Intracerebral hemorrhage

                        Запись №4                               в голове было пусто, или, скорее, мозг стал одной огромной, анестезированной раной.                    у меня была только одна мысль: «когда-нибудь я ещё буду плакать об этом.        когда-нибудь я буду рыдать.»                         Глава 2       В баре, где Кардан и Миллен должны были встретиться гремит музыка и отдает кисло- сладким душком пота и спирта. Он катает арахис по белому блюдцу и дает знак обновить стопку. Пара капель бесцветной жидкости приземляется мимо, пачкая барную стойку.             И все повторяется снова.       Поток мысли меняет время изложения на прошедшее. Память всегда почему-то наматывает катушку так, чтобы все опять начиналось с «всратой» скорой помощи и белых стен.       Пока остальные танцевали и пьяно валились на пол, хохоча над самими собой, а вокруг пахло потом и дешевыми духами, юноша рассуждал о количестве знаний в мировом сознании. На нем были нечем не примечательные брюки палаццо, банальная черная футболка, что явно больше на несколько размеров, чем его.        В ожидании друга, который уже опаздывал на час с лишним, и ожидая свой очередной заказ, которые он успел сделать за все это время ожидания, Кардан погрузился в свои мысли. Он считал, что смысл жизни состоит в его отсутствии. Человек может уйти в шестнадцать или остаться до ста, и никто не может его упрекнуть, потому что нет шаблона и строгого правила, нет смысла жизни, и потому пришедший вправе быть исследователем или писателем, нефтяником или секретарем, философом или диспетчером. Кардан укладывался на постель под разглагольствования соседа по комнате и совсем его не слушал, напоминая себе, что отсутствие смысла формирует свободу, генерирует мнения, рождает эпохи, и именно благодаря отсутствию смысла - эта мысль нравилась юноше больше всего - человек в определенный момент способен научиться не бояться смерти и, что особенно важно, уживаться с трагедиями, оперировать ими и, пропуская через себя, вдруг находить в них информацию и формировать из нее опыт, который послужит другим.       Он задумался обо всем на свете - это о дружбе и том, как она несовершенна. О любви, всех ее аналогах и том, как много ее сфабриковано в попытке исправно существовать. Об интуиции как связи с тем местом, из которого мы пришли. О поддержке, о том, что ее путают со взаимопомощью или взаимной выгодой, и даже в чистом виде помощь может обернуться для тебя сущими мучениями. О таланте и том, что он похож на гуманитарную помощь, которой недостаточно, чтобы остановить войну. В девятнадцать Кардан считал себя всезнайкой, твердо уверенным в том, что жизнь - это эксперимент, суть которого состоит в том, чтобы, будучи энергией, «отстегнутой» от Вселенной, памяти, происхождения и истории, суметь грамотно адаптироваться.       Дождавшись свой заказ, он осушает, не морщась, и шумно втягивает воздух, чувствуя, как болят сгорбленные плечи. Он улыбается, кусая нижнюю губу и размазывает пальцем прозрачную жижу вокруг рюмки, пока кто-то неосторожно толкает его локтем, проходя мимо.       Мысли всегда вешаются на одной и той же веревке. Она каждый раз рвется. Где-то сбоку хриплый голос заказывает десять стопок текилы. Мужской тембр совсем рядом набирает громкости и где-то посередине рушится, скатываясь вниз. Кардан не хочет прислушиваться, но бармен исчезает в другом конце стойки, так что остается только вплести холодную липкую ладонь в черные волосы и поймать левым ухом обрывки слов: - … да он сумасшедший. Кардан попытался отвлечься, дожидаясь освобождения бармена, поддерживающего беседу и направил свой взгляд на танцпол. Только даже это ему не помогло. - Мне кажется, это хреновая идея. - Голос совсем рядом грубый и басистый. - Я не знаю куда себя деть от этого придурка. Он лучший в  своем деле, это чт… - Был лучшим. - Кардан нехотя переводит взгляд на крупные покатые плечи, завернутые в потертую стилем дорогую кожанку. У впереди сидящего юноши крупные плечи, которые закрывает черная рубашка явно дорогого бренда. - Ты прекрасно знаешь, что сейчас он сдал дела папаше и не высовывается из своей норы. - Тем не менее деньги все еще при нем, он может быть выгоден. Кардан подается спиной назад, хватаясь глазами за острые углы челюсти темноволосого сидящего рядом парня. Тот вторжения не замечает, смотрит на полупустой бокал пива. Кружева пены опоясывают прозрачные стенки, как волны на берегу моря, что Кардан и сам на секунду заворожился ими. - Вольтеран, тебе мало своего наркоманского дерьма, в котором ты по горло?       