Лок-овер

      Проснулся я от того, что стало слишком жарко, и не сразу понял, где нахожусь. Слабый свет, сочившийся из-за темно-синих штор, и тихое похрапывание напомнили мне, что я остался с ночевкой у Федора. Он лежал на животе, плотно прижавшись сбоку и закинув на меня руку, и вжимался носом в плечо.       С любым другим человеком такой тесный контакт вызвал бы у меня чувство паники, но только не с Федором. Его я подпускал максимально близко и позволял необъяснимо много. Но самое главное — я ему доверял. Безоговорочно. Когда он по-всякому вертел меня, требуя принять ту или иную позу, когда раз за разом проверял мои границы, раздвигая их все больше и перекраивая под себя, когда предлагал попробовать что-то новое.       Это была всего лишь третья наша встреча и второе мое пробуждение в квартире Федора, но уже сейчас это место ощущалось как точка безопасности. Место, где мне никогда не причинят вреда.       Я пошевелился и слегка сменил позу, поудобнее перекладывая затекшую во сне руку. Федор тоже завозился, подвинулся еще ближе и, сладко причмокнув, снова засопел. Я положил на обнимавшую меня руку ладонь и «зашагал» пальцами от предплечья к локтю, а потом выше — к плечу.       — Федька, — позвал я. Получилось хрипло — горло после вчерашнего саднило. Повернув голову, я уткнулся губами Федору в лоб.       — М? — сонно проревел он.       — Уж полдень близится, а блинчиков все нет, — переиначил я классику.       Федор встрепенулся, словно услышавший команду пес, и приподнявшись на локте, уставился на меня осоловевшим со сна взглядом.       — Мужчину, говорю, кормить собираешься? — едва не расхохотался я.       Федор покосился на окно, оглянулся через плечо на тумбу под телевизором, где тускло горел циферблат электронных часов, и снова посмотрел на меня.       — Еще и девяти нет, — проворчал он, рухнув обратно на подушку. — Ты куда-то спешишь?       — Эм… У меня в двенадцать встреча на другом конце города, а мне еще домой…       — Какие встречи в воскресенье? — пробубнил он, перебив.       — Сеанс у психолога? — бесхитростно ответил я и собирался было продолжить перечислять список дел и встреч на сегодня, но частично лежавшего на мне Федора начало мелко потряхивать. Я отодвинулся и попытался заглянуть ему в лицо. Не то чтобы я надеялся застать его плачущим из-за скорой разлуки, но точно не ожидал, что этот гад будет смеяться.       — Ох, — выдохнул он и, снова поднявшись на локте, подпер голову ладонью. — Сеанс у психолога? — переспросил он, потерев глаза. — Серьезно?       — М-м-м… — Я нахмурился и отвел взгляд.       В моем окружении заботиться о психологическом состоянии считалось нормой. Может, мы и не рассуждали о терапии вслух и не кричали на каждом углу о своих душевных терзаниях, но все как будто по умолчанию знали о важности ментального здоровья и о том, что взять паузу и обратиться за помощью, когда перестаешь вывозить, — не стыдно. Я знал, что продуктивность и вовлеченность команды во многом зависит от комфортного уровня эмоционального состояния всех ее участников, и периодически организовывал для своих подчиненных психологические тренинги и прочие тимбилдинги. И мне казалось, что так живут все, поэтому сарказм Федора немного обескуражил.       Он взял меня за подбородок и, развернув к себе, пристально всмотрелся в мое лицо. Своего разочарования я особо не скрывал и все еще немного хмурился, но под его взглядом снова растерялся. Федор погладил меня большим пальцем по подбородку, а потом склонился и сухо чмокнул в губы.       — Значит, блинчики? — спросил он, проведя носом по моей щеке и спустившись губами сначала на челюсть, а потом на шею.       — Да это так, к слову, — ответил я и, запрокинув голову, подставился под легкие укусы. — Это вообще не обязательно.       Лежавшая на моем животе рука двинулась вниз и накрыла пах, по-свойски сжав еще вялый член.       — Не могу же я отпустить своего мужчину, не покормив, — сказал Федор, чувствительно прикусив мою ключицу.       В голове эхом пронеслось «своего мужчину», и пока я хватал ртом воздух, чтобы не словить паническую атаку, Федор спустился еще ниже и лизнул мой сосок.       — «Своего»? — переспросил я.       Федор приподнял голову и, прищурившись, посмотрел на меня снизу вверх. Потом подтянулся повыше и погладил мой подбородок тыльной стороной пальцев той руки, на которую опирался. Вторая рука продолжала сжимать мои причиндалы.       — Н-да, без сеансов с психологом тебе и правда не обойтись, — сказал он уже не столько с сарказмом, сколько с сочувствием.              Я выгнул бровь:       — Что это значит?       — То, что ты слишком загоняешься по совершенно неважным поводам. — Он зажал ямочку на моем подбородке указательным и средним пальцами и уставился на меня своим пытливым взглядом.       Я едва не заржал, когда понял, что Федор интерпретировал мои сигналы неверно. Я не загонялся. Вернее, загонялся, но не с тем акцентом. Большинство женщин, с которыми я встречался, да и Алекс тоже, довольно быстро начинали считать меня «своим» и принимались требовать повышенного внимания и каких-то материальных профитов, вдруг решив, что я им чем-то обязан. С одной стороны, это веселило, с другой — раздражало, потому что взаимным это желание кого-то присвоить еще ни разу не было. А Федор, возможно, и ляпнул-то это «свой» просто так, но у меня вдруг случились тахикардия и стояк. Хотя нет, стояк случился от того, что он очень правильно наглаживал меня между ног.       — Так для тебя это правда важно? — спросил Федор, когда я так и не ответил, и под мой разочарованный вздох переместил ладонь мне на живот. — Определить статус наших отношений, дать им какое-то название?       — А для тебя? — перевел я стрелки, чтобы выяснить: Федор просто оговорился или действительно имел в виду то, что сказал.       Он вздохнул и, отпустив мой подбородок, переключился на волосы.       — Я с этим завязал, — сказал он. — Потому что после четырех лет отношений, которые я считал почти браком, мне заявили, что все это было временным и что пора взрослеть и брать на себя обязательства. А потом прислали приглашение на свадьбу, в котором ни одно из имен не было моим.       — Блядь, — выругался я вполголоса.       — Так что, — Федор накрыл мою макушку ладонью, — прекращай загоняться. Мы трахаемся. Едим. Спим в одной постели. Не каждый день, но я хотел бы, чтобы это было регулярно. И если наши желания совпадают, то предлагаю просто получать удовольствие.       Я смотрел на него серьезно и на последних словах едва не отсалютовал, сдержав порыв облегченно выдохнуть.       — Предложение принято, — сказал я. — Мне тоже не нужны ни статусы, ни признания. Но за свои слова нужно отвечать.       От удивления у Федора вытянулось лицо. Я почти слышал, как скрипит от мыслей его мозг в попытках выяснить, где он ляпнул лишнего и за что ему теперь придется отвечать.       — Трахаемся-спим-едим? — резюмировал я.       — Эм. Да?       Я округлил глаза, дав ему еще немного времени, чтобы догнать, а потом сжалился:       — Блинчиков я сегодня дождусь, нет?       Федор со смешком выдохнул и покачал головой. А потом клюнул меня в нос и скатился с дивана.       — Какие хочешь? — спросил он, открыв дверцу шкафа. — Сладкие? Постные? Заварные? На соде? На дрожжах?       Он все перечислял и перечислял, а я пялился на его мощную спину и поджарую задницу и тихо пускал слюни вовсе не из-за гастрономического предвкушения.

