Запах лаванды

Запах в квартире был густой, сладковатый и тяжёлый — смесь старой пыли, дешёвого мыла и тёплой крови. Пожилая женщина лежала в переполненной водой ванне, будто уснула. Если бы не неестественный разрез шеи и вода, окрашенная в ржаво-розовый цвет. Она выглядела тихо, почти мирно. И от этого было ещё страшнее. Эдд стоял на коленях на кафельном полу, тщательно осматривая пространство вокруг ванны. Его зелёные глаза, уставшие и острые, скользили по каждой детали. Том, в синей толстовке, мрачно опирался о дверной косяк, а Торд, небрежно надев перчатки, ковырял в зубах и разглядывал флакон духов на полочке. — Опять лаванда, — пробурчал Том. — Этот тип явно зациклен. Как сумасшедший парфюмер. — Или поэт, — неожиданно заметил Торд, указывая на стену над ванной. Все трое замерли. На обоях, прямо над изголовьем жертвы, было выведено аккуратным, почти каллиграфическим почерком, кровью: «Лаванда как тишина полей, которая может молчать и развиваться на ветру». Фраза, которую Герри выдал ему в подвале. Ключ, который он не знал, как повернуть. — Что за бред? — фыркнул Том, сдвигая свои тёмные брови. — Он что, маньяк-стихоплёт? Эдд медленно поднялся. Его лицо было бледным. —Это не бред. Это его девиз. Его… философия. Герри говорил, он её повторяет как мантру. — И что это значит? — Торд склонил голову набок, изучая надпись. — Что он молчит, как поле? Или что он, как ветер, «развивается» и убивает старушек? — Возможно, намек на саму жертву, — тихо проговорил Эдд, глядя на безжизненное лицо женщины. — «Заткнуться, как труп. Быть тихим, как поле». Может, она что-то знала или видела. И он её «утихомирил». Или… — он почувствовал ледяную полосу страха вдоль позвоночника, — это намёк мне. Что я должен «молчать» и не лезть. А «развиваться на ветру»… это угроза, что он будет действовать, расти, как стихия, которую не остановить. В этот момент его телефон завибрировал. Звонок был с участка. —Гоулд. —Эдд, это Патрик, — в трубке звучал взволнованный, но сдержанный голос хакера. — Тут кое-что. На окраине, в районе старых складов, задержали женщину. Пыталась поджечь один из ангаров, связанных с подставной фирмой бордовых. У неё нашли… эмблему. Стебель лаванды. И красные волосы, как огонь. Девушка яростно отбивалась. Назовутся — Надя. Эдд почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Новый игрок. Не жертва, а живой ключ. —Держите её. Я еду.

***

Комната для допросов была стерильно-холодной. За стеклом одностороннего обзора стояли Том и Торд. Том смотрел с привычным скепсисом, Торд — с живейшим любопытством, как на новую игрушку. За столом сидела она. Надя. Её волосы были действительно огненно-красными, длинными и спутанными после пота и борьбы. Лицо — резкое, скуластое, с умными, жёсткими карими глазами. На ней был чёрный спортивный костюм, порванный на плече. Она сидела, откинувшись на стуле, с вызывающим, почти презрительным видом, но Эдд, войдя, сразу заметил микроскопическую дрожь в её сжатых кулаках. Это был не страх перед полицией. Это был животный, всепоглощающий ужас перед кем-то другим. Эдд сел напротив, положил папку на стол. Его зелёная толстовка казалась ярким пятном в этой серой комнате. —Надя. Меня зовут Эдд Гоулд. —Знаю кто ты, — хрипло бросила она, не глядя ему в глаза. — Детектив-неудачник, у которого скоро не станет дочки. Удар был низким и точным. Эдд не дрогнул, лишь его