Тень, ставшая Светом

Тишина, повисшая после ее слов «А давай», была красноречивее любых возражений. Элис смотрела на мать и видела, как в ее глазах надежда медленно угасала, сменяясь горьким пониманием. Анна Люмираль сжала ее руки чуть сильнее, и ее губы дрогнули в слабой, печальной улыбке. — Ты не можешь, — прошептала она. — Я знаю, что не можешь. Но мне нужно было это услышать от тебя. И… и мне нужно было это сказать. Теперь Элис жалела о своей мгновенной, почти рефлекторной реакции. Слово «давай», сорвавшееся с ее губ, было не согласием, а эхом той самой, запретной мечты о свободе. Она дала матери знание что сама была бы не прочь убежать, знание что и она сама страдает в этих стенах и хочет покинуть их. И от этого боль женщины, видевшей ее отчаяние, стала только острее. Теперь Анна знала не только о страхе дочери, но и о ее глубинном, потаенном желании сбежать. И это знание делало ее собственный ужас перед дворцом еще более пронзительным. — Прости, мама, — тихо сказала Элис. — Я не должна была… — Ничего, доченька, — Анна покачала головой, смахивая скупую слезу. — Мы обе знаем правду. Наше место здесь. Просто… просто будь осторожна. Пожалуйста. Она ушла, оставив Элис наедине с тяжелым чувством вины и возросшей ответственностью. Теперь она должна была выжить не только ради себя, но и ради этой хрупкой женщины, чье сердце разрывалось между страхом за дочь и пониманием ее доли. *** С того памятного разговора с матерью прошло полгода. А если оглянуться назад, в тот тесный гроб — то и вовсе целый год. Год новой жизни. Год, прожитый под дамокловым мечом повторного покушения, которое, к счастью, так и не случилось, но ожидание которого выматывало сильнее, чем самые суровые уроки этикета. Это был год взросления. Осень, начавшаяся с трагедии и страха, сменилась странной, непривычной зимой. Элис всё ждала снега — белого, пушистого, хрустящего, как в её воспоминаниях о прошлой жизни, — но узнала, что в столице теплый климат. Зима здесь приходила не с метелями, а с затяжными дождями и промозглым ветром, и снег выпадал редко, тая, едва коснувшись мостовой. Зато осень успела подарить ей одно яркое утешение. Когда Аларик, скрепя сердце, дал разрешение на уроки верховой езды, тело Элис вспомнило то, что разум уже начал забывать. Едва сев в седло, она ощутила не страх, а восторг. В голове пронеслось смутное, теплое воспоминание из детства Светы: конный клуб на окраине города, запах опилок и счастье от быстрой езды. Воспоминания о той, другой жизни, становились именно такими — эмоциональными вспышками без четких контуров. Света больше не могла вызвать их по желанию. Имена друзей, название улиц, даже лицо матери — всё это расплывалось, как акварель, попавшая под дождь. Она знала, что любила их, но уже не могла вспомнить, как звучат их голоса. Прошлое уходило, оставляя лишь фантомные боли в самые трепетные моменты, напоминая, что когда-то она была другой. Магия тоже вела себя своенравно. Несмотря на изнурительные занятия, сила не спешила подчиняться приказам разума. Она, как и память, реагировала только на чувства: вспыхивала искрами гнева в ссорах или разливалась теплом в моменты редкого счастья. Контролировать её полностью Элис так и не научилась. В конце зимы дворец ожил ради бала в честь её двадцатилетия. Это был странный праздник — пышный, громкий, но Элис чувствовала себя на нем скорее экспонатом, чем именинницей. Зато с приходом весны золотая клетка стала чуточку просторнее. Ей наконец позволили покидать стены дворца — пусть только в карете, пусть под усиленной охраной и не выезжая за пределы столицы, но даже этот глоток свободы пьянил. Жизнь вошла в колею, превратилась в рутину из учебы, осторожных прогулок и государственных советов, на которых она училась молчать и слушать. Но теперь, спустя год, всё должно было измениться. Война закончилась. И войска идущее с полей сражений постепенно пробирались к столице. За это время Элис не только освоила тонкости этикета и управления, но и научилась читать людей. Она поняла, что легкое подрагивание век графа де Монтеро выдает его ложь, а излишняя многословность маркизы де Лансье – ее искреннее волнение. Она научилась отличать подобострастие от настоящей преданности, а льстивые взгляды – от оценивающих. Однажды, разбирая