Кардан с увереностью может сказать наверняка, каково это ощущение - когда горячая энергия струится от пальцев по венам, разгоняя кровь и расширяя зрачки. Он знает, что чувствует человек, получая сверхсилу, но ни восторга, ни профессионального любопытства так и не испытал. Он вообще после этого мало что испытывает, кроме густой болотистой скорби, разъедающей душу плодящимися термитами воспоминаний и сожалений. Молодой человек снова болезненно улыбается и заказывает сразу три стопки, не спеша осушить залпом. Мужчины по левое плечо продолжают говорить о явно не законных делах, не заботясь о том, что в тесном килькообразном ряду плотно поставленных барных стульев их разговор могут слышать как минимум два человека, сидящие от них по бокам.       Может быть, именно здесь Бреккеру стоило бы допить последнюю стопку и уйти, оставляя позади весь этот сброд безнравственных аморальных ублюдков, но он почему-то остается. Почему-то начинает жевать горчащий на языке арахис и опирается локтями на стойку, не глядя расстегивая грифельную толстовку, которую он успел на себя накинуть, чтобы собравшийся под ней пот прокатил зерновыми иголками от самого затылка.       Кардан опускает голову на сложенные руки и пропадает в потливой темноте собственного купола. Ему становится противно.       Сначала от того самого как он понял Вольтерана, который, судя по всему, любит заниматься чем-то незаконным. Ни возраст, ни характер этого человека Кардану не известен, но природа зачем-то подарила ему богатое воображение, и голова - дурная залитая спиртом - без предупреждения и запросов рисует странные картинки.       У Бреккера сводит живот от собственного равнодушия. Все, о чем он думает, это о выгоде для самого себя. О возможностях, о какой-то нездоровой надежде, только что родившейся с криками и плачем посреди вот этой черни очередной ночи очередного дня одного несостоявшегося писателя, блюющего скорбью по утрам. Ничего полезного он больше не слышит, хоть и сидит до самого конца, пока эти двое не встают, роняя пустой бокал, и не уходят, закинув на плечи друг друга руки как самые верные на свете друзья.       Кардан достает свою тетрадь, скомканную пополам где то в кармане. Он носил ее даже с собой, что бы не забыть нужные мысли, приходящие в голову.       Он записал следующее:       «Идея в том, что мучительная череда неудач - это на самом деле страшно. я вижу, как мое собственное тело съеживается подо мной; кинжал холодит мои вспотевшие ладони, вонзаясь в мою плоть с жутким намерением. Я вонзаю его ей в шею, и кровь брызжет алой струей, словно я ударил по пружине.       Сверкающее лезвие - не единственное, что пахнет металлом. кровь скапливается у меня под ногами, покрывая пол от боли. Я наблюдаю, как последнее подобие жизни покидает ее обезумевшие конечности. Она хотела этого. Я этого не сделал. Я убью себя, чтобы сохранить ее невинность. Я рад, что обошел эту череду. Опустошить себя, пока она не была запятнана грехами других.       Затем я вижу, как она встает, и снова беру в руки кинжал, чтобы отправить ее обратно в мучения. Это ее вечное состояние, когда она окровавлена руками своей собственной души.       Тот, для кого счастье - предзнаменование грядущих страданий, не заслуживает того, чтобы есть сладкую мякоть, из которой оно сделано. Плоды радости должны собирать те, кто способен оценить мимолетность их вкуса. Может быть, у меня просто нет к этому склонности. Таким образом, я должен убивать и должен умереть; вкус крови вместо фруктов.»       Похоже на бред сумасшедшего, однако для самого молодого человека это значит и объясняет многое. Он допивал последнюю рюмку в тот момент, когда Миллен написал ему сообщение о том, что он за 12 столиком. Кардан направился туда и обезумел от вида ждавшего его юноши.       Лицо друга покрывала щетина, откровенно потрепанный вид и что- то еще, не поддающееся интерпретации в первые минуты встречи. Он пытается понять, какой подход здесь максимально рабочий, присматриваясь и анализируя. Друг перед ним, вопреки резвой приглушенной электро-фонотеке, качается из стороны в сторону под ритмы из собственной задымленной головы, вяло моргает потяжелевшими веками и максимально уродливо ползает языком по рядом зубов, при этом широко открыв рот.       