пальцы слегка сжали край папки. —Интересно, он сам тебе велел это сказать? Или ты просто пытаешься спровоцировать? Надя сжала губы. —Я ничего не скажу. Если он узнает… — её голос на мигу дрогнул, — он не просто убьёт. Он… он заставит «молчать и развиваться на ветру». Понимаешь? Это не просто слова. — Я видел эти слова сегодня, — тихо, но чётко сказал Эдд, пристально наблюдая за ней. — Написаны кровью пожилой женщины в ванне. Это и есть «развитие»? Убивать беззащитных? Лицо Нади исказила гримаса отвращения и чего-то ещё — может, стыда. —Она не была беззащитной! Она болтала! Хотела сбежать, рассказать всё! — вырвалось у неё, и она тут же кусанула себя за губу, будто поймав себя на ошибке. — Значит, она что-то знала. Как и ты, — Эдд наклонился вперёд. — Ты не просто рядовой боец, Надя. Ты пыталась уничтожить свидетельства. Ты боишься его, но и презираешь. Почему? — Вы ничего не понимаете! — она резко встала, стул с грохотом упал назад. Её глаза метались, как у загнанного зверя. — Он везде! Он видит всё! Эти голубые глаза… они смотрят даже во сне! Лаванда… этот проклятый запах преследует! Он найдёт меня и здесь! И сделает из меня… тишину. Она говорила почти в истерике, и Эдд понимал, что это не игра. Это был крик души, затравленной годами ужаса. —Помоги мне его остановить, Надя. Защити себя. Дай мне что-то. Любую зацепку. Она замерла, тяжело дыша. Потом медленно, будто каждое слово давалось ей невероятной ценой, прошептала: —Лавандовые поля… они не только молчат. Иногда в них прячут ядовитые растения. Ищи того, кого все считают безобидным. Кто всегда на виду. Кто пахнет… не только лавандой. — Она посмотрела на Эдд умоляюще. — Больше я не могу. Он убьёт меня. Как ту старуху. Как ту блондинку у фонтана. Просто… чтобы показать, что может. Дверь открылась, и охранник жестом показал, что время вышло. Надю увели, но её последний взгляд, полный животного страха, впечатался в память Эдда. Выйдя в коридор к Тому и Торду, Эдд почувствовал, как puzzle начинает складываться в чудовищную картину. —«Того, кого все считают безобидным… кто всегда на виду…» — повторил он. — Он не скрывается в тени. Он среди нас. На виду. Том хмуро потирал переносицу. —Звучит как паранойя. Но эта девчонка… она не вруша. Торд же притих, что с ним бывало редко. Его серые глаза были прищурены, в них мелькали осколки каких-то воспоминаний. —Ядовитое растение среди лаванды… — пробормотал он. — Эдди, а ты не думал, что твой милый флорист знает о ядовитых растениях побольше многих? Эдд резко обернулся к нему, и в его взгляде вспыхнула такая яростная защита, что Торд отступил на шаг, подняв руки. —Спокойно, зелёный гигант! Я не обвиняю! Я просто… констатирую факт. У кого ещё есть такой прямой доступ к лаванде и знание, как она пахнет в разных видах? И кто все считают безобидным цветочником? — Замолчи, Торд, — тихо, но с такой силой, что прозвучало как выстрел, сказал Эдд. — Не смей. Но семя сомнения, чёрное и ядовитое, было уже брошено. И оно упало не на каменную почву уверенности, а на взрыхлённый страх. Эдд вспомнил, как Мэтт говорил о «людях грубых и требовательных». Вспомнил его стальные нотки в голосе сегодня утром. Вспомнил, как тот оказался рядом в самые тяжёлые моменты. «Нет, — отчаянно молился он про себя. — Только не это. Не он». Но призрак с ярко-голубыми глазами и запахом лаванды теперь приобрёл новое, невыносимое лицо.

