Тень, ставшая Светом

Первые недели самостоятельного правления Элис напоминали попытку удержаться на скрипучем канате, натянутом над пропастью, когда страховочная сетка внезапно исчезла. Переезд в императорское крыло стал первым зримым подтверждением её нового статуса. Эти покои разительно отличались от тех, где она жила будучи кронпринцессой. Они были огромными, подавляющими своим великолепием и состояли из трех анфиладных секций, каждая из которых имела свое предназначение. Первой шла Приемная — просторный зал, оббитый золотистым шелком, где Элис теперь принимала гостей и послов в неофициальной обстановке. Здесь же, скрытая за тяжелым гобеленом, находилась неприметная дверь, ведущая напрямую в комнаты для прислуги. Это было сделано для того, чтобы горничные могли явиться к императрице по первому звонку даже глубокой ночью, минуя коридоры с гвардейцами. Следом располагалась Спальня. Огромная кровать под балдахином с гербами Вирдии казалась островом в океане ковров и мрамора. И, наконец, из спальни вели высокие двери в личную купальню — роскошное помещение с бассейном из белого камня, где Элис могла смыть с себя напряжение дня. Каждое утро начиналось с неизменного ритуала. Горничные, двигаясь бесшумно, как тени, помогали ей облачиться в тяжелое парчовое платье, затягивали корсет, который, казалось, становился все туже с каждым днем, и укладывали волосы. По счастью, заседания Регентского совета проходили не каждое утро, иначе Элис сошла бы с ума уже через неделю. Но те дни, когда ей приходилось ступать в Зал Совета, становились настоящим испытанием на прочность. Длинный полированный стол из темного дерева казался ей бесконечным, а двенадцать пар глаз, устремленных на нее, — слишком проницательными. Лорд-канцлер Виктор де Монтескье, сухопарый старик с лицом, напоминающим высохшую грушу, неизменно начинал заседание, обрушивая на нее лавину дел. Его монотонный голос перечислял споры о границах, жалобы купеческих гильдий, отчеты о сборе налогов, прошения о помиловании и доклады о состоянии дорог. Элис сидела с идеально прямой спиной, как учила мадам Орлен. Она быстро поняла: главное оружие правителя — это тишина. Она научилась выдерживать паузу перед ответом. Внешне это выглядело как взвешенное, глубокое раздумье мудрой императрицы, взвешивающей каждое слово. На самом же деле, за этой маской спокойствия скрывалась лихорадочная работа мозга. Элис отчаянно пыталась вспомнить нужный закон, найти в памяти похожий прецедент или хотя бы понять, не пытаются ли её сейчас обмануть. Пауза давала ей драгоценные секунды, чтобы унять панику и сформулировать ответ, который не выдал бы её неуверенности. Иногда она ловила себя на том, что ее пальцы под столом непроизвольно сжимают ткань платья, но лицо оставалось непроницаемым. Каэл, сидевший по правую руку от нее, был ее тихим спасением. Когда дискуссия заходила в тупик или кто-то из сановников начинал слишком уж витиевато излагать свою мысль, заворачивая простую просьбу в три слоя лести и бюрократии, он ловил ее взгляд. Его сигналы были незаметны для остальных: рука, небрежно лежащая на столе, слегка меняла положение. Один палец, касающийся пергамента – «соглашайся, это безопасно». Два – «отложи, нужно изучить детали». Три – «опасно, отказывай, здесь есть подвох». Его советы, основанные на знании подковерных интриг, были безошибочны. Лусия на этих заседаниях бывала редко — только в тех случаях, когда обсуждаемые вопросы касались Церкви или морального состояния народа. Но ее присутствие всегда меняло атмосферу в зале. Если споры становились слишком громкими, ей достаточно было заговорить своим мягким, но странно весомым голосом, чтобы советники умолкали. Ее авторитет «живой святой» служил надежным щитом, о который разбивались самые ядовитые аргументы оппонентов, стоило им лишь коснуться вопросов веры или совести. Постепенно, день за днем, Элис начала понимать, что Аларик, как ни парадоксально, был прав. Его отсутствие заставляло ее напрягать все силы, думать самостоятельно, а не ждать готовой подсказки. Она училась плавать, брошенная в бурные воды управления, и к своему удивлению, обнаруживала, что не тонет, а лишь иногда захлебывается. Однажды ей пришлось разбирать затяжной спор между двумя провинциальными лордами о правах на водопой для скота. Выслушав многословные и полные взаимных упреков речи обеих сторон, она, к своему собственному изумлению, нашла компромиссное решение, основанное