***

      Я прокручивал в голове заданный Артемом вопрос, тот самый, над которым он просил меня подумать неделю назад, и понял, что утром немного слукавил. Да, я был рад, что отношение к происходящему у нас с Федором совпало, и что «свой» действительно оказалось лишь оговоркой, но тем не менее, по дороге домой, продолжая анализировать свою первичную реакцию, я не мог не признать, что все же хотел быть для Федора немножечко «его».       — Я хочу узнать его, — начал я издалека о том, почему же мне так важно одобрение Федора. — Хочу… слово «дружить» тут, конечно, не подходит, но мне интересно, чем он живет. О чем думает. Есть ли у него мечта. Он кажется простым, но это только на первый взгляд. Потому что на самом деле он глубокий и… как бы поточнее выразиться?.. эмпатичный? Он как будто видит меня, чувствует, знает, что мне нужно. — Я оторвал взгляд от вазы и посмотрел на Артема — тот внимательно слушал. — И я тоже хочу его чувствовать. Хочу ощущать его… близким. Родным. Мы договорились не устанавливать рамок и не придумывать определений, но мне было бы приятно, если бы он хоть немного во мне нуждался.       Я замолчал, и Артем, прежде чем заговорить, выдержал необходимую паузу.       — Сейчас вы этого не ощущаете? — спросил он.       — Не знаю. Но я тут подумал. Эм… Я говорил, что наутро после нашего первого секса он налепил мне пельменей?       Артем позволил себе восхищенно присвистнуть.       — Ну ладно, допустим, не только мне, — поспешил я нивелировать свою важность, — себе — тоже, но… Я, когда увидел все это, сразу вспомнил маму. А я ведь так мало чего о ней помню… — Я встретился с Артемом взглядом. — Как думаете, мог я перенести воспоминания из прошлого на свой новый опыт?       — Поясните.       Я осторожно поерзал на диване, ища удобную позу — утренний заход в душе был явно лишним.       — Я люблю поесть. Всегда любил. Для меня удовольствие, которое я получаю от вкуса правильного соуса или сочетания приправ с нужной температурой подачи блюда, равносильны удовольствию от секса. Серьезно. Это наверняка что-то про оральную фиксацию и все такое, но на самом деле это — про комфорт. Все, с кем я рос, всегда заботились о том, чтобы я питался сбалансированно и разнообразно, но никто из них не мог воспроизвести те вкусы, которые ассоциировались у меня с мамой.       — Продолжайте, — кивнул Артем.       — Я не задумывался об этом, пока не оказался на Федькиной кухне. Эти его пельмени словно вернули меня в детство. В то время, когда мама еще была жива, и я был… нужным. — Я замолчал и, прикрыв глаза ладонью, сам себе сказал: «бинго!» Когда я поднял взгляд, Артем смотрел на меня почти с гордостью. — Не слишком надуманно? — спросил я.       — Нет, — поспешил заверить он. — Вкус еды из детства часто несет в себе ту или иную эмоциональную нагрузку.       — А насколько кринжово переносить образ матери на человека, с которым трахаешься? — спросил я, не стесняясь своей грубости.       — Мы не осуждаем и не даем оценок, — мягко напомнил Артем и после короткой паузы сказал: — Ваш ассоциативный ряд понятен: приготовление и поглощение определенных блюд вызывает в вас определенные воспоминания и ощущение нужности, безопасности и любви. И сейчас вы попали в такое место, где эти ощущения схожи, так?       — Да. Минус любовь, плюс ебля.       Артем помолчал, видимо, решая, за что из сказанной мной фразы зацепиться сначала.       — Ваш секс бывает грубым? — зашел он с козырей.       — Нет, — протянул я. — То есть, бывают болезненные ощущения, что при анале в общем-то нормально, и Федор часто бывает несдержан — может укусить, например, или шлепнуть, темп взять слишком быстрый или сказать что-то резкое. Отдать приказ, заставить подчиниться. И все вместе это может выглядеть грубовато, но мне нравится, что после такого… интенсивного контакта всегда приходит утешение. И нежность. Никогда бы не подумал, что в таком мужике, как Федор, может быть столько нежности.       — Компенсация, — одобрительно покивал Артем, записав что-то в своем блокноте, а потом отложил ручку и посмотрел на меня с несвойственной нашим сессиям озабоченностью. — Подобное физическое и психологическое взаимодействие действительно может вызывать сильный всплеск гормонов, и это правильно, что ваш партнер проявляет о вас заботу, но… все же для психики, да и для тела, это довольно мощная встряска. Пообещайте, что в ближайшую неделю последите за собой чуть более внимательно. Ничего особенного делать не надо, просто отмечайте перепады настроения, аппетит и качество сна, гиперфиксацию на чем-то или, наоборот, рассеяние внимания. Договорились?       Я кивнул.