прошения, она наткнулась на письмо от барона Эдгара Валанса, того самого, чье краткое послание после покушения она отложила в сторону. На этот раз он писал не о себе, а о положении дел в его регионе. Он описывал проблемы с ирригацией, последствия набегов уцелевших тварей и просил не о снижении налогов, а о разрешении использовать часть средств на восстановление укреплений и каналов. В письме не было ни капли подобострастия, лишь сухая констатация фактов и четко сформулированные просьбы. Элис, привыкшая к витиеватым и корыстным посланиям, была приятно удивлена. Она наложила резолюцию: «Удовлетворить. Поручить канцлеру проработать вопрос с инженерами». Это было одно из первых ее самостоятельных решений, и оно принесло странное чувство удовлетворения. В другой раз ее вызвал к себе Аларик. В его кабинете царил привычный хаос. Герцог стоял у окна, изучая какой-то документ, и жестом пригласил Элис подойти к столу, где лежала стопка писем. Подойдя ближе, Элис заметила в тени массивного кресла, словно спрятанный от посторонних глаз, его меч. Он был небрежно прислонен к боковине стола, как вещь, которая должна быть всегда под рукой, но не на виду. Простые ножны, потертая кожа. Отблеск свечей выхватил единственную деталь на темном металле устья — гравировку. Элис присмотрелась: это был скупой, схематичный силуэт — профиль волка, чья холка плавно перетекала в распахнутое крыло. Выпуклые части рисунка были затерты почти до зеркального блеска, и Элис с удивлением поняла: герцог, должно быть, касается этого знака постоянно, неосознанно, в минуты самых тяжелых раздумий. — Маркиза де Лансье, — голос Аларика вывел ее из задумчивости. Он бросил на стол увесистую пачку листов, исписанных нервным, прыгающим почерком. — Прошение о ремонте каналов. Двадцать страниц. Казначей советует отказать, называя это "истерикой на бумаге", не подкрепленной должными расчетами. Элис бросила взгляд на знакомый почерк. Она знала эту "истерику". — Это не истерика, — покачала головой она. — Это страх за свое дело. Если маркиза написала двадцать страниц, значит, она лично обошла каждый канал и увидела каждую трещину. Она пишет сбивчиво не потому что глупа, а потому что пытается объяснить столичным чиновникам то, что видит своими глазами. Там, где казначей видит "отсутствие стиля", я вижу реальную угрозу засухи. Ей нужны не красивые слова, а вода для полей. Аларик опустился в кресло. Его рука бессознательно скользнула вниз, к прислоненному мечу, и пальцы на мгновение коснулись того самого стертого крыла на ножнах. Он некоторое время молчал, изучая Элис тяжелым, нечитаемым взглядом. Но в глубине его глаз, обычно холодных, мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Я согласен с тобой, — наконец произнес он, придвигая к себе чернильницу. — Маркиза часто пренебрегает формой, но ее слова стоит изучать, а не выбрасывать. Ты смотришь глубже, чем мой казначей, и это... достойно. Он размашисто начертал на пергаменте: "Утвердить". — Но запомни и другое, Элис. Нельзя слепо верить всему, что написано искренне. Сегодня мы дадим ей воду, потому что это выгодно Империи. Но завтра, возможно, придется отказать даже в самом справедливом прошении, если казна будет пуста. Видеть правду — это дар. Но умение сказать «нет» этой правде ради высшей цели — это долг. И он куда тяжелее. Как-то раз, в один из бесчисленных вечеров, когда она разбирала кипу прошений, к ней в кабинет заглянула Лусия. — Ты стала другой, — констатировала святая, садясь в кресло напротив. — Ты больше не отгораживаешься от мира. Ты его изучаешь. — Когда понимаешь, что мир может в любой момент убить тебя, начинаешь присматриваться к нему повнимательнее, — сухо ответила Элис, откладывая в сторону прошение о снижении налогов на соль от одного из приграничных баронов. — Не только поэтому, — Лусия мягко улыбнулась. — Ты начала видеть людей. Не пешки на шахматной доске, а живых людей с их страхами и надеждами. Это и есть основа правления, как мне кажется. Элис не ответила, но про себя была вынуждена согласиться. Читая отчеты о неурожаях, о набегах остатков чудовищ, о тяготах простого народа, она все чаще ловила себя на мысли, что видит за сухими цифрами реальные судьбы. Это больше не была абстракция из книги. Это была ее ответственность. И