на старинном обычае, о котором она прочла в одном из исторических трактатов. Лорд-канцлер, обычно невозмутимый, одобрительно кивнул, а в глазах некоторых других советников она впервые увидела не просто почтительность, а нечто похожее на уважение. Это была маленькая победа, но она значила для нее в тот момент больше, чем вся пышность коронации. Другой раз она столкнулась с хитроумной попыткой герцога де Санчеса протолкнуть выгодный ему, но убыточный для казны торговый договор. Каэл дал знак «три» – отказ. Но Элис, внимательно изучив документ накануне, нашла в нем скрытую лазейку, которая позволяла не просто отказать, но и выставить герцога в невыгодном свете, если бы он настаивал. Она вежливо, но твердо указала на эту деталь. Герцог, побагровев, отступил. В тот вечер Каэл, зайдя к ней с отчетом, с уважением сказал: «Вы начинаете видеть игру, ваше величество. Это хорошо». Между бесконечными заседаниями, аудиенциями и работой с документами она пыталась выкроить время для матери. Анна Люмираль, несмотря на все старания, все еще чувствовала себя во дворце неуютно. Элис регулярно приглашала ее на чай, стараясь проводить эти короткие встречи в своей личной гостиной, подальше от церемониальности. — Как твои успехи, мама? — спрашивала она, пока они пили ароматный травяной чай с медом. — Ох, дочка, — вздохнула Анна, но в ее голосе звучала смущенная гордость. Она аккуратно разгладила страницу лежащей перед ней тетради. — Медленно пока идет. Читаю я уже сама, смысл понимаю, но вот пишу пока... не торопясь, по буковке. Боюсь ошибиться. Зато мадам Орлен вчера похвалила. Сказала, что я переписала целую страницу из легенд о Ликоре почти без помарок. Рука, говорит, твердая стала, строчки ровные. Элис с теплой улыбкой слушала ее простые, бесхитростные рассказы о занятиях, о новых знакомствах среди придворных дам, о том, как она постепенно осваивает азы чтения. Эти минуты были для нее глотком свежего воздуха, напоминанием о той простой жизни, что осталась за стенами дворца. Она видела, как мать изо всех сил пытается приспособиться к этому новому, чужому миру, и это придавало ей сил. Она должна была выстоять не только ради себя, но и ради этой хрупкой женщины, нашедшей в себе мужество последовать за ней в самое логово власти и интриг. Хотя бы до тех пор, пока не избавиться от этого бремени. *** Через неделю после коронации был назначен грандиозный бал в честь ее восшествия на престол. Подготовка к нему велась уже почти месяц. На этот раз никаких масок и тайн. Она должна была предстать перед всем двором, высшей знатью и иностранными послами во всем своем имперском величии, как символ новой, стабильной и сильной Вирдии. Подготовка к балу была сродни военной кампании. Мадам Орлен провела с ней несколько дополнительных часов, оттачивая до автоматизма каждое движение, каждую интонацию. Хотя и сама признавала что в этом уже нет необходимости. Портные и ювелиры осаждали ее покои, подгоняя главное платье и подбирая украшения. Вечером, глядя на свое отражение в огромном зеркале, Элис едва узнавала себя. На ней было платье из тяжелого тёмно-синего, почти чёрного бархата — затканное сложнейшими серебряными узорами, изображающими Тот же рисунок что был и на шлейфе в день коронации. На плечи была накинута мантия из горностая, не тяжелая, но невероятно величественная. На голове сидела полноценная императорская корона, и на этот раз ее вес казался не просто физическим, а метафизическим — она чувствовала его каждой клеточкой своего существа. Большой тронный зал сиял, ослепляя тысячью свечей в хрустальных люстрах и канделябрах. Когда герольды протрубили ее появление, и она вошла под оглушительные, торжественные фанфары, на мгновение ей показалось, что она ступает не по паркету, а по раскаленным углям. Гул голосов стих, сменившись почтительным, гнетущим молчанием, а затем зал наполнился гулом одобрения и громкими возгласами: «Слава Императрице!» Бал стал для нее самым суровым испытанием с момента коронации. Каждый танец, каждое рукопожатие, каждую светскую беседу приходилось выверять до мелочей. Она двигалась по залу, как изящный, отлаженный механизм, улыбаясь, кивая, произнося заранее заученные фразы. Герцоги смотрели на нее оценивающе, их жены — с завистью, зарубежные послы — с холодным, аналитическим любопытством. Она чувствовала себя не живым человеком, а ожившим символом, манекеном, на который нацепили корону и выставили на всеобщее