Зайчик в городе саду

Тревожный звонок Глубокая ночь окутала Новокузнецк холодным одеялом. В новой квартире на Октябрьском проспекте царила идеальная тишина: Борис, Карина и маленькая Оля видели десятый сон. Даже Алиса, утомлённая вчерашними играми, мирно спала в гостевой комнате. Внезапно тишину разрезал резкий, дребезжащий звук мобильного телефона. Антон вскочил, сердце бешено колотилось — после всего пережитого каждый ночной звонок казался вестником беды. Он быстро схватил трубку, стараясь не разбудить домочадцев. — Алло, кто это? — шёпотом, но резко спросил Антон. На том конце провода послышался шум дешёвого заведения, звон посуды и приглушённая музыка. — Это бармен из кафе «Юность», — раздался усталый голос. — Извините за беспокойство, мне ваш номер дал один ваш общий знакомый... Тут ваш друг, судя по всему, решил в одиночку выпить всё самое вкусное вино Грузии, какое у нас было. Бармен вздохнул и добавил тише: — Сначала он просто болтал про вас, про «святого зайца», про подвиги. Но сейчас он окончательно съехал с катушек. У него пушка, парень. Логично было бы вам приехать и забрать его, пока не приехала милиция и всё не закончилось кровью. Антон замер. Он понимал, что это риск, что он только начал возвращаться к свету, но бросить друга — значило предать самого себя. — Ладно, — выдохнул Антон. — Я скоро буду. В кафе «Юность» Антон быстро оделся, накинул куртку и, стараясь не скрипеть половицами, вышел из дома. Город был пуст. Он запрыгнул в машину и погнал к кафе «Юность» — заведению с сомнительной репутацией на окраине района. Войдя внутрь, он сразу увидел картину маслом: за липким столом сидел вдрызг пьяный Семён. Поросёнок выглядел жалко: галстук набок, глаза мутные, а на столе — пустая бутылка «Киндзмараули» и ворох грязных салфеток. В лапе он неумело сжимал старый вороненый пистолет. Антон подошёл к барной стойке. — Скажи спасибо, что больше не наливали ему, — бросил он бармену, который прятался за кассой. — Да это и к лучшему, — огрызнулся тот. — Он уже три часа тут проповеди читает про новую жизнь. Выстрел в пустоту Антон подошёл к другу и положил лапу ему на плечо. — Слушай, Сёма, ты и так уже достаточно напился. Пойдём домой, хватит позориться. Семён вскинул голову, его рыло смешно сморщилось. Он попытался встать, но ноги не слушались. Внезапно он начал громко, фальшиво завывать какой-то тюремный шансон, размахивая пистолетом в такт музыке. — А для ва-ас я просто во-олк... — проорал он и по глупости нажал на курок. Грохот выстрела в закрытом помещении оглушил Антона. Пуля прошла в сантиметрах от головы бармена и попала тому в предплечье. Бармен вскрикнул и повалился за стойку, мгновенно сообразив притвориться мёртвым, чтобы не получить вторую пулю. Антон вырвал пистолет из ослабевших копыт Семёна и засунул его за пояс. — Ты совсем больной поросёнок, что ли?! — прошипел он, хватая Семёна за грудки. — А? Что? Я что-то сделал? — промямлил Семён, глупо улыбаясь. — Как что?! Чуть человека не убил! — Антон посмотрел за стойку. Бармен был жив, рана была не смертельной. — Лежи, мужик, мы уходим. Аптечку возьмёшь в подсобке. Путь на вокзал Антон буквально волоком дотащил Семёна до машины. Пить в Новокузнецке Семёну было больше нельзя — слухи о «святом друге», который стреляет в барменов, разлетелись бы мгновенно. Единственным выходом было отправить его подальше. Они приехали на вокзал. Ночной перрон был пуст и неуютен. Антон купил билет на ближайший поезд до Мундыбаша. — Послушай меня внимательно, — сказал Антон, встряхивая пришедшего в себя, но всё ещё шатающегося Семёна. — Сейчас ты сядешь в этот поезд. И не вздумай пытаться кого-нибудь убить, пока будешь ехать. Веди себя тихо. Самое главное — чтобы тебя контролёры не выкинули на полпути в сугроб. Понял? Семён кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнул стыд. — Понял, Тоха... Прости. Перепил я. Поезд тронулся, унося поросёнка в сторону лесов. Антон стоял на платформе, провожая взглядом габаритные огни последнего вагона. Холодный ветер пробирал до костей. Это была нехилая ночь, полная разочарования и усталости. Возвращаясь к машине, Антон понимал: путь к святости тернист не только из-за врагов, но и из-за тех, кого любишь.