Золотая клетка Топкапы

Гарем не спал. В три часа ночи даже мрамор под ногами казался горячим, пропитанный стонами, потом, ладаном и влагой. Дворец Топкапы — сердце империи — подчинялся ритму удовольствия, не меньше, чем законам шариата. Туда, где тени колонн сливались с запахами нардового масла и мокрой плотской сладости, осторожно ступала Фатьма — наложница султана, черноглазая, с кожей цвета персика и губами, в которых утопали мужчины, женщины и даже те, кто молился не на Мекку, а на пульс чужого тела. Фатьма была фавориткой на этой неделе — значит, могла быть мёртвой уже на следующей. — Ты пришла, — голос, низкий, мужской, бархатно осевший между сводов купола, окатил её, как тёплый воск. В углу, под пологом из голубого шёлка, расплетался заговор. И тело. Шехзаде Мустафа — второй сын султана, вечно пьяный поэт с глазами, полными ненависти к отцу. Его рубаха была распахнута, темноволосая грудь блестела. На коленях у него — мальчик. Не евнух. Не раб. Кто-то хуже — внук великого визиря. Присланный сюда, чтобы следить. Чтобы соблазнять. Чтобы исчезнуть. Фатьма склонилась, как полагается — не слишком низко, чтобы не унизиться, и не слишком гордо, чтобы не вызывать ревность. — Ты звал? — Сначала ты, потом он, — Мустафа указал на визиревского мальчика. — Потом, если успеем, я снова. Улыбка была ленивой. В его руках уже звенела цепочка: тонкая, серебряная, с колечками на концах. Не для шеи — для запястий. Для лодыжек. И, если повезёт, для горла. Фатьма не сдвинулась с места. — У меня приказ от Валиде-султан, — её голос был мягок, но в нём была сталь. — Ты не должен спать с теми, кого не проверил хадим. Ни с мальчиками, ни с наложницами, ни с собственными проклятыми стихами. Мустафа рассмеялся. Колечко цепи щёлкнуло по бедру мальчика, тот вздрогнул, но не от боли. Щёки его пылали. Влажные следы на его внутренней стороне бёдер блестели в свете лампы, как капли воды на лепестках лилии. — Валиде может поцеловать мой хуй, — сказал шехзаде, вытягивая ноги, как султан на миниатюре. — Она давно хочет моей смерти. Пусть сначала получит то, что у меня между ног. Он щёлкнул пальцами. Двое — мужчина и женщина, одетые в тонкие белые туники, которые больше скрывали, чем открывали — скользнули из-за колонны. Раб и рабыня. Им не требовались слова. Они знали. Мужчина встал за спиной у Фатьмы. Женщина — напротив мальчика. Всё начиналось. Не оргия — ритуал. Плоть как язык дворцовой политики. Мальчик прикусил губу, взглянув на Фатьму. Она медленно развязала пояс своего халата. Под ним — только кожа и амулет между грудей. Он стукнулся о кожу, когда она скользнула вперёд, в круг из желаний и силы. — Ты думаешь, Валиде шлёт тебя шпионкой? — Мустафа провёл пальцем вдоль внутренней стороны её бедра. — А я думаю… ты пришла кончать. Фатьма не ответила. Она опустилась на колени между ним и мальчиком, запах ладана теперь бил в нос, в голову, в пульс. Раб склонился, коснувшись её плеча, его пальцы изучали изгибы, будто он читал Коран на её коже. Рабыня уже лежала, обнажённая, прижавшись грудью к коленям мальчика, влажными губами лаская его живот. Всё происходило медленно, как в тени финиковой пальмы под палящим солнцем: цепи защёлкнулись на запястьях Фатьмы. Раб развёл ей колени, ввинчивая пальцы в её плоть, медленно, не спеша, изучая — возбуждена ли, готова ли, врет ли. Мальчик задыхался, его глаза дрожали. Когда Фатьма, не оборачиваясь, взяла его член в рот, он захлебнулся стоном, как будто учился молиться заново. Мустафа смотрел. Он не трогал себя. Он был зрителем, повелителем, поэтом. — Расскажи мне, как умирают визири, — прошептал он, — когда их внуков ебут шпионки гарема. Фатьма подняла глаза, не переставая двигаться, и выдохнула, легко, как дуновение ветра: — Они умирают медленно. Цепи брякнули. Раб и рабыня теперь касались друг друга, переплетаясь телами на мраморе. Фатьма, вытирая губы, поднялась, развернулась к Мустафе. Он всё ещё ждал. — Сними рубаху, — сказала она. — Или Валиде получит только твоё бессмысленное семя. Он рассмеялся — и подчинился. Плоть пахла потом, благовониями, страхом и восхищением. И кровью. Где-то капала кровь. Или месячные. Или наказание. Всё слилось. Слуги молчали. Дворец молчал. Только всплески тел и дыханий били в купол, где когда-то рисовали рай.