обозрение. Именно на этом балу к ней один за другим подходили послы иностранных держав. Первым был представитель Эльтарии — Союза Вольных Городов. Это было не единое королевство, а конгломерат богатых горных полисов, объединенных торговыми договорами и общей армией наемников. Учтивый, красноречивый, он источал обаяние, но за его изысканными комплиментами сквозил четкий политический расчет. — Ваше величество, — сказал он, склоняясь в изящном поклоне. — Мой повелитель, король Ториан, действуя в полном согласии с Советом Десяти, просил меня передать его глубочайшее восхищение вашей стойкостью и мудростью. Он также уполномочен заявить, что его сын, принц Лиам, человек блестящего ума и воспитания, был бы счастлив посетить вашу столицу. Совет Десяти и Его Величество полагают, что сближение наших домов могло бы открыть новую эру процветания для обоих государств. Элис вежливо улыбнулась, поблагодарила посла и откланялась, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она прекрасно поняла скрытый смысл этой формулировки. «В полном согласии с Советом» означало, что Совет всё решил, а королю позволили это озвучить. Элис знала, что монархия в Эльтарии давно стала номинальной: король там был лишь красивой вывеской, живой печатью на документах, которые составляли главы торговых гильдий. Вслед за эльтарийским послом к ней подкатил изысканно одетый мужчина с безупречными манерами и слегка раскосыми глазами — посол Тракийского каганата, могущественной восточной империи, с которой у Вирдии были прохладные, но мирные отношения. — Великая императрица, — его мягкий, с легким акцентом голос придавал словам особый шарм. — Слухи о вашей неземной красоте и государственной мудрости долетели даже до наших бескрайних степей. Мой повелитель, каган Бури-хан, просвещенный монарх, считает, что союз наших великих держав мог бы стать залогом прочного мира и процветания во всем регионе. Его младший брат, принц Орхай, воин, известный своей храбростью на поле брани и умом в совете, выразил горячее, искреннее желание лицезреть ваш двор и, если вы позволите, предложить свою дружбу. Элис чувствовала себя все более неуютно. Она стала разменной монетой в большой политике, призом, за обладание которым боролись целые империи. Ее брак мог означать военный союз, торговые преимущества, укрепление границ — все что угодно, кроме ее личного счастья и простого человеческого чувства. Когда последний гость удалился, а оркестр умолк, Элис, держась с царственным видом, проследовала в свои покои. Но едва дверь закрылась за ней, она, не добравшись до кровати, почти рухнула в ближайшее кресло, скинув с себя тяжелую мантию. Горничные поспешили помочь ей снять корону и неудобное парадное платье. Оставшись в одном легком чехле, она почувствовала, как по телу разливается слабость, а мышцы ноют от многчасового напряжения. Она была выжата, как лимон. Казалось, даже душа ее онемела от постоянной необходимости притворяться. На следующее утро обер-гофмейстер, с лицом, выражавшим теперь не скорбь, а некое философское смирение перед неизбежным, внес в ее кабинет целую кипу писем, перевязанных шелковыми шнурами всех цветов радуги и запечатанных сургучом с гербами самых влиятельных домов Вирдии и соседних государств. — Ежедневная корреспонденция, ваше величество, — доложил он с почтительным поклоном. — Поздравительная. И… матримониальная. Наплыв, должен заметить, беспрецедентный после вчерашнего бала. Элис с глухой тоской посмотрела на внушительную груду пергамента. Она откинулась на спинку кресла и приказала секретарю зачитать. Это был настоящий парад женихов, настоящий аукцион, где её рука и сердце, а по сути — имперский трон, выступали в роли лота. Герцог де Санчес, вдовец лет пятидесяти с лишним, пространно рассуждал о «зрелости, опыте и отеческой мудрости, кои одни лишь могут стать истинной опорой для юной правительницы, несущей столь тяжкое бремя». Принц Кадвал из святого королевства Ингения, шестнадцати лет от роду, в витиеватых, явно подсказанных ему стихах описывал свои «пылкие, неподдельные чувства и безграничную преданность» (письмо дышало такой искусственностью, что Элис поморщилась). Маркиз де Аржи-Вигор, тот самый наглый родственник низложенной династии, снова, уже в третий раз, с настойчивостью маньяка напоминал о «необходимости восстановления исторической справедливости и истинной крови на троне основателей империи». Но были письма и от более достойных, на