Will I make it out alive

Хэ Сюань ждет, когда это случится. Они живут вместе уже несколько месяцев, недавно Хэ Сюань все-таки перевез урны и вообще все вещи из съемной квартиры, разорвал договор аренды, когда подошел срок продления. Цинсюань не давил, конечно, он вовсе этого не умеет, но все-таки… Хэ Сюань даже понимает, что именно происходит, уже произошло — зависимость сделали взаимной. Как минимум по жилью Хэ Сюань теперь полностью зависит от партнера, съехать быстро он сможет разве что под очередной займ у Хуа Чена. Дом теперь здесь. Свой угол — кабинет, в котором он не работает, но где стоит алтарь с урнами и все-таки несколько фотографий. У Цинсюаня, должно быть, примерно так же. Хэ Сюань живет на пороховой бочке, молча и смиренно ожидая, когда она наконец взорвется. Должна в конце концов. Это будет правильно. Иначе за что психолог свои деньги получает? Цинсюань не понимает, почему временами Хэ Сюань продолжает странно на него смотреть. Зато он совсем переехал в их дом. Их. У них теперь есть дом, у Цинсюаня в кабинете в стеллаже стоят фото с братом, тот же браслетик повешен на уголок рамки. Так, чтобы не было видно от входа. Но у них же все с Хэ Сюанем хорошо, да? Только к нему вернулись кошмары. На приеме психолога он опять молчит, как больше года назад, кусая губы и глядя на каллиграфии. — Я не знаю, о чем сегодня говорить, — Цинсюань растерянно пожимает плечами. Не о кошмарах же снова? — Как вы сейчас? — просто спрашивает Му Цинфан. — Начните с этого, а дальше посмотрим. — Не знаю. Счастлив, наверное. То есть, опять начали сниться кошмары, но это, вроде бы, нормально? Ну, то есть, они все равно будут приходить, разве нет? — Цинсюань теребит рукав кофты крупной вязки. — А как вам кажется? — спрашивает в ответ Му Цинфан. — Вам снова начали сниться кошмары. Они довольно долго вам не снились, верно? — Да, почти не снились, с момента, как Хэ-сюн вернулся. Да и те были… Слабее. А теперь трясет по полночи. Опять пришлось повысить таблетки, — Цинсюань пожимает плечами. Не качать головой, когда очень хочется — профессиональный навык. — Вы хотели бы попробовать поработать с вашими кошмарами сегодня? — спрашивает Му Цинфан. Это очевидное направление, но стабильно тупиковое — или клиент не хочет туда идти, или они сталкиваются с защитами того уровня, который пока лучше не трогать. — Не знаю. Я уже про них говорил. Они не меняются, — Цинсюань обнимает себя за плечи. — Бордель. Наша с братом старая квартира, когда я оборачиваюсь, а его нет, хотя был секунду назад. Му Цинфан кивает. — Они не меняются, — отзывается эхом. — А каково вам в них? Простите, что спрашиваю то, что кажется очевидным, но оттенки чувств имеют значение. — Мне плохо. И страшно. И я чувствую себя виноватым. Потому что… Это же из-за меня. Всё. И то, что случилось с братом, с Хэ-сюном, со мной самим, — он разводит руками. — Вы чувствуете себя виноватым, — откликается Му Цинфан. — И что все случилось из-за вас. Оставляет паузу. Иногда дать клиенту услышать то, что он говорит, помогает. Они уже так долго работают, а Цинфану иногда кажется, что они не продвинулись ни на йоту. Опять надо будет с супервизором поговорить об этом. — Но я правда виноват, — Цинсюань упрямо сжимает губы. — И если бы не я, все было бы хорошо. И у Хэ-сюна, и у брата. Я просто… Я виноват. Хэ-сюн не должен был меня прощать. Он всхлипывает. — Или… Я не знаю. Брат бы меня не простил сейчас тоже. И вообще… Я не знаю. Не знаю. Му Цинфан молчит некоторое время, оставляя тишину. Затем спрашивает: — Кто обвиняет вас? Иногда кричать хочется от того, что слышишь, а нужно работать. — Никто. Хэ-сюн тоже продолжает говорить, что я не виноват. А я… А во снах… Во снах они оба говорят, что это я. Или нет. Я просто это знаю чаще всего. Что все из-за меня. — Вы знаете, что все из-за вас, — задумчиво говорит Му Цинфан. — Откуда вы знаете это, Цинсюань? — Потому что если бы не я, брату бы в голову не пришло ничего такого. А если бы брат этого не сделал, он был бы цел. — Почему вы так