***

Тишина в квартире была гулкой, неестественной. Эдд, вернувшись с леденящей душу встречи с Надей, застыл на пороге. Он выключил свет, но на обеденном столе, словно маяк в ночи, горел экран его ноутбука. На нём застыла страница новостей с заголовком о «Лавандовом маньяке». Он не оставлял его включённым. Лёд сковал его желудок. Рука потянулась к скрытому кобуре у пояса. —Мэтт? — позвал он, и его собственный голос прозвучал чужим в этой тишине. Шаги были бесшумными. Он появился из темноты спальни, освещённый лишь мерцающим светом экрана. Мэтт. В своей сиреневой толстовке, с обычной, лёгкой улыбкой на губах. Но что-то было не так. Не в улыбке, а в глазах. Они не отражали мягкий свет монитора. Они, казалось, поглощали его, оставаясь глубокими, нечитаемыми озёрами. — Добро пожаловать домой, детектив, — его голос был таким же тёплым, бархатным. Но в нём сквозила какая-то… игра. И от этого по спине Эдда пробежал леденящий холодок страха, того самого, первобытного, который не поддаётся логике. — Что… что случилось? Почему темно? — Эдд сделал шаг назад, к двери. — Просто атмосфера, — Мэтт легко шагнул вперёд, закрывая расстояние. Он был уже слишком близко. Его руки плавно легли на плечи Эдда, ладони скользнули по шее, к затылку. Прикосновения были такими знакомыми, такими желанными ещё утром. Теперь они жгли, как яд. — Ты такой напряжённый. Весь день бегал, ловил призраков. Эдд попытался отстраниться, но пальцы Мэтта вцепились в его волосы с неожиданной, железной силой, удерживая его на месте. Дыхание Мэтта стало ощутимым на его губах. И оно пахло. Не кофе, не пирогом, который он пёк для Эмили. Оно пахло лавандой. Той самой, приторной, дешёвой лавандой с места преступлений. — Мэтт, что… — начал Эдд, и его голос сорвался. Мэтт приложил палец к его губам, шикнув. И прошептал, почти поцелуем в уголок рта, слова, которые вонзились в мозг Эдда острее любого ножа: — «Лаванда как тишина полей, которая может молчать и развиваться на ветру». Мир остановился. Звуки пропали. Остался только этот шёпот, этот запах и ледяное понимание, раскалывающее сознание. —Ты… — выдохнул Эдд, и в его зелёных глазах отразился не просто ужас, а крах всей вселенной. — Я, — просто подтвердил Мэтт, и его улыбка стала шире, счастливее, безумнее. В его голубых глазах вспыхнул тот самый фосфоресцирующий, нечеловеческий свет, который описывали Торд и Герри. Они светились в темноте кухни, как глаза хищника. Эдд рванулся, рука потянулась к оружию. Но Мэтт был быстрее. Лёгкое, почти невесомое движение — и Эдд почувствовал резкую, жгучую боль у основания черепа. Ток? Шприц? Он не успел понять. Тьма нахлынула мгновенно, поглощая светящиеся голубые глаза, которые последнее, что он видел.

***

Сознание возвращалось мучительно, волнами тошноты и пульсирующей боли в голове. Эдд открыл глаза. Он сидел на стуле, его руки и ноги были плотно привязаны к его металлическим подлокотникам и ножкам. Перед ним — простой стол. Комната была пустой, бетонной, без окон, освещённая одной лампой под потолком. Подвал. Склад. Ловушка. Память вернулась обжигающим кадром: Мэтт. Глаза. Лаванда. Предательство, настолько полное, что от него хотелось выть. Дверь открылась беззвучно. И вошёл он. Но уже не тот Мэтт. На нём был идеально сидящий чёрный костюм, под которым угадывалась дорогая бордовая рубашка. На голове — элегантная чёрная шляпа, отбрасывающая тень на верхнюю часть лица, но не скрывающая улыбку и эти светящиеся глаза. Он сел напротив, положив на стол замшевые перчатки. —Проснулся. Хорошо. Я волновался, что переборщил с дозой. — Мэтт… — голос Эдда был хриплым от ярости и боли. — Где Эмили? Что ты с ней