Will I make it out alive

До дома Цинсюань добирается еще более измученным, чем был на приеме. Нужно учиться ездить не только на такси и не бояться толпы, но он явно зря решил вопреки состоянию устроить себе новую тренировку по возвращению этого навыка. Хуже рыданий в метро только попытки объяснить, что ему не нужна помощь. Домой Цинсюань приезжает совсем разбитый и почти час просто сидит, пройдя до кухни, на стуле и смотрит на налитый себе стакан воды. У них с Хэ-сюном все хорошо. Дом, вопреки опасениям, потребовал меньше решения проблем, чем мог бы, а с тем, что появляется, справляется Хэ-сюн. Цинсюань даже не знает о части проблем, только что их уже решили. Цинсюаню сейчас действительно нравится заниматься сексом и когда его хвалят в процессе. У них налаженный быт, хороший ремонт и вообще все хорошо. Только Хэ-сюн иногда смотрит напряженно, особенно после того, как Цинсюань возвращается от психолога. Что такого там может произойти? Так было до сегодня. Сегодня, наверное, тоже ничего не произошло, но так паршиво. Цинсюань переносит стакан со стола и задерживает над кафелем. Поднимает руку выше. Разжимает пальцы. Осколки брызгают в стороны, разлетаясь по углам кухни. Становится легче, но совсем немного. Цинсюань встает и открывает шкаф с посудой. Бокалы. Стаканы. Чашки. Тарелки. Миски. Чайный набор. Осколки и черепки занимают уже все пространство кухни, кроме места, где он стоит. Некоторые из мисок приходится поднимать и кидать несколько раз. Когда возвращается Хэ Сюань, Цинсюань сидит на оставшемся островке условно чистого пола и вертит в руках один из осколков с отсутствующим видом. — Привет, Хэ-сюн. Я потом куплю новую, не переживай, — голос ровный и задумчивый. В нескольких местах осколки впились в кожу, и теперь там расплылись по джинсам и носкам красные пятнышки. Хэ Сюань коротко и больно прикусывает губу. Он ждал чего-то подобного давно, ждал и начал бояться — слишком привык к нынешней спокойной жизни. Но прошлое никуда не делось. — Привет, — говорит почти ровно. — Из тебя надо вынуть осколки. — Не надо, — Цинсюань качает головой так же отстраненно. — Не ходи сюда. Тут еще стекло. Тоже порежешься. Сейчас я отсюда выйду — и можно. Хотя их немного. И неглубоко. Сами бы затянулись. Врет. Часть совсем мелкие, вряд ли вытащишь без пинцета. Но разве это важно? Из него самого и изнутри много что не вытащишь. Встает, так и не выпустив из рук осколок. Кажется, он от единственной посуды, которую он заставил выбрать Хэ Сюаня: набора пиал. Цинсюань выходит по осколкам, словно не чувствуя их под ногами, получая еще несколько порезов и окончательно распоротые носки. — Вытри, пожалуйста, ламинат. Не отмоем же потом, — он забирается с ногами на покрывало на диване. Смотрит на оставленные пятна после себя. — Не переживай, я не истеку кровью, а вот ламинат испортится. Хэ Сюань понимает, что его слегка трясет. Хмурится, кивает: — Хорошо. Идет сначала за веником с совком — смести осколки, потом оттирает ламинат от крови. Как ни странно, Цинсюань правда расстроится, если останутся следы, поэтому Хэ Сюань ответственно оттирает каждое пятнышко, некоторые уже с помощью ногтей из стыков и рисунка планок. Споласкивает тряпку, уносит ее на пустую сушилку. Находит пинцет и обеззараживающие, приходит к Цинсюаню. — Я все убрал. Цинсюань сидит с тем же отсутствующим видом, разве что стянув убитые носки. Поднимает рассеянный взгляд на Хэ Сюаня. Улыбается точно также. — Спасибо, — он не