считаете? — продолжает спрашивать Цинфан. Сжимает пальцами переносицу и все-таки вносит свое: — Мне кажется, что вы отказываете своему брату в свободном выборе. В субъектности, в некотором смысле. Как будто вы принуждали его к чему-то, и он не мог поступить никак иначе. — Я… Нет. Просто если бы меня не было, ему бы не пришло такого в голову, — Цинсюань сникает, опускает глаза в пол. — И… Просто страшно. Если я не только виноват, но еще и точно не мог этого изменить, даже в теории. — А вы полагаете, что могли? — Му Цинфан понимает свою ошибку, как только произносит эти слова. Ну разумеется, полагает! Учиться лучше, чтобы поступить самому, или лучше настаивать на поступлении в другое место, или что угодно еще. Всегда можно нафантазировать что-то, когда признать свою беспомощность невыносимо. Сейчас беспомощным чувствует себя Цинфан. В очередной раз. Впрочем, это чувство — постоянный спутник профессии, к сожалению. — Мог! И… И вообще, если я не виноват, то что мне с этим всем делать? Ну… Всем, — Цинсюань беспомощно разводит руками. Это уже большой прогресс, то, что он признает. Му Цинфан очень хочет внутренне плясать джигу, но вместо этого внутренне же старается не дышать на наметившийся прогресс. — А что бы вы хотели сделать? — спрашивает мягко. — Не видеть, — честное, почти беспомощное: теперь, когда сам ляпнул, сложнее отрицать. — Забыть, что это вообще было. Просто жить. Му Цинфан кивает с сочувствием, молчит некоторое время. Затем негромко говорит: — Все еще невозможно принять это. Все еще очень сильно болит. — Я… У меня ведь всегда был брат. Всегда, даже когда мама с папой погибли, даже когда мы жили у родни и на съемных квартирах. Всегда. Я никогда не был один, — Цинсюань смотрит куда-то за плечо терапевта, почти не моргая, без выражения. — И Мин-сюн был… Словно самым настоящим, кто попадался мне кроме брата. Я был рад, что удалось с ним подружиться, хотя он сначала отмалчивался. А потом… А потом не стало обоих. Я… Я не знаю. Хэ-сюн хороший, правда. Просто… Просто другая жизнь была счастливой без оговорок и темноты за плечом. Это сформулировать сложнее. Невозможно. Цинфан молча кивает. Через долгую паузу предполагает негромко: — Просто теперь нет ни брата, ни Мин-сюна. Из-за Хэ Сюаня. Но это проговаривать опасно — Цинсюань может ринуться защищать его. — Да, — Цинсюань снова сникает, отводит взгляд. — Я… Не понимаю. Хэ-сюн хороший, он обо мне заботится. Он постоянно говорил мне, что я дурак, что его не сдал. Но я же не могу. Это же Хэ-сюн. Цинсюань опирается на руки, пряча лицо. — Что для вас значит «это же Хэ-сюн»? — уточняет Цинфан. В самом деле дышать страшно на происходящее. Кажется, сдвинулось с мертвой точки, но легко может откатиться обратно. — С ним спокойно. Безопасно. С ним не страшно… — Цинсюань мнется. Уже давно не страшно. С момента, как он пообещал не возвращать в бордель — совсем. — Только страшно, что он уйдет. Му Цинфан молчит, тянет паузу. Ждет и очень надеется на продолжение, потому что сейчас снова пошел обычный цикл. Насколько Цинфан может судить, Хэ Сюань ухитрился привязать к себе клиента ровно тем, что очень не хотел его привязывать, не был абсолютным чудовищем. Этим он невольно создал идеальные условия для зависимости и восприятия себя защитником, а теперь сам не рад. — Просто… Раньше был брат. Теперь он. Я не умею один. Знаю, что так не надо, но… — Цинсюань затихает. — Я не хочу снова быть один. Я был, в борделе, это было… Не хочу больше. — Один — это не так, как в борделе, — проговаривает все же Му Цинфан. Затем, практически без паузы, спрашивает: — Я хотел бы уточнить. Я верно понимаю, что несмотря на то, что вы теперь знаете, вы идеализируете брата? Воспринимаете его непогрешимым. — Нет, он… Он был неправ. Нельзя было так ни с кем, как он сделал. Просто… Теперь его все равно нет. И не будет. И… Вообще ничего не будет. — Вообще ничего, — проговаривает Цинфан с едва заметной вопросительной интонацией. — Меня, наверное, тоже нет. То есть, того меня. Я вообще не понимаю, что