сделал?! — Тише, тише, — Мэтт сделал успокаивающий жест. — С нашей дочкой всё в полном порядке. Она спит. В безопасном месте. Она… важная часть плана. — Твоего плана по созданию наследницы, — с горькой горечью выдохнул Эдд. — Умно. Герри всё-таки разговорился. Жаль, он был полезен, — Мэтт вздохнул с лёгкой театральной грустью. — Да, Эмили умна, наблюдательна, упряма. В ней есть твоя жилка и… моя воля. Из неё выйдет прекрасная преемница. Когда она поймёт, что её настоящая семья — это сила, а не законы. — Ты чудовище. — Я реалист, Эдд. Я всегда был рядом. Следил за каждой пешкой в игре. Ты искал меня в подполье, в тюрьмах, в бандах. А я был прямо перед тобой. Говорил тебе, какие люди грубые и требовательные, — он усмехнулся. — А сам планировал, как избавиться от ненужных свидетелей. Подносил тебе кофе после тяжёлого дня, зная, какой труп ты только что видел. Это было… восхитительно. Ты был так ослеплен своей любовью и своим страхом за неё, что даже не видел очевидного. В голове у Эдда, как обрывки проклятой киноплёнки, пронеслись флешбэки. Мэтт, «случайно» оказавшийся рядом после первого убийства. Мэтт, настаивавший, чтобы Эмили осталась у него, когда Эдд уезжал по срочному вызову. Мэтт, с его «цветочными» знаниями о ядовитых растениях. Его всегдашняя готовность помочь, быть рядом… чтобы лучше контролировать. — Зачем? — прошептал Эдд, и в его голосе звучала не только ненависть, но и сокрушительная боль. — Зачем всё это? Зачем… я? Мэтт наклонился через стол. Его голубые глаза светились с неподдельной нежностью, что было ужаснее любой ненависти. —Потому что чувства — взаимны, Эдд. Я люблю тебя. Искренне. Ты — единственный, кто заставил меня почувствовать что-то настоящее, кроме власти. Это ирония, да? — Он протянул руку, чтобы коснуться щеки Эдда, но тот дёрнулся прочь. Мэтт вздохнул. — Но в этом и проблема. Я не могу тебя убить. Это было бы… жестоко по отношению к себе. Разрушить самое прекрасное, что у меня есть. — Тогда отпусти меня, — скрипяще сказал Эдд. — Не могу, — Мэтт покачал головой с сожалением. — И живым тебя оставить тоже не могу. Ты знаешь слишком много. Ты — угроза моему миру, моей империи, будущему нашей дочери. Помнишь фразу? Он произнёс её снова, медленно, вкладывая в каждое слово новый, жуткий смысл: —«Лаванда как тишина полей, которая может молчать и развиваться на ветру». Это не только о жертвах. Это о тех, кто узнал тайну. Ты — поле, Эдд. Поле, которое стало слишком шумным. Тебе следует обрести тишину. Вечную тишину. Чтобы я мог спокойно «развиваться на ветру» дальше. С Эмили. Он встал, поправил шляпу. —Я дам тебе время подумать. О нашей любви. О её неизбежном конце. И о том, какую прекрасную жизнь я построю для нашей маленькой семьи… без тебя. Мэтт вышел, оставив Эдда одного в холодном бетонном каземате, привязанным к стулу, с разбитым сердцем и осознанием, что худший кошмар — это не слепящая ярость врага, а холодная, расчётливая любовь того, кому ты доверял всем своим существом. И тишина вокруг действительно стала оглушительной. Двадцать два часа тишины, прерываемой лишь собственным сердцебиением и далёким гулом неизвестного места. За это время ярость Эдда прогорела, оставив после себя холодный, острый пепел решимости и отчаяния. Он должен был думать. Не как раненый любовник, а как детектив, загнанный в угол самым опасным преступником из всех возможных. Он должен был понять правила новой игры. Когда дверь открылась, он был готов. Вернее, так ему казалось. Мэтт вошёл не один. За ним, волоча по бетону бесчувственное тело Торда в красной толстовке, следовала высокая фигура в чёрном капюшоне, скрывающем лицо. Охранник. Кипер. Мэтт