первый взгляд, кандидатур. Граф Эдмунд де Баярд, чье первое сдержанное послание после покушения она когда-то отложила, писал уважительно и умно. Он предлагал «свою шпагу, преданность и скромные познания на службу империи и вашему величеству», и лишь в самом конце, как бы между прочим, упомянул, что «был бы безмерно счастлив и польщен обсудить любые перспективы, угодные вашей воле». Виконт де Валенс, чье приграничное имение страдало от набегов тварей “Хаоса” пока их не уничтожили, в сухом, по-военному лаконичном послании описывал свои успехи в отражении этих набегов и скромно просил «совета и указаний своей императрицы» по вопросам укрепления рубежей, вкладывая в эти слова вполне прозрачный намек на возможность более близких отношений. Элис слушала, и с каждым новым именем, с каждой новой династической притязанием в ее душе росло холодное, безрадостное, щемящее отчаяние. Она была вещью, объектом, политическим активом. Ее чувства, ее желания, ее право на личную жизнь, на любовь — никого не интересовали. Она была короной, троном, пешкой в большой игре, которую ее заставили играть. Вечером того дня, отложив в сторону все государственные бумаги и кипу новых прошений, она вышла в свой маленький, уединенный садик при покоях. Воздух был прохладен и свеж, первые звезды только начинали зажигаться на темнеющем бархатном небе. Она опустилась на холодную каменную скамью, чувствуя смертельную, выворачивающую наизнанку усталость. Мысль о том, чтобы выйти замуж за одного из этих людей — будь то старый герцог, юный принц, хитрый маркиз или даже достойный граф — вызывала у нее приступ почти физической тошноты. Все они, без исключения, видели в ней не женщину, не Элис, уже тем более не Свету, а трон Вирдии. Брак с любым из них стал бы для нее окончательной, церемониальной клеткой, пожизненным заточением в золотой тюрьме, где каждый ее вздох, каждый шаг был бы на счету. И тогда, в тишине наступающего вечера, под безмолвным взглядом чужих звезд, ее осенило. Мысль была настолько простой, циничной и очевидной, что она удивилась, как не додумалась до этого раньше. Глядя на темнеющие, таинственные очертания сада, она размышляла: «Все они так жаждут использовать меня. Мою власть, мой титул, мое тело как инструмент для достижения своих целей. Маркиз де Аржи-Вигор хочет вернуть былое влияние своей семьи. Эльтарийцы и тракийцы ищут выгодный политический и военный союз. Де Баярд, возможно, искренне служит империи, но и он увидел в моем положении возможность для роста своего влияния и рода. Они все смотрят на меня и видят не человека, а возможность. Почему бы и мне не поступить так же? Почему бы не использовать их в ответ? Они видят во мне ступеньку к власти. Что ж, я могу дать им эту власть. Но на своих условиях. Я не буду пассивным призом. Я стану охотником. План начал вырисовываться в ее сознании, холодный, расчетливый и безупречный в своей жестокой логике. Она не будет искать мужа-консорта, довольствующегося ролью тени при могущественной императрице. Нет. Это слишком опасно — такой муж рано или поздно возжелает настоящей власти или станет орудием в руках ее врагов. Она найдет мужчину, самого по себе достойного трона. Сильного, умного, волевого, амбициозного — но не настолько, чтобы устранить ее сразу после свадьбы. Человека, который будет видеть в браке не просто сделку, а взаимовыгодный союз. Она выйдет за него замуж, коронует его как полноправного императора-соправителя, а затем… а затем она постепенно отойдет от дел. Передаст ему всю полноту власти, всю эту кабалу из заседаний, указов и бесконечных интриг. Она сможет остаться номинальной фигурой, «матерью нации», жить в каком-нибудь загородном дворце, наконец-то обретя покой и относительную свободу. А когда ее регенство формально закончится и она официально достигнет совершеннолетия для единоличного правления, она просто… отречется. В пользу мужа. Или найдет другой способ тихо и спокойно уйти, сохранив лицо и, возможно, остатки влияния. Она заключит с ним сделку: трон в обмен на ее свободу. Это было стратегическое решение, принятие правил игры, которую ей навязали. Она больше не была испуганной девочкой, мечтающей о побеге. Она была императрицей, которая решила использовать единственный доступный ей инструмент — свое замужество — как орудие своего собственного освобождения. Она вернулась в кабинет, чувствуя странное, леденящее спокойствие. Она достала свой старый, потертый фолиант