вот настал день ее коронации. Великий Собор Святого Ликора был переполнен. Высокие своды терялись в сиянии тысяч свечей, чей свет отражался в золоте алтаря и драгоценных камнях на одеждах собравшейся знати. Воздух был густым и сладким от запаха ладана и цветов. Казалось, не только столица, но вся Империя — от северных гарнизонов до южных портов — скопилась здесь, и этот мощный, приглушенный гул пробивался даже сквозь толстые стены собора. Элис стояла перед алтарем, облаченная в цвета правящего дома: глубокий, поглощающего свет черный и холодное серебро. Спереди платье выглядело почти монашески строгим — плотный шелк, глухой ворот, длинные рукава. Никаких декольте, никакой лишней мишуры, отвлекающей взгляд. Словно темная броня, скрывающая уязвимость. Но вся суть этого наряда, его тайный смысл, открывался, когда она проходила мимо. Главным акцентом стал длинный, тяжелый шлейф, черной рекой струящийся по белому мрамору пола. Именно он служил полотном для серебряной вышивки. Рисунок был огромен, но выполнен скупыми, графичными линиями. В нижней части шлейфа был изображен строгий силуэт — тот самый хищный профиль волка, чья холка плавно перетекала в распахнутое крыло. Этот знак Ликора был ориентирован так, что взгляд зверя устремлялся вверх, вдоль черной ткани, к единственной точке. Там, выше по шлейфу, почти у самой поясницы Элис, сияла крупная серебряная звезда рода Люмираль. Это было послание, понятное каждому в этом зале без слов: Бог-Покровитель следует за Императрицей, охраняя её тыл и взирая на её Свет. Платье ощущалось невероятно тяжелым, а корона, которую ей предстояло надеть, лежала на бархатной подушке рядом и, казалось, излучала собственную, давящую мощь. Это была не та изящная диадема, что была у неё прежде, а настоящая императорская корона Вирдии — массивный обруч из черненого кристалла, украшенный сапфирами, темными, как ночное небо, и единственным крупным лунным камнем во лбу, символизирующим надежду в темные времена. Церемония была долгой и сложной. Патриарх церкви читал молитвы, благословляя ее на правление. Придворные маги, чьи силы были еще слабы, но чей авторитет оставался высок, освящали регалии. Аларик, облаченный в строгие одежды герцога де Вигора, а не императорские одеяния, стоял рядом, его лицо было непроницаемой маской. Он передавал ей не трон, а обязанность. Наконец настал ключевой момент. Гул в соборе стих, сменившись звенящей тишиной. Патриарх окунул большой палец в золотую чашу с миро и начертил на лбу Элис влажный знак. — Элис Люмираль де Вигор, — его голос, усиленный акустикой сводов, звучал торжественно и строго. — По праву крови, по праву закона и по воле Небес, мы вверяем тебе судьбу Вирдии. Готова ли ты принять этот груз? Элис подняла правую руку, ладонью к алтарю. Она чувствовала на себе тысячи взглядов, но обращалась сейчас только к одному — к незримому присутствию того, чей символ был вышит на её шлейфе. — Перед ликом Великого Ликора, — её голос звенел чисто и твердо, без единой дрожи, — я, Элис Люмираль де Вигор, принимаю венец Империи. Она сделала короткую паузу, набирая воздух, чтобы каждое слово было услышано даже в самых дальних уголках собора. — Клянусь всецело посвятить себя служению Вирдии и её народу. Как когда-то Ликор стал вечным стражем для Империи, так и я отныне становлюсь щитом для каждого своего подданного. Я обязуюсь хранить мир в наших землях, защищать слабых и приумножать величие государства. Пусть процветание Империи станет моей единственной целью, а справедливость — моим единственным оружием. Клянусь! — Да услышат Боги твою клятву! — провозгласил Патриарх. — Прими же Скипетр и Державу. — Он вложил в её руки тяжелые, усыпанные камнями регалии высшей власти. — И да обретет Вирдия в тебе свою истинную Императрицу! Затем он взял корону. На мгновение в соборе воцарилась абсолютная тишина. Элис чувствовала, как тысячи взглядов впиваются в нее. Затем холодный металл коснулся ее волос, и невероятная тяжесть обручем легла на ее голову. Она едва не вздрогнула от этого ощущения. Это был не символ. Это было ярмо. — Да здравствует Императрица Элис Люмираль де Вигор! — громогласно провозгласил патриарх. Гул, прорвавшийся сквозь стены, слился с громовым, нестройным, но мощным ревом толпы внутри собора: — Да здравствует Императрица! Элис стояла, пытаясь дышать под тяжестью короны и парчи, и смотрела на море склоненных перед ней голов. Каэл и Лусия улыбались ей, их лица сияли гордостью и верой. Аларик смотрел на нее своим тяжелым, оценивающим взглядом, и в нем читалось некое подобие одобрения, смешанное с ожиданием. Мать, сидевшая на почетном месте, плакала, прикрывая лицо платком. В этот момент она окончательно поняла – пути назад нет. Она больше не кронпринцесса, чье правление где-то в туманном будущем. Она – Императрица. Здесь и сейчас. После окончания службы ей предстояло выйти на центральный балкон собора к народу. Когда массивные дубовые двери распахнулись, на нее обрушилась настоящая стена звука. Площадь перед собором и все прилегающие улицы были заполнены людьми. Лица, шляпы, знамена – все сливалось в единое, колышущееся море. Крики «Слава Императрице!» смешивались с общим гулом, создавая оглушительный, физически ощутимый грохот. Элис замерла на мгновение, ослепленная ярким солнцем и этим зрелищем. Затем она сделала шаг вперед, к резным каменным перилам. В её руках всё еще были тяжелые символы власти — Скипетр и Держава. Вместо того чтобы просто помахать рукой, она медленно, с торжественной грацией подняла их высоко над головой, демонстрируя народу, что власть принята. Рев толпы усилился, достигнув апогея. Она видела внизу не безликую массу, а простых людей – ремесленников, торговцев, матерей, поднявших детей повыше. Они смотрели на нее с надеждой, с обожанием, с исступленной верой. Они видели в черно-серебряной фигуре на балконе не просто девочку на троне, а чудо, живой символ спасения от тьмы. В этот миг давящая тяжесть короны показалась ей чуть менее невыносимой. Эти люди не желали ей зла. Они нуждались в ней. Она простояла так несколько минут, позволяя толпе ликовать, впитывая эту безумную энергию, а затем, кивнув своим мыслям, повернулась и ушла внутрь. Когда двери закрылись, отсекая оглушительный шум и превращая его в далекий гул прибоя, она наконец смогла выдохнуть. Позже, в Малом тронном зале, после окончания всех официальных церемоний и бесконечного приема поздравлений, Элис, наконец, смогла снять корону. Голова гудела, а на лбу остался красный след от ее тяжести. Она чувствовала себя так, будто ее пропустили через гигантские жернова церемониала. Рядом с ней находились Аларик, Каэл и Лусия. — Войска с восточных рубежей, — без предисловий начал Аларик, развернув на столе карту, — уже на подходе. Основные силы войдут в столицу со дня на день. Элис кивнула, глядя на отмеченные на карте маршруты. Год. Целый год потребовался, чтобы окончательно зачистить остатки скверны Хаоса, порожденные культом ее «предшественников». Мысль была пугающей. Насколько же глубоко успело проникнуть это зло, насколько сильны были эти твари, если даже после разгрома главного источника их истребление заняло так много времени? Она вспомнила те первые дни после воскрешения, смутные отчеты о войне, которые ей тогда казались чем-то далеким и нереальным. Теперь же она понимала весь масштаб катастрофы, которую им всем удалось предотвратить. И цену, которую за это заплатили. — Будет организован триумфальный въезд и масштабная церемония награждения, — продолжил Каэл. Его тон был деловым. — Это станет вашим первым появлением перед армией в новом статусе. Народ и солдаты ждут этого. Им нужно видеть, что Императрица лично встречает своих героев. Сидя на непривычном троне и услышав непривычное обращение, Элис чуть поёжилась. — Я понимаю, — сказала она. Мысль о новом пышном мероприятии вызывала у нее усталость, но она знала – это необходимо. Это была часть ее работы. Часть того самого «щита и грозы», которыми она только что поклялась быть. — Что касается Регентского совета, — Аларик сложил карту. Его голос стал особенно бесстрастным. — Согласно Имперскому кодексу, император или императрица не могут полноценно вступать в права до достижения возраста двадцати двух лет. Тебе девятнадцать. Следовательно, на ближайшие три года твоя власть будет ограничена. Формально все твои указы должны быть подтверждены Регентом. Эту обязанность по закону исполняю я. Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное. Элис внутренне приготовилась к тому, что следующие три года пройдут под его неусыпным контролем. В каком-то смысле это было облегчением – она не оставалась одна с этим грузом. — Однако, — продолжил Аларик, и его тон стал чуть более личным, но оттого не менее твердым, — я не намерен безвылазно сидеть в столице и дышать тебе в затылок над каждым указом. Элис замерла, пытаясь понять, к чему он клонит. — Я… простите? — растерянно проговорила она. — У меня есть собственное герцогство, которое требует внимания после долгого отсутствия, и семья, которую я не видел месяцами, — пояснил Аларик. — К тому же, Императрице не нужна нянька, которая держит её за руку. Я буду регулярно бывать в столице — на заседаниях Совета или когда потребуются сложные решения. Но большую часть времени я планирую проводить в своих владениях. Повседневное управление Империей ложится на твои плечи. Ты справишься. Ты уже показала это и не раз. Внутри у Элис все похолодело. Она рассчитывала на три года поддержки, на возможность учиться, ошибаться и иметь рядом того, кто сможет её поправить. А он… он просто уходил. Бросал ее одну в море политики, интриг и ответственности. Это было не доверие. Это было равнодушие. Или жестокий тест, на который она была совершенно не готова. — Но… как? — вырвалось у нее, и ее голос дрогнул. — Я… я не смогу… — Сможешь, — отрезал Аларик. — Потому что другого выхода у тебя нет. Совет и канцлеры будут направлять тебя в административных вопросах. Каэл, — он кивнул в сторону племянника, — официально утвержден в должности твоего личного советника. Его знания двора и интриг бесценны. Используй их. Лусия, — его взгляд скользнул по святой, — своим авторитетом сможет прикрыть тебя от наиболее рьяных нападок духовенства, если таковые вообще будут. У тебя есть все необходимое, чтобы править. Просто перестань искать опору в других и найди ее в себе. Он повернулся к выходу. — Мне нужно собираться. Через два дня я уезжаю в свои земли. Не подведи империю. И он ушел, оставив ее в состоянии, близком к панике. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Элис стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног. Три года одиночества у власти. Три года, когда любая ее ошибка могла стать роковой, и некому было бы её поправить. Те три года, в которые она рассчитывала на него. — Он… он не может так поступить! — выдохнула она, наконец обретая дар речи. — Это безответственно! — Напротив, — мягко возразила Лусия, подходя ближе и накрывая её ладонь своей. — Это не безответственность, Элис. Это высшая степень доверия. Аларик никогда бы не рискнул благополучием Империи. Если он отступает в сторону — значит, он твердо уверен: ты устоишь. Лусия заглянула ей в глаза, передавая свое спокойствие: — Он понимает: пока он здесь, стоит у тебя за плечом, ты всегда будешь оглядываться на него в поисках подсказки. Ты будешь вечной ученицей. Аларик уезжает не потому, что ему всё равно, а чтобы дать тебе пространство. Чтобы народ и Совет увидели в тебе не тень регента, а истинную Императрицу. Он верит в тебя. И я тоже. — Он бросил меня, — с горькой прямотой констатировала Элис. — Он признал тебя равной, — мягко, но веско возразил Каэл. Его лицо оставалось серьезным. — Ты ведь знаешь дядю. Он никогда не рискует тем, что ему дорого, и уж тем более — безопасностью Империи. Каэл подошел чуть ближе, заглядывая ей в глаза: — Весь этот год он наблюдал. Не только за восстановлением страны, но и за тобой. Каждое поручение, которое он тебе давал, каждый сложный отчет, который ты разбирала, всё твое изнурительное обучение — это была одна сплошная проверка. Он видел, как быстро ты учишься, как начинаешь понимать механизмы власти. Аларик никогда бы не доверил трон человеку, в котором сомневается. Если он уезжает и оставляет тебя одну — значит, экзамен сдан. Он абсолютно уверен: ты справишься. — А что, если я не справлюсь? — в голосе Элис прозвучал откровенный, детский страх. — Тогда империя погрузится в хаос, — без обиняков сказал Каэл. — Аларик будет вынужден вернуться и забрать власть обратно. Но он явно не хочет этого делать. Так что, видимо, он все-таки верит в тебя. Больше, чем ты сама. Элис медленно опустилась в кресло. Шок постепенно отступал, уступая место холодному, тяжелому осознанию. Да, рядом был Каэл, где-то в замке ждала верная Лусия, а за дверями