бросил Торда в угол, как мешок с мусором, и тот бессильно сполз на пол. Сердце Эдда сжалось от нового витка страха. Том? Патрик? Пол? — Не волнуйся, — голос Мэтта был ласковым, как плед, пропитанный ядом. — Твой рыжеголовый мучитель просто спит. Снотворное в его любимой газировке. Он был слишком навязчив в своих поисках. Думал, сможет выследить меня через своих горе-хакеров. — Мэтт кивнул на человека в капюшоне. — Это Адам. Мой… специалист по тишине. Очень эффективен в создании условий для «развития на ветру». Эдд заставил себя дышать ровно. Он встретился взглядом с Мэттом, отбросив эмоции, насколько это было возможно. —Ты выиграл, Мэтт. Я в клетке. Ты можешь говорить. Зачем всё это? Не только Эмили. Всё. Убийства. Эта театральность с лавандой. Зачем втягивать меня? Мэтт присел на край стола рядом с Эддом, игнорируя Адама, замершего в тени. Его пальцы коснулись щеки Эдда, и тот не дрогнул. —Скучно, Эдд. Быть гением среди посредственностей. Управлять цветочным магазином? Слушать, как Том ноет о татуировках, а ты — о трупах? Мир такой серый, предсказуемый. Мне нужна была… эстетика. Стиль. Игра. Ты стал моим самым интересным оппонентом. Моим любимым зрителем, даже не зная, что смотришь спектакль. Эдд начал свою партию. Аккуратно, будто расставляя невидимые фигуры. —Убивать невинных — это твой «стиль»? Старуха в ванне? Та девушка, Сара? — Старуха была не «невинна». Она пыталась шантажировать одного из моих бухгалтеров. А Сара… — Мэтт вздохнул с лёгкой драматической грустью. — Она увидела не то, что нужно. И подошла слишком близко к моей собственности. К тебе. Её смерть была… напоминанием. Для тебя. Чтобы ты был настороже. И для меня — что нужно быть осторожнее. Каждый ответ был как удар хлыста, обёрнутого в шёлк. Эдд копал глубже, стараясь звучать не как следователь, а как… собеседник. Почти как раньше. —А Торд? Красная армия? Ты действительно предлагал ему союз? Мэтт засмеялся, и это был лёгкий, искренний звук, от которого стало ещё страшнее. —Торд? Гротескный клоун с инфантильными мечтами о власти. Предлагал, конечно. Чтобы посмеяться. Его отказ только добавил перчинки. Он идеальный громоотвод для подозрений. Все думают — мафия, значит, рыжий маньяк в красном. А настоящая угроза пахнет сиренью и лавандой, мило улыбается и делает букеты. Эдд почувствовал, как его осторожные вопросы приближаются к краю. Он увидел, как блеск в голубых глазах Мэтта стал жестче, холоднее. Игра была на грани срыва. —И что теперь? Ты создашь свою криминальную империю с Эмили в качестве принцессы? А я? Вечная «тишина»? Надменная, ласковая улыбка медленно сползла с лица Мэтта. Его черты застыли, стали гладкими и безжизненными, как мрамор. И тогда глаза. Голубой свет в них словно погас, растворился, а на его месте вспыхнул глубокий, густой красный оттенок. Не кровяной, а скорее как тлеющий уголь, как раскалённая сталь в момент закалки. В них не было ни безумия, ни ярости. Только абсолютная, бездонная опасность и холодная, всепоглощающая мощь. Эдд не смог сдержать дрожь. Она пробежала по всему телу, от кончиков пальцев до сведённых челюстей. Это был первобытный страх перед хищником, чьи масштабы он даже не мог осознать. И в этот же миг, предательски, волной накатило другое чувство — острый, запретный шип возбуждения. Мэтт в этой ипостаси был ужасающе, смертельно сексуален. Власть, исходившая от него, была почти осязаемой, и она притягивала, как магнит. Лицо Эдда предательски вспыхнуло румянцем стыда и смущения. Мэтт заметил. Всегда замечал. Красный свет в его глазах меркнул, сменяясь привычным голубым сиянием, но теперь в нём читалась удовлетворённая насмешка. —Интересная