Марк Жонсьер: путь к себе

      Рассвет выдался скупым. Моросил дождь, оседая на воротниках и холодном металле оружия. Заводской двор, еще час назад сотрясавшийся от грохота выстрелов и криков, теперь был залит тревожным светом мигалок.       Вдоль серого бетонного забора выстроили неровную шеренгу задержанных. Люди в гражданском жались друг к другу, инстинктивно пытаясь слиться со стеной и стать незаметнее. Силовики, окружившие их плотным кордоном, хранили каменное спокойствие – ни тени нервозности. Единственным напоминанием о недавнем хаосе служили гильзы, усеявшие потрескавшийся асфальт; они противно хрустели под подошвами тяжелых ботинок. Этот звук действовал Марку на нервы куда сильнее, чем любая прямая угроза.       В этой тишине голос Иво Мартена прозвучал неожиданно громко и резко. Приор стоял чуть поодаль, а взгляд темных глаз был прикован к группе задержанных, где один из мужчин, сгорбившись, прижимал к разбитому лицу грязную тряпку.       – Вас били?       Марк, услышав знакомые интонации, тут же вынырнул из салона припаркованной неподалеку машины, где он в очередной раз пытался привести в божеский вид разрозненные черновики протоколов задержания. Он машинально кивнул стоявшей неподалеку Лу и быстрым шагом направился к Приору.       – Месье Приор, им действительно досталось в процессе задержания. Они оказали сопротивление, пришлось применить силу, чтобы скрутить. Однако, – Марк сделал едва заметную паузу, в течение которой его взгляд на мгновение скользнул по шеренге бойцов Корпуса, все еще взвинченных после перестрелки, – справедливости ради, кое-кого помяли уже после того, как сопротивление было сломлено. Парни нервничали, вы сами понимаете, в какой обстановке проходил штурм. В общей суматохе навести полный порядок сразу не представлялось возможным.       Он замолчал, давая Иво время переварить эту неприятную, но неизбежную на любой боевой операции правду.       – Сейчас мы все вносим в протоколы, фиксируем каждую царапину. Имена бойцов, превысивших полномочия при задержании, будут установлены, как только закончим опрос свидетелей. Я лично прослежу, чтобы в рапортах не было никаких неточностей.       Иво выслушал его молча, не перебивая и не меняясь в лице, только чуть схмурил брови.       – Проследи, – коротко уронил Иво. – Мне не нужны скандалы в отчетах. Особенно сейчас, когда каждый косой взгляд в нашу сторону будет использован как оружие. И без того поводов для радости у наших «друзей» из высших кругов предостаточно.       Марк коротко кивнул и они отправились под ближайший навес вместе с еще одним дознавателем.       Были разложены планшеты с предварительными актами задержания и допросными листами. Дождь к тому времени лить почти перестал, но воздух так и оставался промозглым.       Иво взял один из планшетов, пробежался глазами по списку имен. Он читал вдумчиво, иногда возвращаясь к уже просмотренным строкам. Марк стоял рядом, сложив руки за спиной, и ждал. Он уже изучил эти списки вдоль и поперек, пока сидел в машине, и знал: ничего утешительного Мартен там не найдет.       – Статья седьмая, часть четвертая, – произнес наконец Иво, не поднимая глаз от экрана. Голос его звучал ровно, но Марк уловил в нем ту интонацию, с которой Приор обычно начинал разговор, исход которого ему заранее не нравился. Но, что уж, мириться приходилось. – Организация покушения на высшее должностное лицо Церкви. Это высшая мера, Жонсьер. Без вариантов.       – Я в курсе, – сухо отозвался Марк.       – Однако, – Иво наконец поднял взгляд. – закон позволяет заменить высшую меру наказания пожизненными работами на вредном производстве в шахтах, если будут выявлены смягчающие обстоятельства. Ты проверял их биографии? Семейное положение? Возможно, у кого-то есть несовершеннолетние дети на иждивении, престарелые родители, доказанное психическое расстройство, в конце концов. Мы не палачи, Марк.       Марк выдержал паузу, чувствуя, как внутри медленно, но верно поднимается глухое раздражение.       – Я проверил. – ответил он. – По каждому лично.       – И? – Иво приподнял бровь, ожидая продолжения.       