от меня осталось после всего. То есть, что-то да, раз я сейчас здесь и вообще живу. Но те недели, что я был один, без Хэ Сюна, меня словно не было. — Не было никого, знакомого вам, — аккуратно наполовину предполагает, наполовину уточняет Му Цинфан. — Люди всегда меняются после потрясений, в большей или меньшей степени. Вы пережили то, из чего невозможно было выйти, не изменившись полностью по сравнению с тем, кем вы вошли в это. — Но с Хэ-сюном я снова стал существовать… В смысле, я хочу сказать, с ним мне удается понимать, зачем я все это делаю. А не только потому, что мне пишет Се Лянь или госпожа Линвэнь говорит, что завтра собрание директоров. Цинсюань жмурится, чтобы не плакать. Да. Хэ-сюн всегда рядом, Хэ-сюн не может быть плохим. Зачем помнить что-то до всего того ужаса, если он закончился? Но если раз за разом спрашивать, становится сложнее игнорировать и закрывать глаза. Если бы не Хэ Сюань, он бы сюда вообще не приходил. — Я не понимаю, почему я просто не могу сделать вид, что ничего не было? Я же сейчас нормально живу! — Вы можете, — спокойно говорит Му Цинфан. — Вероятно, вам будут сниться кошмары и будет тяга к самоповреждению, но люди успешно игнорируют свою боль десятилетиями. И душевную, и физическую. Вы хотите именно этого? Сделать вид, что ничего не было. — Да! — голос Цинсюаня звенит. Он тут же пытается оправдаться. — То есть… Я просто хочу, чтобы стало хорошо. Чтобы больше не было больно. Разве это плохо? — Нет, — качает головой Му Цинфан. — Это не плохо, это совершенно естественно. Но, если позволите мне сравнение, при переломе не слишком помогает горстями пить обезболивающее. Точнее, помогает, но весьма неоптимально и не от причины боли. — И что мне делать? — Цинсюань беспомощно вскидывает взгляд. — Я… Если… Если он признает, что это правда было, если попытается распутать, как ему было, если вспомнит до конца то, с чего все для него началось — что будет с его нынешней жизнью? — Если? — переспрашивает Му Цинфан, подождав и убедившись, что продолжения не будет. Они очень хорошо продвинулись сегодня. Даже если не получится больше, все равно уже очень хорошо. — Если я просто хочу жить нормально, разве это плохо? А если Хэ-сюн уйдет, если я скажу что-то про брата? Если кошмары станут только сильнее? Это вернет мне брата? Это отменит все, что случилось?! Нет, это ничего не изменит, ничего, я просто потеряю единственного человека, которому верю! — голос дрожит, поднимаясь совсем. Цинсюань практически кричит, до алых кругов на ладонях впиваясь в них пальцами. Смотрит перед собой, вздрагивая от слез. — Кому будет от этого лучше? Кому?! — Что вы чувствуете, когда говорите это сейчас? — мягко спрашивает Му Цинфан. Ведь злость же. Направленную пока на самого Цинфана, но вопрос адресата уже вторичен. — Я… Ничего я не чувствую, — Цинсюань снова пытается спрятаться, но все еще не успокоился. — Ну… Обиду наверное. Больно. Не хочу про это думать, не хочу этого видеть, я просто хочу, чтобы все было хорошо! Разве этого недостаточно?! — Перелом, — выбирает напомнить Му Цинфан. — Бывает ли хорошо после сложного перелома? — Нет. Ну вот зачем вы так? Если бы не Хэ-сюн, я бы вообще сюда не ходил, — Цинсюань вскидывается и тут же окончательно сникает. — Извините. Я просто… Просто не хочет об этом. Просто слишком больно. Просто последние дни правда вертится в голове «я действительно это заслужил?». — Бывает, — поправляет Му Цинфан, чуть улыбаясь. — После сложного перелома нужна операция, а потом заживают ткани, нарастает и рассасывается костная мозоль, и остается только шрам. Кость может ныть на погоду, могут быть ограничены какие-то движения или нужен долгий период восстановления. Но хорошо после сложного перелома бывает. Просто не сразу. — Простите, я правда больше не могу, — Цинсюань качает головой. Очень больно. Он плохо понимает, что именно так болит — хотя, скорее почти понимает, просто не хочет признавать. Потерять снова опору под ногами, за которую судорожно цепляешься — страшно. Очень. Му