реакция, детектив. Даже сейчас, даже зная всё… — Он медленно встал. — У нас ещё есть время. Подумай о моём предложении. Тишина — это не всегда плохо. Иногда это вечный покой. А иногда… возможность наблюдать, как растёт твоё наследие. Адам, проследи, чтобы с нашим гостем ничего не случилось. Он вышел, уведя за собой безмолвного охранника. Дверь закрылась. Эдд закрыл глаза, пытаясь вытереть из памяти образ красноглазого Мэтта и своё постыдное влечение к нему. «Соберись, Гоулд. Он не бог. Он человек. Очень умный, очень опасный, но человек». Он рванул наручники, но они были стальными. Взгляд упал на Торда. Если тот просто усыплён… Эдд начал раскачивать стул, двигаясь к нему сантиметр за сантиметром. Металл скреб по бетону, звук казался оглушительным. —Торд! — прошипел он. — Торд, проснись, чёрт тебя дери! Беспокойство грызло его изнутри. Если Мэтт забрал Торда, что помешало ему забрать Тома? Патрика и Пола? Эмили была «в безопасности», но что это значило в интерпретации человека, считавшего убийство искусством? Стул наконец коснулся тела Торда. Эдд изловчился и пнул его ногой по боку. —Ларссон! Вставай! Торд слабо застонал. Этого было достаточно. Теперь у Эдда была цель: освободиться, привести в чувство Торда и вырваться отсюда. Пока Мэтт не вернулся с новым, необратимым решением их «шахматной партии». Торд пришёл в себя с тихим стоном, больше похожим на предсмертный хрип. Он пытался сфокусировать взгляд на Эдде, но его серые глаза закатывались. —Э-Эдди… — прошипел он. — В напитке… было что-то липкое и сладкое… не «Кока-Кола»… —Держись, — сквозь зубы проговорил Эдд, наконец высвободив одну руку из ослабленного им же наручника с помощью скрепки, найденной в кармане. Его пальцы были в крови, но он добрался до ножа, спрятанного в сапоге. Минута напряжённой работы — и он был свободен. Подбежав к Торду, он попытался поднять его, но тот был тяжелым и совершенно вялым, с огромным синяком на боку. — Не могу… голова… — Торд беспомощно опёрся о стену, его лицо было землистым. В этот момент дверь с грохотом отлетела от удара ногой. На пороге, залитый кровью с головы до ног, стоял Том. Его синяя толстовка была пропитана тёмными пятнами, в руке он сжимал окровавленный монтировку. Его чёрные глаза, дикие и яростные, метнулись от Эдда к Торду. —Гоулд! Жив?! —Еле-еле, — выдохнул Эдд. — Торд отравлен или сильно ушиблен. Том, не теряя ни секунды, перешагнул через порог. Увидев состояние Торда, его лицо исказилось не просто раздражением, а чем-то более глубоким — грубой, невысказанной заботой. —Идиот! Я же говорил, не пить сомнительную гадость! — рявкнул он, но его действия были быстрыми и чёткими. Он грубо подхватил Торда, перекинул его через плечо в пожарном захвате. Тот слабо застонал. —Томми… мой герой… — пробормотал Торд, уткнувшись лицом в его спину, и слабая, бредовая улыбка тронула его губы. — Не бросаешь… значит, любишь… —Заткнись, Ларссон, или брошу прямо здесь, — огрызнулся Том, но рука, державшая Торда за ноги, сжалась крепче. — Гоулд, выбираемся. Патрик взломал систему камер, но ненадолго. Пол отвлекает остальных у входа. — Выбирайтесь, — приказал Эдд, поднимая пистолет одного из охранников. — Я иду к Мэтту. Том кивнул, понимая. Никаких споров. Он бросил последний взгляд на Эдда — «береги себя» — и исчез в коридоре, унося на себе бормочущего о любви Торда. Эдд двинулся вглубь лабиринта коридоров. На его пути вставали ещё несколько охранников Адама. Выстрелы, рукопашная, адреналин, заглушающий боль. Он шёл, ведомый яростью, страхом за дочь и… странным, неумолимым магнитом, тянувшим его к эпицентру кошмара. Дверь в кабинет была из красного дерева. Эдд