску, сделает вид, что ничего не было. А может быть — нет. Может быть, они наконец перестанут притворяться, что между ними ничего не происходит. Потому что происходило. Определённо происходило. И это уже нельзя было игнорировать.       Но это будет завтра. А сегодня — точнее, уже сегодня, в этой глубокой, предрассветной тишине, — они лежали вдвоём, и Рюджин обнимала старшую, и на губах у неё была лёгкая, едва заметная улыбка.       Всё будет хорошо.       Она закрыла глаза.       За окном, над крышами старого Лондона, начинал брезжить рассвет.