пытается ни подставить ногу, только пытается подкатать штанины и со вздохом оставляет это занятие: часть ранок на бедрах. Проще будет снять потом джинсы целиком. — Как день? — словно бы даже услышит ответ, но мыслями все равно не здесь. Словно пытается сделать вид, что все хорошо, но под таблетками, хотя не пил их. Словно все вскрытое не болит, не льется так же кровяными каплями, понемногу. Хэ Сюань садится на пол у его ног, аккуратно берет в руки одну ступню, опшикивает все обеззараживающим и начинает вынимать осколки пинцетом. — Нормально. Пришло еще два кандидата на системщиков, один не безнадежен, второй полное бревно, не знаю, как эйчары его пропустили на рабочее интервью. Я сказал, пусть еще ищут — лучше пряморукие студенты, чем люди с опытом, но без мозгов. Не лезет спрашивать о том, как прошла сессия с психологом. И так видно, что эффективно, а расскажет о ней Цинсюань, возможно, только через три дня — он еще давно сказал, что ему поставили условие не решать ничего сгоряча. Пряморукие студенты. Ага. Можно было бы предложить проверить, остался ли кто-то из его однокурсников не у дел пока. Но вдруг они узнают Хэ Сюаня, пусть тот и изменился за это время? С другой стороны, будто не бывает похожих людей. Да и не весь курс ведь был из лицея. — Я могу спросить в чате группы, вдруг кто-то из тех, кто тебя не знает, еще ничего не нашел, — предлагает всё-таки. Хэ Сюань ненадолго замирает. Потом кивает: — Спроси. Хотя из такого вуза на системщика — это кто-то или без мозгов, или совсем без амбиций. Цинсюань спрашивает. Пара человек даже отзывается, хотя один просто обещает поспрашивать по знакомым. Еще пара смеется, что А-Сюань, они надеются, не станет переманивать их сотрудников: они и сами уже на хороших должностях. Дополнительно приходится слушать волну поздравлений, что уже оправился и они очень переживали. Да, ему действительно многие писали и звонили сразу после возвращения. Части он, кажется, так и не ответил. Неделя, впрочем, тянется как густая патока. Цинсюань привычно ластится к Хэ Сюаню, не спорит с его словами, хотя сам говорит снова не больше, чем в первое время. Что он думает обо всем? Он и сам не знает. Наверное, он бы правда предпочел ни о чем не думать снова. Но не получается. Перелом? У него ощущение, что если убрать обезболивающее, окажется разворочена грудная клетка до последнего ребра. На это тоже проще смотреть, не думая. Весь мир как в тумане. Всего мира словно нет. Его самого — нет. Первые дни хотелось спросить Хэ Сюаня, он даже знает, о чем, но семьдесят два часа. А потом снова стало невыносимо, так, что проще не задумываться вообще ни о чем: работать, смотреть дорамы, заниматься сексом, впервые вытащить Хэ Сюаня на прогулку, а не по делам. Сейчас даже на это и собственный ужас плевать. На следующем сеансе с психологом они говорят про новый сезон какой-то дорамы. Даже не особо любимой, просто в голову пришла. Цинсюань, правда, все равно к концу приема извиняется: за новую пиалу. Надо будет подарить господину Му новый набор. Дома он переодевается, с ногами забирается на диван и замирает так, не глядя в экран включенного телевизора. Скоро вернется Хэ-сюн. Хэ Сюань. Он же сам послал его к психологу, верно? Всю неделю у Хэ Сюаня ощущение, что он живет на тикающей бомбе. Точнее, тикала она семьдесят два часа, а потом заглючила и зависла — то ли рванет в любой момент, то ли так и останется лежать на долгие годы. Потом наступает новый день психолога и Хэ Сюань весь рабочий день с трудом может сосредоточиться. Возвращается домой, тщательно ровно дыша. Сегодня нет осколков по всей кухне, но есть застывший Цинсюань перед телевизором. — Привет. Страшно. — Привет, — Цинсюань разворачивается к нему. Наверное, невежливо спрашивать сразу. Или нет? Это ведь не сразу, если подумать. Если смотреть с самого начала. Но он же все это время молчал. И вообще, это ведь… Глупо уже? Вот так. — Можно я спрошу? Это глупо, наверное, сейчас. Если скажет «нет» — не будет. Сделает вид, что ничего не было. Пусть будет как будет, он же смог один раз все забыть и отложить? — Спрашивай, — кивает Хэ Сюань, чувствуя, что сам поджигает запал. Подходит, садится напротив Цинсюаня прямо на пол — так кажется удобней сейчас. — Когда ты давал мне тогда выбор, а я ничего не смог сказать — почему ты сам выбрал для меня бордель? — глупо, глупо, глупо. У Цинсюаня ощущение, что он рушит собственными руками все: стены этого дома, правда ставшего таковым, их маленькую почти идеальную жизнь, себя самого. Хэ Сюань смотрит на него, затем отводит взгляд в сторону. — Мои невеста и сестра пытались достать деньги на адвоката, когда уже все средства закончились. — Сжимает зубы, прикусывает и жует собственную щеку. С трудом продолжает: — Они отработали какое-то время. Потом их обеих снял один человек. Их тела нашли через полтора месяца. Смаргивает. Внутри будто прорывается черный гейзер, плюется грязью. Он еще был милосерден! Он ограничил, что можно делать. Не заставил самому искать себе клиентов. Больно сразу с двух сторон. Цинсюань отводит взгляд сам. Смаргивает слезы. Действительно. Что ему, ожидать, что то, что он ничего не знал, не будет ему ничего стоить? Хэ-сюн хотя бы приходил к нему. Заботился. Забрал оттуда, когда Цинсюань уже не мог. Но он ведь правда не знал. Если бы выбрали другое — он бы, наверное, тоже не справился, но… Цинсюань вытирает слезы. — Я люблю тебя, — глупо. Глупо, глупо, глупо — даже Хэ-сюн так говорит, но… Но правда же. Все равно. Но вопросы еще не кончились. — Можно я спрошу еще? Хэ Сюань тяжело сглатывает и кивает. — Да. Можно. Сжимает руки на коленях. Больно. Как будто в старую рану ткнули — вроде уже зажила, но снова болит. — Почему ты меня забрал? — Цинсюань смотрит на него. Выражение лица одновременно беспомощное, доверчивое и полное отчаянной горечи. Хэ Сюань долго молчит. Ему самому трудно ответить на этот вопрос. — Понял, что так не могу. Я хотел отомстить, но… Просто понял, что не могу оставить тебя в этом и забыть. Я еще до того… — Замолкает, глядя в сторону. — Я не знаю, — признается честно, повернувшись к Цинсюаню. — Я тебя хотел еще тогда. Наверное. Или был влюблен уже. Иначе не предлагал бы второй вариант и не ревновал к клиентам. Не знаю, Сюань. Правда. — Зачем ты меня забрал, — это даже не вопрос, просто Цинсюань не может остановить слезы. «Зачем» не равно «почему». Что он хочет услышать? «Это было ошибкой, давай снова сделаем вид, что ничего не было»? И что он будет делать, если услышит это? Что ему вообще делать? — Я тебя люблю, — зачем он это повторяет, кому легче от того, что его заело как паршивую пластинку, пусть и на правде?! Хэ Сюань закусывает губу, сглатывает. Закрывает глаза, долго выдыхает. Смотрит на Цинсюаня. — Я забрал тебя, чтобы помочь восстановиться. Я хотел, чтобы ты снова… — Качает головой. — Нет, я понимал, что не станешь собой. Этого и не хотел. Но я хотел, чтобы ты был в рассудке. Человеком, способным