вшвырнулся внутрь, готовый к атаке. Но атаки не последовало. Мэтт сидел в огромном кожаном кресле за массивным письменным столом. На нём был тот же элегантный чёрный пиджак, бордовая рубашка расстёгнута на две пуговицы. В руке он держал бокал с тёмно-рубиновым вином. На его лице играла спокойная, всепонимающая улыбка. —Я знал, что ты прорвёшься. Ты всегда был сильным. Именно за это я тебя и… ценю. Эдд, запыхавшийся, в грязной, порванной зелёной толстовке, с пистолетом в дрожащей руке, чувствовал себя неуместно грубым вторжением в этот кабинет власти. Его злость натыкалась на эту ледяную уверенность. —Где Эмили? Прекрати эту игру, Мэтт! — Она в безопасности, повторяю. Игра только становится интереснее, — Мэтт отпил вина и жестом указал на второй бокал на столе. — Успокойся, Эдд. Попробуй. Бордо, твой любимый сорт, если я не ошибаюсь. Эдд не двигался. Мэтт вздохнул, поставил бокал и поднялся. Он обошёл стол и остановился вплотную к Эдду. Его пальцы, нежные и холодные, легли на его талию поверх толстовки, скользнули под неё, коснулись горячей кожи. Эдд вздрогнул, но не отстранился. Предательское тело отозвалось на знакомое прикосновение. —Ты весь в напряжении, — прошептал Мэтт, его губы почти касались уха Эдда. — После всего… ты всё равно здесь. Со мной. Ты знаешь правду, и всё равно пришёл. Не только за ней. И за мной. Потому что ты — мой. Эдд вспомнил ту ночь. Тепло, доверие, его собственные признания в пьяном бреду. Стыд и желание смешались в ядовитый коктейль. Он попытался выставить барьер из гнева. —Ты убийца. Психопат. — А ты — детектив, который спит с главным подозреваемым, — парировал Мэтт, и его руки стали настойчивее, прижимая Эдда к себе. — И которому это нравилось. Очень. Помнишь, как ты просил меня быть грубее? Эдд покраснел до корней волос. Он помнил. Каждый стон, каждый укус. —Замолчи. — Не буду, — Мэтт улыбнулся, и в его голубых глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. — Ты сейчас такой же смущённый и милый, как тогда. Давай повторим. Прямо здесь. Забудь на час о трупах и дочери. Просто будь моим. Это было безумие. Саморазрушение. Но усталость, адреналиновый спад и… проклятое влечение делали своё дело. Мэтт потянул его в поцелуй. Глубокий, властный, лишающий воли. В нём был вкус дорогого вина, мяты и абсолютной власти. Эдд издал глухой звук протеста, который превратился в стон капитуляции. Его пистолет со звоном упал на пол. Мэтт, не разрывая поцелуя, развернул его и прижал к краю огромного письменного стола, смахнув на пол дорогие безделушки. Потом он сел в своё кресло и сильным движением посадил Эдда к себе на колени, спиной к своей груди. Положение было унизительно-интимным, контролируемым полностью Мэттом. —Вот так, — прошептал Мэтт в его шею, руки опускаясь вниз, расстёгивая его джинсы. — Расслабься. Покажи мне, как ты скучал. Эдд зажмурился, охваченный волной стыда, от которого кровь стучала в висках. Но его тело, предательски отзывчивое, уже реагировало на прикосновения. Он чувствовал тепло Мэтта сквозь тонкую ткань, его уверенные движения. А потом Мэтт мягко, но неотвратимо наклонил его голову вниз, к себе. И Эдд, захлёбываясь собственным унижением и невыносимым возбуждением, понял, чего от него хотят. Его сопротивление растворилось в остром, постыдном желании. Всё смешалось — боль, предательство, опасность и эта всепоглощающая, тёмная страсть. Он позволил Мэтту направлять себя, потеряв остатки контроля в этом ядовитом танце, где граница между любовью и смертью была стёрта навсегда. Он предавал себя, своих друзей, свою дочь в эту секунду. И самое ужасное было в том, что часть его не хотела останавливаться.