Марк взял со стола второй планшет, открыл файл с подробными досье и, не глядя в экран – он помнил содержимое наизусть, – начал перечислять:       – Огюетен Ферран. Сорок два года. Холост, детей нет. Родители скончались. В прошлом – мелкие правонарушения, два условных срока за хранение запрещенных веществ. Психиатрических диагнозов не имеет, на учете не состоял. При задержании оказал вооруженное сопротивление, ранил двоих бойцов Корпуса. Еще один, – Марк пролистнул файл, хотя жест был скорее машинальным, чем необходимым, – Сириль Монтэг. Тридцать восемь лет. Разведен, бывшая супруга и ребенок проживают в другом регионе, контактов не поддерживает уже более пяти лет. Алименты не платил, скрывался. На его счету – организация поджога постоялого двора в Лаграсе, есть жертвы среди мирного населения. Продолжать?       Он замолчал, давая Иво время осмыслить услышанное, и добавил уже тише, но с той же непреклонной твердостью:       – Смягчающих обстоятельств не оказалось, Иво. Я искал.       Иво молчал. Переваривал. Марк знал это выражение – так Приор выглядел, когда хотел спасти тех, кого спасти нельзя. Бесполезное, в общем-то, занятие. Но Иво продолжал им заниматься. За это Марк его и уважал. И за это же иногда ненавидел.       – Так или иначе, руки в крови измазали все. – Иво провел ладонью по лицу. – И смерть ждет тоже всех. Я понимаю.       Марк взял планшет из рук Иво, отложил его в сторону и сказал ровным, деловым тоном:       – Я подготовлю финальные протоколы к утру. – он сделал короткую паузу, глядя на серое небо, с которого все еще срывались редкие капли.       Иво кивнул, не произнеся больше ни слова. Он развернулся и медленно пошел прочь, туда, где его уже ждали оперативники с очередными вопросами и неотложными делами.       Марк остался у столика с планшетами. Холодный воздух забрался под воротник кителя, вызывая мурашки. Или то дело в его мыслях. О том, что справедливость – это, пожалуй, самая тяжелая ноша из всех, что ему когда-либо приходилось нести. И от нее не спрятаться ни в самом темном углу кабинета, ни на дне бутылки.       Он отвлекся от мрачных мыслей, услышав неподалеку глухие, размеренные звуки и сдержанные команды. Марк повернул голову и увидел то, что ожидал увидеть: часть висельников уже вынимали из петель. Тела, еще несколько минут назад бывшие живыми и способными кричать, теперь безвольно обмякли в руках бойцов Корпуса. Их укладывали на заранее расстеленный брезент. Марк отметил про себя, что работа идет споро и без ненужных разговоров. Люди Гектора знают свое дело. Прекрасная работа. Кто-то ведь должен ее делать. Сегодня – они. Завтра – может, и его так же. Споро и без ненужных разговоров.       Он отвернулся. Нет смысла пялиться на то, что уже никак не изменить.       Взгляд его скользнул к дверям цеха, из которых как раз в этот момент показалась знакомая фигура. Лу Рид вышла из полумрака заброшенного здания, и первое, что бросилось Марку в глаза – ее движения были какими-то... неловкими и скованными. Словом, совсем не похожими на обычную резковатую, почти мужскую походку, к которой он успел привыкнуть за время их вынужденного сотрудничества. Она замерла, поправляя что-то у себя в руках, и только тогда Марк понял, что именно его смутило.       Эта женщина способна найти приключения даже в пустой комнате. А уж в заброшенном цеху...       В руках у Лу, закутанное в грубое, явно найденное где-то здесь же одеяло, что-то было. Что-то небольшое, живое, судя по тому, как бережно и в то же время неуклюже она прижимала сверток к груди. Марк прищурился, пытаясь разглядеть детали. В этот момент Лу, заметив его взгляд, инстинктивно поддернула край одеяла, чтобы скрыть содержимое. Жест был красноречивее любых слов: она прятала что-то от посторонних глаз, и это «что-то» явно не предназначалось для всеобщего обозрения на залитом кровью заводском дворе.       Иво, который к тому моменту уже закончил разговор с оперативниками и стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, тоже заметил странную процессию. Он дождался, пока Лу подойдет ближе, чтобы убедиться, что, а точнее, кто именно спрятан в одеяле.       – Марк? – Мартен обернулся на инквизитора, глядя на него.       – Приор?       – Немедленно займись ребенком.       Ребенок. Здесь. Он перевел взгляд на Лу, и та, встретившись с ним глазами, выглядела настолько потерянной, насколько вообще могла выглядеть эта обычно уверенная в себе, язвительная женщина.       Не дожидаясь дальнейших указаний, Лу в явной растерянности шагнула к Марку и буквально всучила ему сверток в руки.       Марк машинально принял одеяло, чувствуя, как внутри поднимается волна паники, которую он тут же задавил на корню – лицо на людях держать все-таки надо. Ребенок оказался на удивление легким и, к счастью, молчащим – то ли спал, то ли пребывал в том состоянии оглушенного шока, в котором находились сейчас все присутствующие, включая взрослых, закаленных бойцов. Марк опустил взгляд и увидел крошечное личико, выглядывающее из складок грубой ткани.       – Чей он? – растерянно спросила Рид, кивая на малыша.       Он поднял глаза на Лу. В его взгляде читалось такое искреннее, почти комичное в своей обреченности недоумение, что будь обстановка чуть менее мрачной, это могло бы вызвать усмешку.       – Вы в своем уме? – процедил Марк сквозь зубы. – У меня спрашиваете, чей?       Он перехватил ребенка поудобнее, инстинктивно поддерживая головку. Когда-то давно, еще в семинарии, на курсах первой помощи им показывали, как обращаться с младенцами, и тело вспомнило эти движения само.       – Понятия не имею, – продолжил он уже спокойнее, – Вы же его где-то взяли? Вот у вас и надо спрашивать, Рид.       Лу, все еще пребывающая в том заторможенном состоянии, которое часто накатывает после выброса адреналина и пережитого стресса, только покачала головой и выдавила из себя нечто невразумительное:       – Эм-м... Я не знаю.       Марк закрыл глаза. Медленно. Досчитал до десяти, чтобы не совершить что-нибудь неуместное – например, заорать на всю территорию завода, пугая и без того нервных бойцов. Открыл. Посмотрел на Лу. Потом на ребенка.       – Рид, – сказал он угрожающе, – у меня к вам только один вопрос. Один-единственный, и я очень прошу вас подумать, прежде чем ответить. Вы вообще понимаете, что ваша способность находить приключения на ровном месте уже перешла из разряда профессиональной особенности в разряд стихийного бедствия? Если завтра выяснится, что этот ребенок – наследный принц какой-нибудь подпольной империи, или потомок несуществующего древнего рода псиоников, за которым охотятся все спецслужбы города, или, не дай Единый, чей-то тайный козырь в большой политической игре, – я даже не удивлюсь. Я просто приму это как данность. Потому что с вами, Рид, иначе не бывает.       Лу выслушала его тираду молча, не перебивая и даже не пытаясь вставить слово.       – Знаете, месье Жонсьер, – произнесла она хрипловато, и в голосе ее не было ни обиды, ни раскаяния, – я бы с удовольствием пообещала вам, что в следующей миссии найду только ваши потерянные нервы и больше ничего. Но, боюсь, Единый меня не услышит. Он вообще перестал слушать меня примерно в тот момент, когда я устроилась в Корпус.       Она бросила короткий взгляд на ребенка, пригревшегося у Марка на руках. Уголок ее губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.       Лу повернулась спиной и бросила через плечо:       – Привыкайте, инквизитор. Я, кажется, только начинаю разгоняться. И хер вы меня остановите.       Марк проводил ее взглядом, нахмурив брови. Ребенок на руках завозился, ткнулся носом в китель. Он почувствовал себя Соней Мармеладовой. Прелестно. Осталось найти Раскольникова, который оценит нравственное падение. И билет до Сибири.       Он перевел взгляд на ребенка, который по-прежнему безмятежно спал, пригревшись на сгибе его руки. Поймал себя на мысли, что за все то время, что Лу стояла перед ним и дерзила, он ни разу не повысил голос настолько, чтобы разбудить малыша. Машинально подстраивался. Сам не заметил, как.       – Привыкайте, инквизитор, – пробормотал он себе под нос, передразнивая ее интонацию. – Как будто у меня есть выбор.       