вести какую-то жизнь. Неожиданное понимание — как я. Рухнуло все, сломано все, а ты жив и пытаешься дальше жить. Вот теперь наворачиваются слезы. «И что мне делать?» Цинсюань беспомощно сжимается в комок, подтягивая ноги к себе, обнимает. Он любил брата. И любит. А был перепачкан его кровью и лишен единственного, чего тогда хотел: умереть тоже. Хотя, в каком-то смысле, это же и случилось, верно? И Хэ-сюна он любит. Человека, с которым не страшно засыпать, который обнимает, который отчаянно пытался участвовать в ремонте, потому что это было нужно Цинсюаню, который спрашивал, почему его не сдадут полиции. Цинсюань и сейчас не подумает. Только не знает, а что ему делать. Зачем он вообще начал этот разговор. — Зря, наверное, — Цинсюань пытается улыбнуться, словно это глупая несерьезная шутка. — Нет, — сразу отвечает Хэ Сюань. — Не зря. Ты живой, ты очень хорошо восстановился. Ты есть. — Смотрит прямо и сейчас очень открыто. — Цинсюань, я думал, что ты сдашь меня полиции. И был на это готов для того, чтобы ты при этом остался жить — нормально, насколько сможешь. Я очень не хотел тебя отпускать, но подумал, что так будет лучше, и вывел из Призрачного города… Замирает, хмыкает. — Я будто пытаюсь оправдаться. Не слушай. Просто я хочу, чтобы ты жил. Это для меня — «люблю». — У меня теперь никого, кроме тебя, нет, — Цинсюань улыбается уже печальнее. Он, если Хэ Сюань сейчас уйдет, все равно не справится. Чем тот думал? Зачем вообще… Это же нелогично. Совсем. — Может быть, оставь ты меня у себя в Призрачном городе, это тоже было бы проще. А теперь нам обоим сложно. Хэ Сюань качает головой. — Пусть сложно, но там было бы хуже. Ты бы не восстановился как человек, был бы моей вещью и все. Я не хотел этого. Никто не должен так жить. Цинсюань, ты справлялся даже сам. Мог бы совсем восстановиться со временем, если бы пошел к психологу и если бы не Пэй Мин. — Ты думаешь, я был виноват? — Цинсюань перескакивает с времени на время. О недавнем прошлом и дальше назад. Сам не знает, пытается ли так сбежать от, собственно, ответов, или сам не представляет, что спросит следующим. Хэ Сюань хмурится, прикусывает губу. Затем отвечает: — Нет. Сейчас не думаю. Думал раньше. Сомневался, когда с тобой познакомился. Потом. Сейчас — нет. Ты не был виноват. Уду решил все без тебя. — Долгий выдох, признание: — Ты не заслуживал все то, что я сделал с тобой. Цинсюань всхлипывает и опять сжимается сильнее, одновременно пытаясь кашляюще рассмеяться. Больно. Очень больно. Хэ Сюань колеблется, не зная, что делать, но потом все же встает, садится рядом с Цинсюанем и обнимает его. Что еще он может сейчас? Ничего. А нужны ли сейчас эти объятия, решит Цинсюань. Цинсюань приваливается к нему, но не прекращает ни плакать, ни смеяться. Вздрагивает целиком. — И я все еще тебя люблю. — Потому что я скотина и заставил тебя ко мне привязаться, — самокритично вздыхает Хэ Сюань. — Но я тоже тебя люблю. Хотя с их историей это и полный бред. — Ты не заставлял, — возражает Цинсюань, поднимая голову и вытирая глаза. — Я отлично справился сам. — Давай считать, что я создал условия для этого, а дальше ты справился сам? — предлагает Хэ Сюань нечто среднее. Балбесы они на самом деле. Цинсюань кивает и цепляется за него, прижимаясь ближе. Больно. Но он не собирается отталкивать Хэ Сюаня. Они ведь правда сейчас два дурака. Хэ Сюань обнимает его, неловко гладит по спине. Вздыхает. Кажется, бомба взорвалась. Кажется, они это пережили.