Не состоявшийся писатель подводит итог, решая, что это, наверное, и есть то самое «уже в кондиции», при котором ему «даже не придется исхитряться».       Бреккер только сейчас обратил внимание на исписанный дорогами стол.       Это привело Кардана в ужас. - Кардан мне нужна помощь. - Миллен говорил довольно тихо, что удивительно для его состояния.       Крупные покатые плечи горбятся, мышцы слишком резко хватаются за бумажный доллар - нос со свистом пожирает последнюю из трех дорожек в ад. - Я в полном дерьме. - Это он тоже говорит тихо, бормоча под нос одновременно с тем, как шмыгает и чешет указательным пальцем над верхней губой, растирая кожу движением маятника. - Я занял денег и не могу их вернуть. - Широкие ладони опускаются к краю стола и отбивают глухой быстрый ритм, иллюстрируя звуки инструмента. - Выпьешь со мной? - Да. Я уже сделал заказ, пока ты мялся. - Миллен опирается на стол и поднимается на ноги, подпрыгивая на месте, словно боксер перед началом раунда. Синие джинсы сидят очень низко, даже не закрывая подвздошные кости, от прыжков даже с ремнем те сползают еще ниже - глазам мгновенно открывается живот без грамма лишнего веса. Раньше такого не было. Бреккер как- то бесполезно думает, что этот чувак, наверное, только пьет да нюхает и совсем ни черта не ест. Здесь хреновое освещение, а будь побольше нормального света, он готов ручаться, кожа друга наверняка была бы бледно- оливковая, нездоровая и выцветшая. - Я занял денег на наркоту и не могу их вернуть. У меня нет финансов. Я не могу даже встретится с ними поговорить, мне ноги вырвут.       Бреккер забывает о чужой коже, худобе и спадающих джинсах, взрываясь коликами удовлетворения от чужой болтливости, и уже открывает рот задать следующий наводящий вопрос, когда Миллен вдруг перешагивает стол, забираясь прямо с ногами, и спрыгивает с другой стороны, слегка качнувшись при приземлении.       Движения чужого тела приносят с собой легкий шлейф, пропитанный густым запахом пота, спирта и чего-то еще приторно-сладкого. Кардан на всякий случай отступает в сторону, сторонясь, и машинально опускает взгляд, замечая, что Миллениум босой. За счет приспущенных джинсов штанины собираются гармошками на пятках, мешая нормально ходить. А ходить тот начинает на скорость. Что-то вроде эстафеты на уроках физкультуры - «из одного конца зала до другого с наклонами и касаниями руки до земли». Только мужчина не нагибается, а просто ходит туда-сюда, периодически шлепая голыми ступнями по пилоновой подножке, тут же грузно спускаясь с нее, чтобы дойти до двери.       Кардан наблюдает за всем этим, немного теряя надежду, и даже вздрагивает, когда Миллен вдруг резко тормозит на полпути и вперивается в него взглядом так, будто тот только что возник из ниоткуда посреди комнаты. Прежде чем недописатель успевает испугаться чужой мелькнувшей в зрачках агрессии, та исчезает, заменяясь чем-то откровенно нездоровым. - Мне нужно что бы ты нашел деньги и передал их за меня.

***

      «Страж стоит на страже, прислушиваясь к шепоту об опасности задолго до того, как она придет. У этого ветерана есть шрамы, которые сигнализируют нам, как бешеный полет птиц. Я прислушиваюсь к этому и вынужден спасаться бегством. подобно загнанной добыче, убегающей от хищника, я бегу так, словно от этого зависит моя жизнь, потому что в моем мире границы между смертью и выживанием размыты до неузнаваемости.       И все же я не из тех, кто пренебрегает мудростью отступления. страж стоит на страже, прислушиваясь к шепоту об опасности задолго до того, как она придет. у этого ветерана есть шрамы, которые сигнализируют нам, как бешеный полет птиц. я прислушиваюсь к этому и вынужден спасаться бегством. подобно загнанной добыче, убегающей от хищника, я бегу так, словно от этого зависит моя жизнь, потому что в моем мире границы между смертью и выживанием размыты до неузнаваемости. и все же я не из тех, кто пренебрегает мудростью отступления.       Иногда самый смелый поступок - это отступить и уберечь себя от опасностей , с которыми мы сталкивались раньше. Поэтому я отступаю. Надеюсь отступить. Я отступаю, когда воздух становится тяжелым от дурных предчувствий, когда мир вокруг меня становится безразличным. Поэтому я убегаю, чтобы защитить сердце, которое знало слишком много опасностей, слишком много боли. Не называйте меня за это трусом.»