Ребенок шевельнулся, сморщил крошечный носик и снова затих. Марк вздохнул и направился к машине.       Проходя мимо рослого парня с автоматом – одного из аколитов, которых выделили для оцепления территории, – Марк, не сбавляя шага и даже не поворачивая головы в его сторону, процедил сквозь зубы, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо:       – Аколит, какого черта?! Обыскать территорию еще раз. Пусть каждый угол твои тупицы обнюхают. – Он на мгновение остановился, бросив на побледневшего парня не предвещающий ничего хорошего взгляд. Тут же добавил, понизив голос до опасного полушепота: – И, не дай Единый, пропустят еще что-то. Отряду взыскание за недобросовестное исполнение.       Парень, казалось, даже дышать перестал на эти несколько секунд. Затем, коротко кивнув и пробормотав что-то вроде «будет исполнено», кинулся выполнять приказ, на ходу выкрикивая фамилии и собирая вокруг себя еще несколько человек из оцепления. Марк проследил за ним взглядом ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: приказ понят правильно и будет выполнен, – а следом продолжил свой путь к машине.       Марк осторожно, стараясь не потревожить уснувшего ребенка, открыл дверцу машины и забрался внутрь. Откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза на несколько секунд. Ребенок тихо сопел у него на руках.       Он открыл глаза и посмотрел на маленькое личико, которое, оказывается, было измазано в чем-то черном. Наверное, в саже или машинном масле. Марк открыл бардачок и достал оттуда упаковку влажных салфеток, вытаскивая одну штуку. Жонсьер аккуратно провел ею по пухлым розовым щечкам, поджимая губы. Если так подумать, то младенцев он никогда и на руках не держал. Наверное, именно поэтому сердце так безудержно трепетало.       Наскоро умыв его, Жонсьер прижал малыша поближе к груди, чувствуя, как быстро бьется его собственное сердце. Марк даже дышать старался тише, чтобы ненароком не побеспокоить малыша. Глупо? Возможно. Но почему-то иначе сейчас он не мог.

***

      Иво пригласил его в свой кабинет поздно вечером – когда протоколы были подписаны, а ребенок, найденный Лу на заводе, наконец передан в руки медиков и социальных работников. Марк вошел, тяжело выдыхая. Не устало, нет. Усталость он перестал чувствовать еще вчера. Если не десять лет назад.       В кабинете Приора, помимо самого хозяина, находились Лу Рид и Кей Стоун. Это Марку не понравилось сразу – присутствие посторонних при разговоре, который явно назревал, не сулило ничего хорошего. Иво, впрочем, не выглядел обеспокоенным их присутствием, а это означало лишь одно: разговор касается и их тоже. Или они – часть какого-то плана Мартена, в который Марка пока не посвятили. Пока не посвятили.       – Есть разговор, – произнес Иво, доставая из шкафа бокалы и графин с чем-то янтарным. – О твоей жене.       «О твоей жене». Марк мысленно отметил: фраза дня. В топку ее, вместе с остальным.       Иво рассказал, что Лу Рид, как выяснилось из его слов, провела собственное расследование – Марк мысленно отметил, что нужно будет узнать подробности, – и вышла на дьякона-статистика Жозефа Киньяра. Тот, по долгу службы имея доступ к накладным и учетным документам, делал запросы на документы по использованию спецтехники – в том числе автомобиля, на котором транспортировалась для утилизации бомба из храма. Характерная деталь: никогда прежде от Киньяра подобных запросов не поступало.       – Жозеф Киньяр – друг детства Летиции Жонсьер, – продолжил Иво, и Марк почувствовал, как в висках начинает стучать кровь. – Они вместе учились под кураторством кардинала Жана-Франсуа. А Летиция, находясь рядом с мужем... – Мартен смотрел на Жонсьера в упор. – при желании и толике смекалки способна узнать некоторые детали его работы.       Иво сделал паузу, давая Марку время осознать услышанное. Тот молчал. Смотрел в одну точку перед собой – на графин с виски, в которой преломлялся свет настольной лампы, – и молчал. Говорить было нечего. И абсолютно не хотелось. Вот взять бы этот графин – и об стену...       Друг детства. Чудесно. Сейчас выяснится, что у них была собака, и они вместе мечтали взорвать Приора. Очень трогательно.       – Ты казнишь ее? – спросил Марк, пытаясь сохранить внешнюю спокойность и ровность голоса.       – Решу позже, – ответил Иво.       Повисла пауза. Марк смотрел на друга и понимал: тот ждет. Ждет, что он что-то скажет. Может, что начнет оправдываться, защищать жену. Но Марк был дознавателем, а не адвокатом. И факты – вещь крайне упрямая.       – Ты ничего не сказал, – произнес Иво. – Она могла?       Марк наконец поднял глаза на Приора.       – Да. Летиция могла знать. – Он выдержал паузу, пробуя слова на вкус, и продолжил: – Скорее всего, знала, что ты появишься на ферме. И у Сарду. Я говорил при ней по телефону. Что-то рассказывал о службе. При определенном желании и внимательности вычленить нужную информацию было несложно.       Он замолчал, а потом тихо добавил, с той же непреклонной твердостью, с которой всегда признавал свои ошибки:       – Моя вина.       Иво покачал головой.       – Оставь. Инструкций ты не нарушал. А жену подозревать – так ты не параноик.       Марк ничего не ответил и прикрыл глаза на пару минут, пытаясь выровнять дыхание.       – Все остается как прежде, – произнес Жонсьер. Утверждение звучало больше как вопрос. Или попытка убедить самого себя в том, что мир не рухнул окончательно.       – Я не сомневался, Марк, – ответил Иво. – Сейчас тебе необходимо успокоиться. Домой ехать не стоит. Летиция не должна ничего заподозрить, а знает она тебя хорошо. Съезди куда-нибудь на пару дней. Якобы в рамках расследования. Или, если хочешь, останься у меня.       Марк вновь вернулся к более официальному тону.       – Не хочу создавать вам неудобства, месье Мартен. Лучше уеду.       – Возьмешь с собой дополнительную охрану, – отрезал Иво тоном, не терпящим возражений.       Марк покосился на псиоников, которые все это время сидели молча, стараясь не привлекать к себе внимания. Он наконец поставил пустой бокал на стол и снова спросил у Иво – уже тише, но так, чтобы слышали все:       – Что теперь будем делать?       – Придется пересмотреть планы и ускориться, – ответил Мартен.       Марк снова покосился на Стоуна и Лу, приподнимая бровь.       – О них ничего не известно, – произнес он медленно, словно размышляя вслух. – Может быть, имеет смысл?..       Лу тяжело выдохнула, сурово сводя брови на переносице.       – Что? – спросила она с вызовом, подавшись вперед.       Марка, впрочем, ее напор не смутил.       – Изолировать на какое-то время. Слишком опасная информация в доступе.       Лу вспыхнула мгновенно, без какой-либо оглядки на субординацию и приличия. Уже ничего нового и удивительного для Марка в ее поведении. Хотя такой наглости можно было только позавидовать.       – Себя изолируй! – выпалила она, и в ее голосе звенело искреннее возмущение. – Твоими стараниями Приора уже пристрелили бы. Куда ему сейчас без охраны? Сам будешь сопровождать?       – Рид, не забывайтесь, – процедил Марк.       Их перепалку прервал Иво – одним коротким окриком, который подействовал на обоих, как ведро холодной воды:       – Вы у меня еще в кабинете подеритесь. Придите в себя, оба.       Лу замолчала, сжимая кулаки. Марк отвел взгляд, уставившись в стену. В кабинете снова повисла тишина. А что тут скажешь?       Марк думал о Летиции. О том, что он сам, своими руками, отдавал ей информацию, даже не замечая этого. О ее откровениях с ним. Разве может быть все это обычной игрой? Как он мог настолько расслабиться рядом с незнакомкой? Всё теперь виделось иначе. Каждое слово и каждый жест обретали новый смысл с каждой секундой нахождения в этом проклятом кабинете.       Думал и о том, что Иво прав: домой ехать нельзя. Не потому что Летиция опасна физически – она не боец и не псионик. Хоть какая-то радость. Хоть в рамочку и на стену повесить. Домой нельзя просто потому, что он сам не выдержит. Увидев ее, он либо сорвется в допрос с пристрастием, либо, что хуже, сделает вид, что ничего не знает, – и именно тогда она поймет. За такой короткий срок он позволил пробраться ей слишком глубоко под кожу. Сам открыл дверь, сам впустил, чаю налил. Молодец, Жонсьер. Образцовый муж. Образцовый дурак.