***

      И сон, и аппетит у меня были чудесными. Не говоря уже о регулярных оргазмах, спонсором которых выступал Федор со своими учебными материалами. Всю неделю, начиная с понедельника, он заваливал меня ссылками на всякие анальные игрушки, делая акцент на пробках, и в конце концов сказал, что на следующий «урок» я должен явиться с одной из них в своей заднице. Я тут же представил, как буду ехать в Южное Чертаново, сидя на заднем сиденье такси, и каждый ухаб или поворот буду чувствовать буквально жопой.       Правда, встреча с Федором оказалась под угрозой срыва, потому что в пятницу мы наконец-то подписали контракт с Миланом, и для того, чтобы он вовремя смог приступить к работе над своей коллекцией, пришлось всю субботу проторчать в шоу-руме. Мы заранее обговорили все нюансы и заказали заявленную Миланом технику и необходимые инструменты, но, уже зная о его переменчивости, заранее я ничего не устанавливал. Вообще-то много времени подготовка ателье не заняла бы, но один из курьеров предупредил, что доставка задерживается, и пришлось его ждать. Разумеется, я мог переложить такую несложную задачу на кого-то из своих помощников, но ближе к вечеру позвонил Милан и спросил, может ли он приехать и проконтролировать процесс. Пришлось ждать еще и его. А когда он приехал, оставлять его наедине с небольшим хаосом и совсем незнакомыми людьми показалось неправильным.       Милан ходил по помещениям нашего шоу-рума, с интересом рассматривая рабочие места дизайнеров и модельеров, раскроечные инструменты и висевшие на штанге модели весенне-летней коллекции, а я исподтишка за ним наблюдал.       Он понравился мне с самого начала. Видно было, что с норовом, но дело свое знал, и когда эффективность производственного процесса увеличилась на двадцать процентов, а рабочий состав специалистов сменился почти наполовину, я в полной мере оценил, какой бриллиант удалось откопать Роману. Это потом уже я узнал, что мотивы у лучшего друга при приеме на работу этого оптимизатора были несколько далеки от профессиональных, но в тот момент просто радовался, что мы выходим на новый уровень по качеству продукции и объемам продаж.       Я не так много успел узнать о Милане личного, пока он у нас работал, но интуитивно чувствовал, что вылеплены мы с ним из одного теста — оба выросли в условиях достатка и доступа ко многим академическим и творческим ресурсам, у обоих примерно одинаковые уровень и разносторонность образования и приблизительный круг общения, с той лишь разницей, что среди моих знакомых было больше предпринимателей, а его — богемной молодежи.       Милан задавал много вопросов, придирчиво разглядывал каждый заказанный специально для него инструмент, спрашивал, где лучше искать те или иные материалы, потому что тематика его будущей коллекции — смесь стим- и киберпанка и постапокалиптики — была слишком узкой, и найти подходящую ткань и фурнитуру было непросто. Он держался слишком напряженно, и сначала я списывал это на его неуверенность в своих силах или страх брать на себя такую ответственность, как запуск собственной линии одежды, а потом, когда он вздрогнул от хлопка двери и затравленно оглянулся на звук, понял, что он боится прихода Романа.       В голове потихоньку зрел коварный план о том, как этих двоих все-таки столкнуть, потому что оба были упрямы до зубовного скрежета, и при таком раскладе Милан еще долго будет изображать задетую гордость, а Роман — благородное смирение, и разродиться до чего-то конструктивного без посторонней помощи эти балбесы вряд ли смогут.       Мы все двигали и переставляли, а я украдкой посматривал на любимые винтажные Брегеты и понимал, что к Федору уже не успеваю. В семь я написал ему, что задерживаюсь на работе, и он тут же попросил скинуть адрес магазина, предложив приехать и забрать меня.       «Магазина», — хмыкнул я и сказал, что у нас важные перестановки и уйти никак не получится.       Дома я оказался почти в десять. Вымотанный, но вполне довольный собой, потому что помимо подготовки ателье мне еще почти удалось разговорить Милана на личные темы, и то, как старательно он игнорировал любое упоминание Романа, сказало мне гораздо больше, чем если бы он высказал свое отношение к нему вслух. В профессиональном плане Милан вел себя хладнокровно и требовательно, но во всем, что касается личного, казался настороженным, если не сказать — ранимым. И эта двойственность тоже чем-то напомнила мне мою собственную.       Я бросил связку ключей на комодик в прихожей и, пройдя в общую зону, плюхнулся на диван. Стильно затертая натуральная замша мягко скрипнула под моим весом и приятно легла под ладони. Я откинул голову на спинку и позволил себе пять минут тишины и покоя. Тело гудело. Но не от усталости, а от того, что не получило то, на что настраивалось всю неделю. Я вздохнул, и плавно поднявшись, пошел в ванную.

***

      Мне повезло: едва я расплатился с таксистом, как дверь подъезда открылась, и на улицу вышел какой-то припозднившийся собачник. Я в два прыжка преодолел ступеньки и в последний момент успел просочиться внутрь. На часах уже перевалило за одиннадцать, и я не был уверен, что Федор не спит, но предупреждать его о своем приезде не стал. Я и не собирался приезжать, но, увидев в ванной лежавшую на столешнице раковины коробочку, понял, что до дрожи этого хочу.       Лифт поднимался мучительно медленно. Пробка в заднице почти не ощущалась, но я знал, что она там, и знал, что, обнаружив ее, Федор будет мной доволен.       Шесть шагов до двери. Прямоугольная кнопка звонка. Трели за двумя дверьми я не расслышал и почти сразу нажал второй раз. Ничего не происходило. Я постоял немного, сканируя взглядом потертую дерматиновую обивку, и позвонил снова.       Скорее всего, Федор действительно уже спал. Или вообще был не дома. Я даже не посмотрел, горят ли в его квартире окна, хотя, приди мне такая мысль на улице, все равно не смог бы их вычислить. И тут меня стало накрывать от бестактности своего порыва: а что, если Федор сейчас не один? Я отменил встречу, и он вполне мог пригласить кого-то другого… Та эмоция, которую я словил, была точно не ревностью, но что-то неприятное все же царапнуло изнутри, отчего тут же захотелось сбежать и не нарушать чужую приватность.       Я почти развернулся обратно к лифту, когда за дверью тамбура раздался щелчок замка. Потом щелкнул второй замок, и в дверном проеме появился Федор. Сонным он не выглядел, но и таким собранным, как обычно — тоже.       — Дима? — спросил он, распахивая дверь пошире.       — Привет, — расплылся я в улыбке и, словно пес, повел носом, пытаясь уловить запахи. Чего? Еды? Другого человека?       Секундой позже я врезался в него с размаху и с силой впечатался в губы. Федор протащил меня по тамбуру, вслепую захлопнув за нами обе двери, и всем своим мощным телом вжал в стену. Мы сосались, как изголодавшиеся по сексу подростки, едва не сжирая друг друга. А я — так еще и активно избавлялся от одежды.       — Выеби меня, Феденька, — шептал я между поцелуями, — мне так надо. Пожалуйста.       Феденька от моей просьбы озверел. Дернул меня за плечо и развернул лицом к стене. Он уже стянул с меня рубашку и теперь нетерпеливыми рывками пытался сдернуть с бедер брюки, при этом забыв их расстегнуть, и если бы я не вмешался, то лишились бы мои Бриони и пуговицы, и молнии. Федор терзал губами мою шею, шарил ладонями по всему телу и неистово терся о мою оголенную задницу своим стояком.       А потом нырнул пальцами в промежность и нащупал мой сюрприз.       — Блядь, — почти рыкнул он мне в загривок и отстранился.       Я оглянулся через плечо и увидел, как он опускается за мной на корточки, и сразу почувствовал, как его горячие ладони разводят мои ягодицы в стороны. Захотелось прогнуться и подставиться, что я и сделал. Положил ладони на стену, уткнулся в них лбом и максимально прогнул поясницу. Федор коснулся основания пробки и немного подвигал ее из стороны в сторону. Его дыхание было так близко, что я зажмурился. Что-то влажное коснулось сомкнувшейся вокруг металла кожи, и когда я понял, что это язык, едва не завыл то ли от стыда, то ли от удовольствия. Федор вылизывал меня, пошло причмокивая, а я еле держался на нетвердых ногах, опьяневший от новых ощущений.       Он ласкал меня языком, пока играл с пробкой, а потом резко вынул ее и, поднявшись, одним рывком заменил на свой член. Я вскрикнул. От неожиданности и от прошившей все тело вспышки боли. Но Федор даже передышки мне не дал. Дернул за бедра на себя, заставив отступить от стены и прогнуться еще больше, и задал жару. Я уперся лбом в левое предплечье, чтобы не биться головой о стену, а правой рукой обхватил свой стояк и попытался подстроиться под ритм, но в итоге забил и просто сжал у основания. Федор долбился на нереальной скорости так, что у меня едва не задымилась задница, и вдруг дернулся раз, другой, и с громким стоном, прорвавшимся сквозь сжатые губы, кончил.       Я чувствовал, как его член пульсирует глубоко внутри меня, и только тогда понял, что Федор трахнул меня без презерватива. Он вышел, и по ляжкам тут же потекло. Я завел руку назад и попытался стереть сперму, но только еще больше перепачкался.       — Фу, — проговорил я, разглядывая свою ладонь. — Есть чем вытереться?       — Эм…       Федор ушел на кухню и вернулся с рулоном бумажных полотенец. Оторвал несколько и протянул мне. Я вытер руку, подтер задницу и, поморщившись, склонился, чтобы подтянуть болтавшиеся на щиколотках штаны с трусами. О том, чтобы продолжить, и речи не было.       — Стой-стой, — торопливо произнес наблюдавший за мной Федор и протянул ко мне руку, которую я тут же отбил.       Краем сознания я понимал, что мое поведение нелогично. Я сам приехал сюда, сам предложил себя и сам подставился. Не остановил Федора, когда он ворвался в меня с размаху и на всю длину, вызвав вспышку боли. Не остановил, когда он слишком разогнался. Я не получал физического удовольствия от процесса и все равно ничего с этим не сделал, потому что моральной сатисфакции в тот момент было через край: я ведь сумел с пол-оборота завести Федора до невменяемости дикого животного, и его реакция меня извращенным образом заводила.       Только вот мозг с этим физическим, эмоциональным и ментальным рассинхроном не справлялся и заставлял изображать обиженку с неопадающим, несмотря на странное состояние, стояком. Я кое-как упаковал себя в тесные брюки и наклонился за рубашкой, а когда выпрямился, Федор решительно выхватил ее у меня из рук и отбросил обратно на пол.       — Ну все, хватит, — сказал он. — Иди сюда. — Он сам шагнул ближе и, дернув меня за локоть, впечатал в себя. Положил одну руку на затылок, второй обхватил поперек спины и крепко прижал.       — Я хочу уйти, — сказал я, слабо дернувшись.       — Обойдешься, — спокойно ответил он и сжал мои волосы в кулаке.       И с чего я взял, что это место — безопасное и мне тут никогда не причинят вреда? Меня начало трясти. Я закрыл глаза, ткнулся носом Федору в шею и почти проскулил:       — Ты делаешь мне больно.       Федор тут же разжал пальцы.       — Прости, — сказал он, с нажимом массируя мой затылок.       — Понежнее, — попросил я.       Он аккуратно пригладил мои волосы ладонью.       — Вот так? — шепнул он мне на ухо и прижался губами к виску.       — Еще нежнее.       И тогда Федор начал меня гладить. Уверенно, но мягко, словно ребенка. Мне захотелось спрятаться у него на груди, но он вдруг обхватил мое лицо ладонью и, приподняв, принялся целовать. В нос, глаза, щеки, скулы и снова в нос. А потом накрыл мои губы своими и поцеловал самым нежным поцелуем, какой мне когда-либо дарили. Я потерялся в нем, растворился. И не отследил, когда он углубился. Федор целовал меня так долго, что онемели губы. Я тянулся к нему, держась за его плечи, и прижимался все теснее и теснее, потираясь о него так и не опавшим стояком.       Федор медленно отстранился, взял меня за руку и отвел в спальню. Диван был разложен, беззвучно работал телевизор. Федор снова снял с меня то, что я успел надеть, и уложил на постель. Ласкал он меня вроде бы правильно и очень увлеченно, но я почему-то никак не мог кончить. Я видел, что он снова возбудился, и ценил его попытки доставить удовольствие мне, но все равно отстранил его от своего паха, и сказал:       — Хочу, чтобы ты еще раз меня трахнул.       Федор нежно поцеловал головку моего члена и подтянулся выше.       — Думаю, тебе нужно не это, — сказал он и тем не менее устроился у меня между ног и направил себя внутрь.       — А что? — спросил я на выдохе, когда он полностью вошел.       — Чтобы с тобой занялись любовью.       Федор толкнулся, а я прикрыл глаза, и по вискам почему-то потекло. Он двигался во мне глубоко и медленно. И снова был без презерватива. Почему-то это будоражило до дрожи в животе.       — Ласковый мой, — прошептал Федор, чуть не сбив весь настрой, но потом добавил: — Любишь, когда ебут нежненько, да?       Я выстонал:       — Да-а-а.       — Вот так: глубоко-о-о, ме-е-едленно.       По животу прокатилась горячая волна, опустилась в пах и дальше, в промежность.       — Да, боже… — выдохнул я и, подтянув колени выше, обхватил ими бока Федора.       — И чтобы хуй в заднице был то-о-олстый. И мо-о-ощный, — продолжал издеваться он.       — Я сейчас кончу, — задыхаясь, сказал я, с силой вжав пальцы ему в плечи.       — Давай, сучка моя ебливая, — с запредельной нежностью выдохнул он мне в лицо, толкнулся глубже и почти лег на меня так, что мой член оказался плотно зажатым между нашими телами. — Кончай.       И я кончил. Не феерически, но весьма обильно. А когда отдышался, Федор осторожно вышел и, частично скатившись вбок, похвалил:       — Умница.       Мы лениво целовались, пока он быстрыми движениями доводил себя до пика. А после, отдышавшись от оргазма, поцеловал меня в нос и перелег набок, подперев голову кулаком.       — Мне уже пора ходить вместе с тобой к твоему психологу? — спросил он.       — Зачем? — вынырнул я из разморившей меня неги.       — Ну как же? На сеансы семейной терапии. Или как там это для пидорасов называется?       Я треснул его тыльной стороной ладони по груди.       — Ты опять издеваешься?       — Да нет. Просто иногда мне очень хочется залезть к тебе в голову и посмотреть, что там в ней происходит.       — Лучше тебе не знать, — фыркнул я.       — Тогда попробуем разобраться сами? Потому что, клянусь, твою очередную истерику я не перенесу.       Мне стало стыдно. Несмотря на то, что никаких обещаний мы друг другу не давали, Федор воспринимал меня невероятно серьезно. Как и я его. Мы могли и дальше притворяться, что встречаемся исключительно ради взаимного удовольствия, но факты говорили за себя: постоянные оговорки Федора и моя гиперфиксация на его одобрении, наша страсть и нежность — все это было показателями того, что мы друг другу небезразличны. И что-то делать с этим нужно было как можно раньше, иначе оно обрушится на нас многотонной плитой и придавит так, что выбраться живыми будет уже невозможно.