Цинфан кивает. Молчит некоторое время, затем спрашивает: — Будете чай? Отпускать его в таком состоянии нельзя. Как говорили в свое время учителя, сначала положите вынутые внутренности на положенные им места, а потом прощайтесь. — Да, — его все равно мягко задержат, спорить смысла не имеет. Или он устроит дома сцену и будет рыдать, пока не вернется Хэ-сюн. Цинсюань уже привык. Цинсюань устал. Му Цинфан встает, приносит всегда готовую к работе чайную доску, переливает воду из термопота, где она сохраняется нужной температуры, в термос — чтобы не ходить к столу каждый раз. Три варианта чая, подобранные на глаз, поставить чаши перед клиентом. — Понюхайте, какой вам сейчас больше понравится. Горький и терпкий, со странным запахом пыли красный, простой жасминовый улун, или чистый, пахнущий весной и прохладой зеленый. В этот раз без пуэра — куда еще клиента погружать, его вынимать надо. Жасминовый улун. Если можно выбрать улуны, Цинсюань выбирает их. Или белые, если сессия была легче, а такой выбор есть. Цинсюань хочет домой. Отчаянно — и снова не буквально, хотя уже даже мысленно стал называть домом новый дом. Цинфан кивает, заваривает чай. Плавные мягкие движения рук, согреть чайник и чашки, все привычное, все, как обычно. Подать накрытую чашечку для аромата на подставке — это отдельное тактильное ощущение, переворачивать их, чуть обжигая пальцы. Требует сосредоточенности, возвращает в момент. Переворачивает свою пару, вдыхает запах чая. Взгляд сейчас всегда опущен, давая клиенту подобие приватности, ощущение нетребовательного присутствия рядом. Цинсюань дышит под внутренний счет, проговаривая одними губами то же самое. Смотрит на чашку. Хочется кинуть ее под ноги или в стену, ну зачем делать еще хуже, чем было — попытка заземлиться приносит волну отчаяния, но потом всё-таки становится немного легче и спокойнее. И чай вкусный. — Если хотите что-нибудь разбить, это тоже можно, — негромко проговаривает Цинфан. Чуть улыбается. — И меня можно побить, подушки на диване как раз для этого. Это разом и шутка, и вполне серьезное предложение. Воспользовался им, правда, из всех клиентов за долгие годы только один, но это было целительно. — Нет, наверное. Извините, — Цинсюань окончательно тушуется: неужели так заметно? Рука на опустевшей тонкостенной пиале дрожит. Цинсюань медленно ставит ее на пол и наступает ногой. Давит до хруста и проседающей крошками керамики. Смотрит на осколки. Кажется, он сам сломался так же тихо. Больно. Му Цинфан спокойно кивает, встает и достает из шкафа пиалу — другую, не из этого набора. Наполняет чаем, ставит перед клиентом. «Вы все еще существуете, просто теперь другой». Цинсюань вертит новую пиалу в руках. Выпивает чай, не чувствуя вкуса. Как же он устал. Надо написать Линвэнь, что его завтра не будет, а секретарю — чтобы перенесла встречи. И отменить вечернюю встречу послезавтра с Се Лянем самому. Сил просто нет. — Извините, наверное, я всё-таки хочу пойти домой. — Конечно, — кивает Цинфан. Уточняет — этот вопрос в немного разных словах звучит каждый раз в завершение сессии: — Сформулируете, как вы сейчас? — Устал. Очень устал, — Цинсюань смотрит на свои руки с пиалой. На лице совсем нет выражения. — Мне горько и плохо. Я не хочу этого испытывать. — Конечно, — кивает Му Цинфан. Проговаривает: — Это нормально. Он очень хорошо справляется, этот клиент. Открыв дверь во внутренний ад, он не стал ее тут же захлопывать, и при этом переживает накатывающее достаточно осторожно и дозировано — одной чашкой. — Напомню вам на всякий случай — не принимайте судьбоносных решений ближайшие семьдесят два часа. — Ага, — Цинсюань рассеянно кивает. Да, это говорят ему каждый раз. Больше всего, правда, хочется прийти и спать эти самые семьдесят два часа. Или еще что-нибудь разбить, но не изводить же весь чайный набор терапевта. Набор и бюджет терапии такого не заслужили. Цинсюань поднимается, оставляет деньги. Доехать домой — возможно, перетерпев паническую атаку, но на общественном. А там посмотрит.