***

      Они просидели в кабинете еще минут так тридцать, обсуждая общую историю псиоников и их фертильность. Пришлось рассказывать и о Джейн. Двойной удар по Марку за этот вечер. По его скромному мнению – это уже слишком. Но разговор помог ему хоть немного отвлечься от того, что ждет его дома. Можно ли называть домом место, где пригрелась змея?       Иво встал с дивана и обвел взглядом присутствующих и направился к двери. Ни объяснений, ни хотя бы намека на то, что именно он собирается делать дальше.       Когда дверь за Приором закрылась, Лу удивленно проводила его взглядом и проворчала – негромко, но так, чтобы слышали оба оставшихся в кабинете мужчины:       – Я ждала, он всё же скажет, что именно собирается делать.       Марк, уже взявший со стола свой планшет и направившийся было к выходу, замер. Медленно. Очень медленно повернулся к ней. Глаза его сочились раздражением.       – Может, еще спать уложит? – саркастично поинтересовался он. – Или сказку на ночь расскажет?       Лу прищурилась, но промолчала, явно ожидая продолжения. Марк не заставил себя ждать.       – Вы не слишком ли высокого о себе мнения, мадемуазель Рид? – Он сделал шаг к ней, и в его голосе прорезался металл. – Чтобы Приор отчитывался перед вами? Перед телохранителем, который даже с собственными эмоциями справиться не может, не то что с охраной высшего должностного лица Церкви?       Лу вспыхнула мгновенно – щеки пошли пятнами, а глаза угрожающе сощурились.       – А вы, месье Жонсьер, видимо, мните себя его правой рукой, которой Приор должен докладывать о каждом шаге? – выпалила она, подавшись вперед. – Может, сразу кресло пододвинуть, чтобы удобнее было советы раздавать?       – Рид...       – Что – Рид? – Она вскочила с места, и теперь они стояли друг напротив друга. Марк, прямой как струна, с побелевшим от гнева лицом, и Лу, раскрасневшаяся и взъерошенная. Ему казалось, что еще чуть-чуть – и полезет с кулаками. Он даже не удивился бы. Скорее, удивился, если бы она этого не сделала. – Вы думаете, если вы дознаватель с многолетним стажем, то имеете право разговаривать со мной как с пустым местом? Я хотя бы, в отличие от некоторых, не прячу голову в песок, когда реальность оказывается не такой, как мне хотелось бы.       Марк открыл было рот, чтобы ответить, но остановился. Он смотрел на эту совершенно невыносимую женщину, которая умудрялась выводить его из себя одним своим присутствием. Соня Мармеладова, значит, он. А Раскольников, оказывается, вон где. Подъехал с претензиями и без малейшего раскаяния. Без топора, к счастью, тоже.       Он выдохнул, в попытках выпустить весь гнев за этот день.       – Впрочем... – произнес он уже мягче, и Лу, ожидавшая новой атаки, удивленно замерла. – Он никогда не рассказывает всего. Приор. Это не от недоверия. Привыкайте.       Лу молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Потом хмыкнула, но уже без прежней злости, а, скорее, с иронией. Откинулась на спинку кресла.       – Угу, – протянула она. – Меньше знаем – меньше разболтаем на допросе. Знакомая логика.       Марк ничего не ответил. Он смотрел на нее еще мгновение, а потом покачал головой и направился к двери. Заметил, что Кей до сих пор стоял в кабинете. Он был настолько незаметным, по крайней мере для Марка, что тот даже не обратил на него внимания.       – Спокойной ночи, мадемуазель Рид. Стоун, – бросил он через плечо, не оборачиваясь.

***

      Марк вышел из кабинета Иво и направился по пустому коридору прочь. Шаги гулко отдавались от стен – здание Инквизиции ночью напоминало склеп, огромный и безлюдный, и это сравнение сейчас казалось на удивление уместным. Он не оборачивался. Не хотел видеть ни Лу, ни Кея, вообще никого. Хотелось просто исчезнуть.       Машину он вел сам. Отказался от водителя, от охраны, от всего, что предлагал ему Иво минутами ранее. Выехал в ночной Нью-Пари. Мокрый асфальт блестел в свете неоновых вывесок, отражая огни витрин и фонарей, и город казался незнакомым, точно он смотрел на него через грязное стекло.       Маршрут он не выбирал. Руки сами крутили руль, ноги сами жали на педали. Те же самые ноги и руки сами вынесли его к небольшой квартире на окраине, которую он покупал на "черный день" еще давно.       Квартира встретила его запахом пыли и затхлости. Он не был здесь несколько месяцев. На столе в гостиной так и лежала стопка старых отчетов. На кухне – кружка с засохшим кофе на дне, и темный осадок на фарфоре напоминал запекшуюся кровь. Марк снял китель, бросил его на спинку стула, ослабил ворот рубашки. Ткань неприятно липла к вспотевшей коже. Достал из шкафа бутылку виски – еще с прошлого раза, когда он так же сидел здесь и пил, пытаясь забыть что-то, что сейчас уже и не вспомнить. Сел за стол. Отвинтил крышку.       Первый глоток обжег горло, как наждачкой по слизистой. Второй – уже не чувствовался. Только тепло, растекающееся по пищеводу и дальше.       Он смотрел на графин. Тот отвечал взаимностью. Прекрасные отношения. Лучшие за последние месяцы.       Мысли крутились по одному и тому же кругу, как заезженная пластинка, и игла соскальзывала в одну и ту же бороздку. Летиция. Ее ледяные пальцы на его щеке – он помнил это прикосновение кожей. Помнил, как вздрогнул тогда, сам не понимая почему.       «Я сказала: нет. Мне не поверили».       Почему он не спросил тогда? Почему не остановил и не потребовал объяснений? Вечер после гибели Элен. И то, как тогда подумал, что, наверное, впервые чувствует ее присутствие не как чужое. Ее молчание по утрам – она всегда просыпалась раньше и уходила, оставляя его одного в огромной постели. Он привык к этому, даже не замечал. А теперь это молчание звенело в ушах набатом. Ее друг детства Жозеф Киньяр, имя которого он впервые услышал сегодня и которое теперь будет преследовать его в кошмарах. Автомобиль, на котором везли бомбу. Которая должна была убить Иво.       Она знала.       Знала – и молчала. Улыбалась ему за завтраком. Невинно еще так, по-доброму. Разве мог он что-то подумать на нее?       Помнил ее прикосновения. Поцелуи в щеку на прощание.       Марк сжал стакан так, что побелели костяшки. Стекло под пальцами казалось единственной реальной вещью в этом мире, который рассыпался на куски. Сделал еще глоток. Еще. Еще. Виски тек по подбородку, капал на рубашку, но он не замечал. Вкуса больше не было. Только жжение – и то где-то далеко, на периферии сознания.       В какой-то момент он перестал считать. Просто сидел в темноте, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, притупляя боль, но не заглушая ее полностью. Боль все равно оставалась. Где-то глубоко под ребрами, в том месте, где, кажется, когда-то жила его способность чувствовать что-то, кроме долга и усталости. Он думал о том, что за все месяцы брака так и не узнал ее. Не попытался. Она была рядом, но он всегда смотрел сквозь нее.       Сын своих родителей.       И она это чувствовала. Конечно, чувствовала. Она не была слепой – в отличие от него. Она видела его отсутствующий взгляд, его вежливые односложные ответы. Она ложилась спать одна, просыпалась одна. И однажды кто-то другой посмотрел на нее. Увидел обычную женщину. Спросил, чего хочет она сама, а не партнерский контроль или другие власти. И этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы она выбрала не его.       А может, она никогда и не выбирала его.       Марк резко поднялся. Ноги не держали, но он устоял. Пошатнулся, схватился за край стола, и стакан выпал из руки, покатился по столешнице. И даже не разбился, только глухо стукнул о дерево. Он стоял посреди темной комнаты, тяжело дыша. Резко накатило какое-то чувство. Не гнев даже – гнев был бы проще, с гневом он умел справляться. Это было что-то хуже. Чувство собственной немощи, замешанного на осознании, что он сам, своими руками, выстроил этот мир, в котором ему теперь не осталось места.       