стояла гвардия. Но в главном она теперь действительно осталась одна. Советники могут советовать, а друзья — поддерживать, но последнее слово, росчерк пера, приговор — всё это теперь зависело только от неё. За широкой спиной Аларика больше нельзя было спрятаться. Она посмотрела на свою руку, лежавшую на резном подлокотнике. Тонкие пальцы, которые еще помнили липкий ужас отравленных фруктов и смерть, прошедшую в миллиметре от неё. Теперь в этой ладони была зажата не жизнь одной служанки, а судьба миллионов. И больше некому было вести её за руку, подсказывая каждый шаг. Элис подняла голову. Страх никуда не делся. Он сжимал сердце ледяными тисками. Но вместе со страхом пришло и странное, щемящее чувство… злой решимости. Ей не оставили выбора. Аларик верил, что она готова. Значит, у неё нет права его разочаровать. — Хорошо, — сказала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал ровно. — Раз уж так… Каэл, подготовь мне подробный доклад о состоянии казны на текущий момент. И полное досье на всех командиров, которые возвращаются с войсками. Мне нужно знать не только их имена и титулы, но и их связи, амбиции, сильные и слабые стороны. Лусия, — она повернулась к святой, — мне нужна твоя помощь. Узнай, как отнеслась церковь к моей коронации. Какие настроения среди духовенства. Я не хочу, чтобы вера стала еще одним моим врагом. Каэл и Лусия переглянулись. В их глазах читалось уважение. — Слушаюсь, ваше величество, — сказал Каэл, и на этот раз в его голосе не было и тени иронии. «Ваше величество». Да, теперь это обращение принадлежало ей. И она должна была доказать, что оно – не просто пустой звук. Поздно вечером, наконец оставшись одна в своих покоях, Элис снова подошла к окну. Город лежал в ночной тишине, усыпанный огнями, как россыпью звезд. Ее город. Ее империя. Она думала о прошедшем дне. О тяжести короны. О ликующих лицах на площади. О шокирующем признании Аларика. В голове крутились обрывки мыслей, как осенние листья на ветру. «Он оставил меня. Бросил одну. Почему? Неужели он действительно верит, что я справлюсь? Или ему просто наплевать?» Она вспомнила его усталое лицо. Нет, не наплевать. Он просто… дошел до своего предела. Он был солдатом, вынужденным играть роль правителя. И теперь, когда появилась хоть какая-то возможность сбросить с себя эту роль, он ухватился за нее. «А я? Я кто? Девушка из другого мира, играющая в императрицу. У меня нет его опыта, его железной воли. Но… у меня есть кое-что еще». Она вспомнила, как смотрела на толпу. Надежда в их глазах была настоящей. Они верили в нее. Не в Элис-призрак, не в символ, а в нее. Ту, что стояла на балконе. «У меня есть Каэл. Умный, ироничный, знающий все подводные течения. Он не даст мне совершить фатальную ошибку. У меня есть Лусия. Ее вера и авторитет – моя духовная броня. И она мой друг». Это было не то же самое, что опека Аларика. Это было партнерство. Она не была одинока. За ее спиной стояли сильные, преданные люди, готовые подставить плечо. Но теперь она — не защищаемая, а ведущая. Именно ей предстояло решать, куда направить их силы и как распорядиться этой верностью. И если она оступится, то потянет их за собой. Она посмотрела на свое отражение в темном стекле. Усталое лицо, но твердый взгляд. След от короны на лбу уже побледнел, но память о его тяжести останется с ней навсегда. «Три года… Разница между её нынешним положением и тем, что будет после…» Она обрубила эту мысль, не желая думать об этом. В глубине души она отчаянно рассчитывала, что её правление закончится гораздо раньше, чем истечет этот срок. Она надеялась, что за спиной Аларика сможет выиграть время, найти преемника и передать трон, уйдя в тень до того, как ловушка захлопнется. Но Аларик лишил её этой иллюзии. Никакого укрытия за спиной регента. Ей не дадут подготовить отход. Ей придется прожить эти три года, будучи Императрицей не на бумаге, а на деле. Она глубоко вздохнула. Воздух был прохладным и свежим, выдувая из головы остатки паники. «Я – Императрица Элис Люмираль де Вигор. И я буду править». Это была не бравада. Это было простое, суровое принятие факта. Путь был только один – вперед. И она сделает этот первый шаг завтра. А потом еще один. И еще. Пока не научится нести эту корону так, чтобы она не давила, а венчала.