с пометкой «Кандидаты». Теперь ей предстояло полностью его переработать. Критерии отбора радикально изменились. Раньше она бессильно мечтала о людях, которым можно было бы передать трон, чтобы самой уйти в тень каким-то нестандартным методом, который она всё искала. Теперь же она искала не метод передачи, а мужчину, который должен был стать ее мужем. Это накладывало совершенно иные, куда более жесткие ограничения. Во-первых, он должен был быть безусловно достоин трона — умен, опытен, обладать волей, пользоваться авторитетом у знати или армии, иметь хоть какие-то задатки правителя. Что в теории уже было у отобранных кандидатов. Но во-вторых, и это было теперь главным, он должен был быть… приемлем для нее лично. Не слишком стар. Мысль о браке, а тем более о супружеских отношениях с человеком старше Аларика, то есть за сорок, вызывала у нее почти физическое отвращение. Она не могла бы даже притвориться. Но и не слишком молод. Юный принц, неопытный юнец, не смог бы сразу, без долгой подготовки, взять бразды правления в свои руки, а она не собиралась ждать и года. Хотя ей не дали так много времени на подготовку, но она хотела быть уверенной что место где она планирует провести всю свою жизнь, останется тихим и процветающим. Ей нужен был зрелый, состоявшийся мужчина в расцвете сил, лет примерно от двадцати пяти до тридцати пяти, не больше. Достаточно молодой, чтобы брак не казался ей кошмаром, и достаточно взрослый, чтобы иметь вес, авторитет и способность управлять. Она снова просмотрела сегодняшние письма и мысленно отсеяла большую часть. Герцог де Санчес — отпадает сразу, слишком стар. Принц Кадвал — слишком молод, зелен и неопытен, а кому же мы и так хорошо общаемся с Ингерией. Маркиз де Аржи-Вигор — исключен по причине наглости, сомнительной лояльности и неприятной личности. К тому же… Как он вообще может писать что-то подобное будучи женатым мужчиной? Граф Эдмунд де Баярд… Он подходил по возрасту (ей было известно, что ему около тридцати), имел репутацию умного, честного и порядочного человека. Но был ли он достаточно силен духом, достаточно тверд, чтобы удержать трон в своих руках? Не сомнут ли его, как тростник на ветру, более опытные и беспринципные интриганы из Совета? Не станет ли он марионеткой в чужих руках, что сведет на нет весь ее план? Впрочем, это можно будет быстро наверстать, наверное. Виконт де Валенс… Хороший, храбрый командир, преданный империи. Но его скромное происхождение, отсутствие влиятельных связей при дворе и чисто военный, негибкий склад ума делали его слабым кандидатом. Его бы просто не приняли, не восприняли бы всерьез как императора. Хотя если он станет её мужем им придётся его принять, а связи образуются сами собой. Он тоже пополнил новый список кандидатов. Она отложила все письма и принялась листать досье и генеалогические справочники, которые по ее просьбе подготовил Каэл. Она изучала не только заслуги и титулы, но и возраст, семейное положение, слухи о характере, слабостях, связях. Это была уже не игра, не тайное, отвлеченное фантазирование. Это была настоящая, целенаправленная охота. Охота на мужа-императора, на человека, который станет ее билетом на свободу. Она понимала весь цинизм, всю безнравственность своего замысла. Она собиралась хладнокровно выбрать человека, выдать себя за него замуж, возвести на трон, сделать его правителем, а затем, бросить, как использованный инструмент, заплатив ему за услугу короной. Но что оставалось делать? У нее не было другого выхода. Это был единственный способ сохранить рассудок, выжить и, возможно, когда-нибудь, обрести кусочек той жизни, о которой она так отчаянно тосковала. Это была её война, и она была готова использовать любое оружие. На следующее утро она вызвала к себе Каэла. Он вошел с привычной небрежной улыбкой, но, увидев ее сосредоточенное лицо и разложенные на столе досье, стал серьезнее. — Мне нужен твой совет, — сказала она, отодвинув от себя кипу бумаг. — Не как императрице от официального советника, а как от друга, другу. По-честному. Каэл удобно устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу. — Я весь внимание, ваше величество, — сказал он, но в его глазах читалась готовность к откровенности. — Сватовство, — сказала Элис, глядя куда-то мимо него, в окно. — Оно выходит на новый уровень. И становится… не просто навязчивым. Опасным. Отказ могущественным домам или иностранным державам может оскорбить их, создать