Он схватил стул и швырнул его в стену. Дерево треснуло и звук этот был почти приятным. Такой громкий и уж точно не фальшивый. Но этого было мало. Слишком мало. Он смахнул со стола бумаги и пустую кружку – все полетело на пол с грохотом, который, наверное, слышали соседи. Но ему было плевать. Пусть слышат. Пусть вызывают полицию. Пусть приходят и смотрят, как лучший дознаватель Нью-Пари разносит собственную квартиру, потому что не смог разглядеть предательство у себя под носом.       Следом – книжная полка. Дорогие книги посыпались вниз, глухо ударяясь о паркет. Он даже не помнил, когда покупал их, зачем они здесь.       Марк остановился только когда понял, что в комнате не осталось ничего целого. Стоял посреди разгрома и смотрел на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь – он даже не заметил, когда и обо что. Кровь медленно стекала по пальцам, собиралась в складках кожи, капала на пол, смешиваясь с пылью и щепками. Боль пришла не сразу, а когда пришла – отрезвила. Немного. Самую малость. Ровно настолько, чтобы он понял: легче не стало. Ни на грамм.       Он опустился на пол, сполз по стене вниз. Привалился спиной к холодной штукатурке. Закрыл глаза. В голове шумело – и непонятно от чего. Может вина в алкоголе, может – во всем сразу. Хотелось просто отключиться. Провалиться в темноту.       В квартире было тихо. Слышал он только свое хриплое дыхание и стук сердца, отказывающегося останавливаться, несмотря ни на что.       Марк открыл глаза и посмотрел на разгром вокруг. Щепки от стула, разбросанные по полу. Рассыпанные бумаги, исписанные его собственным почерком, – приказы, отчеты, протоколы, рапорты... Словом, вся его жизнь, уместившаяся на нескольких десятках листов. И книги рядом, лежащие корешками наверх. Осколки кружки, которую он даже не помнил, как разбил. Все это напоминало последствия допроса с пристрастием – только допрашиваемым был он сам, и ответов у него не было, и признания он не добился.       Он перевел взгляд на свои руки. Костяшки сбиты в кровь, пальцы дрожат – противно, как у старика. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на стыд. Не за разгром – плевать на вещи, они всего лишь вещи, дерево и бумага.       А за то, что позволил себе дойти до такого состояния. Что без дела сидит на полу в пустой квартире, как побитый пес, и не знает, что делать дальше.       Элен было бы стыдно за него.       Эта мысль пришла неожиданно и ударила по больному мозгу сильнее, чем все остальное. Возможно, сильней даже, чем предательство Летиции и осознание собственной слепоты.        Он вспомнил ее лицо. Всегда добрые глаза, которые никогда не смотрели на него с укором. Вспомнил, как она сидела рядом, когда ему было страшно – а страшно ему было часто, – и читала сказки, пытаясь отвлечь.       Она бы не стала его ругать. Не стала бы качать головой и говорить, что он сам виноват, что нужно было быть внимательнее, что нельзя доверять людям. Она бы, наверное, села рядом. Может, взяла бы его разбитую руку в свои теплые ладони. Ему бы стало легче. Нет, проблемы бы никуда не испарились, но он был хотя бы не один.       Теперь он один.       Элен нет. Джейн нет. Летиции – считай, что тоже нет. Иво – есть, но он Приор. У него свои заботы, и Марк не имеет права грузить его еще и своими. Остальные – коллеги и подчиненные, с которыми он пересекается по долгу службы.       Марк медленно, с трудом поднялся на ноги. Мир качнулся, поплыл в сторону. Потом, держась за стену, прошел в ванную. Включил холодную воду – кран зашипел, выплюнул ржавую струю, которая постепенно стала прозрачной, – и сунул разбитые руки под ледяную струю.       Боль пришла сразу и привела в чувство. Выдернула из того мутного полузабытья, в котором он пребывал последние часы. Он смотрел, как вода окрашивается розовым, стекает в раковину, унося с собой частицы крови и грязи. Отмоется ли когда-нибудь эта кровь и грязь с его рук? Или останется навсегда, как часть его и напоминание о том, кто он?       Он выключил воду. Вытер руки первым попавшимся полотенцем, оставляя розовые разводы на белой ткани. Вернулся в комнату, стараясь не смотреть на разгром. За несколько неустойчивых шагов дошел до кровати и плюхнулся на нее, уставившись в потолок.       Сна не было. Зато были мысли, которые не затопить алкоголем.