ненужные трения. Нужно… нужно серьезно подумать о будущем. О стабильности. — Ты решила, что пришло время выбрать кого-то? — в голосе Каэла прозвучало неподдельное удивление, смешанное с легкой тревогой. — С чего такая резкая перемена? Еще вчера ты, кажется, с тоской смотрела на эти письма. — Перемена не резкая, — парировала Элис, тщательно подбирая слова. — Она вынужденная. Эти письма все равно будут поступать без конца. И чем дольше я буду тянуть с ответом, отказывать всем подряд, тем больше недовольства и проблем это создаст для империи. Мне все равно придется сделать выбор. Так лучше сделать его сейчас, пока это не превратилось в настоящий политический кризис. Но я не хочу просто политический брак по расчету. Я хочу видеть рядом надежного и безопасного человека. Того, кто будет верен короне, полезен как политик, как правитель, а не просто принц-консорт ради династического брака. Каэл внимательно посмотрел на нее, и она почувствовала, что он пытается прочитать между строк. Но ее лицо было спокойным и решительным. — Ты правда заботишься об империи, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Лусия права. Боги не ошиблись в тебе. Ты думаешь не о своей выгоде, а о стабильности и будущем Вирдии. Элис не ответила, лишь опустила взгляд на разложенные бумаги. Внутри у нее все сжалось от горькой иронии. «Прости, Каэл, прости, Лусия, простите все, — пронеслось у нее в голове. — Но вы все ошибаетесь. Я не думаю об империи. Я просто хочу провести остаток жизни в тишине, покое и достатке, не более того. И если для этого мне придется найти и короновать нового императора, я это сделаю». — Мне нужен твой совет, — повторила она, поднимая взгляд. — Как человека, который знает двор лучше меня. Кто из знати, на твой взгляд, обладает не только громким титулом, но и реальными качествами правителя? Умом, волей, авторитетом. И, что важно, подходящим возрастом и… незапятнанной репутацией. Мы сразу выкидываем всех, кто связан кровными узами с низложенной династией. Воля богов ясна — их род не должен вернуться к власти. Каэл задумался, постукивая пальцами по подлокотнику. — Это серьезно сужает круг, — сказал он. — Герцоги де Санчес, де Аржи-Вигор, де Ламбер и дядя — все они, так или иначе, родня бывшему императору. Не говоря о том что некоторые уже в браке. Их рассматривать нельзя. Что касается герега Этериса… Он уже в возрасте, а его дети, — Каэл прочистил горло, — Две старшие дочери, что нас не волнует и сын, но то ещё слишком юн. Из оставшихся… Граф Эдмунд де Баярд — умен, честен, порядочен. Но ему, я повторюсь, не хватает жесткости, решительности. В момент настоящего кризиса его могут сломать, в прочем думаю со временем он сможет оправдать титул принца-консорта. Де Валенс — храбр, предан, но ему не хватает связей и политического веса, но я думаю это тоже не должно стать проблемой. Хоть его кандидатуру знать не примет по началу… Нет, наверное если сейчас, то не стоит рисковать. Есть еще маркиз де Саленн — влиятельный, богатый, но слишком уж хитер и ненадежен, только если как-то ограничить его возможности к власти. Граф Брион — хороший администратор, но слишком молод и неопытен. Хотя, со временем может стать вполне достойным помошником. Он перечислил еще несколько имен, но у каждого, как выяснилось, был свой серьезный изъян — то характер, то прошлые связи, то недостаток авторитета. — Иностранных принцев мы не рассматриваем? — уточнил Каэл. — Нет, — твердо сказала Элис. — Нам нужен правитель, верный империи, а не своим зарубежным интересам. Это должно быть внутреннее дело Вирдии. Каэл кивнул в согласии. — Похоже, поиск будет сложным, — заключил он. — Но если ты настроена серьезно, я помогу тебе составить полный список и разузнать все, что можно, о каждом кандидате. — Спасибо, Каэл, — сказала Элис. — Это именно то, что мне нужно. После его ухода она снова погрузилась в изучение досье. Теперь она искала не просто достойного человека, а идеального кандидата на роль «императора-освободителя». Ей нужен был мужчина, который, получив корону, был бы настолько увлечен властью и ответственностью, что не стал бы обращать внимания на то, что его супруга постепенно отдаляется от дел. Человек, который видел бы в ней не соперницу, а благодетельницу, подарившую ему трон. Она понимала, что ее план был чудовищно эгоистичным и циничным. Но другой дороги к свободе у нее не было. Она была готова на эту сделку с собственной совестью. Охота началась.