Тень, ставшая Светом

Решение о новом венце и предстоящий бал всколыхнули высшее общество, породив волну новых надежд и тревог. Чтобы успокоить нервную знать и зарубежных послов, демонстрируя открытость, Элис, следуя совету Каэла, начала проводить неформальные встречи с наиболее настойчивыми претендентами. Это был изнурительный ритуал, напоминавший выставку породистых жеребцов, где её оценивали как племенную кобылу, способную принести в их дом высшую власть. Граф Эдмунд де Баярд был учтив и предупредителен. Он вел беседы об управлении, тонко намекая на выгоды союза с его домом, на его обширные связи и репутацию неподкупности. Элис вежливо кивала, мысленно отмечая его ум и порядочность, но и отсутствие той самой харизмы и внутренней стали, которые могли бы сделать его настоящим лидером, способным удержать трон в одиночку. Маркиз де Саленн, напротив, был тяжеловесен и прямолинеен. Его комплименты звучали как выученные наизусть тексты, а взгляд постоянно скользил по интерьерам, оценивая их стоимость. Он говорил о выгодах, о влиянии, о том, как их объединенные дома задавят любую оппозицию. После его визита Элис чувствовала себя так, будто её проветрили на сквозняке пошлости и циничного расчета. Был и визит от эльтарийского принца Лайама. Юноша оказался милым и застенчивым, с горящими энтузиазмом глазами. Он говорил о поэзии, музыке и красоте вирдийских пейзажей, и Элис на мгновение представила, как было бы просто стать его старшей подругой, наставницей. Но мысль о том, чтобы сделать его своим мужем и императором, вызывала лишь горькую усмешку. Он был ребенком, играющим во взрослые игры, а ей нужен был каменный столп, о который можно было бы опереться, прежде чем уйти, человек, несущий в себе груз ответственности, а не юношеские идеалы. Эти встречи проходили в малом, уединенном саду при её покоях, под бдительным оком стражников, расставленных по периметру. Казалось, меры безопасности были беспрецедентными. Но враг, как выяснилось, был изобретательнее и терпеливее. Однажды после ужина с матерью, которую Элис все чаще приглашала, чтобы та меньше волновалась в одиночестве своих роскошных апартаментов, они вышли на небольшую мраморную террасу, выходившую в тот самый сад. Вечер был теплым, воздух напоен дурманящим ароматом ночных цветов. Анна, немного освоившись, делилась успехами в чтении, радуясь, что наконец-то может самостоятельно прочесть короткие молитвы из молитвенника, подаренного Лусией. Элис впервые за долгое время позволила себе расслабиться, слушая её простой, бесхитростный рассказ, и на мгновение забыла о постоянном напряжении. Она стояла у резных каменных перил, спиной к густой зелени сада, улыбаясь. Это была её роковая ошибка. Свист был тихим, едва слышным, словно шелест крыла пролетающей ночной птицы. Резкая, жгучая боль в плече заставила её вздрогнуть и негромко вскрикнуть. Она почувствовала, как что-то теплое и липкое растекается по тонкому шелку её светлого платья. Пущенная из мощного арбалета стрела, пролетевшая между стражниками, вонзилась ей чуть ниже ключицы. Начался хаос. Пронзительный, полный ужаса крик матери, оглушительный рев капитана стражи, топот десятков ног, лязг оружия. Элис, держась за плечо, из которого торчало короткое, уродливое древко, медленно опустилась на колени, глядя на свою окровавленную руку с странным, почти отстраненным спокойствием. «Опять», — промелькнуло в голове. Не паника, не страх смерти, а глубокая, вымотанная усталость и горькое раздражение. Ей не давали ни секунды передышки. Первым к ней бросился один из стражников, тут же пославший гонца за лекарями. Пока Элис на носилках несли в покои, придворный эскулап, старый и опытный, осмотрел рану и темнеющую кровь. — Вероятнее всего, яд, — пробормотал он, бледнея. — Но раз ваше величество в сознании… значит, не мгновенного действия. Слава богам. Позже выяснилось, что выжила она чудом. Лекари, исследовав состав яда, сошлись во мнении, что чуть большая доза или попадание в артерию привели бы к параличу дыхания и неминуемой смерти в течение минут. Слухи об этом лишь укрепили в народе и среди части знати веру в её божественную избранность — разве могла бы простая смертная пережить такое? Последствия, однако, были серьезными. Токсины, попав в кровь, вызвали сильнейшую лихорадку, бред и временный паралич правой руки. Императрица была выведена из строя на неопределенный срок. Именно тогда, по настоянию Каэла, для постоянного наблюдения к ней был приставлен молодой доктор Орвин. Ему было лет двадцать пять, он не принадлежал к старой придворной касте лекарей и славился не только знаниями, но и трезвым, незамутненным придворными интригами взглядом. Её покои превратились в лазарет и одновременно в центр политической бури. Первой ворвалась Анна. Её лицо было искажено таким горем и страхом, что Элис, даже в полубреду, стало больнее, чем от раны. — Доченька! — рыдала она, сжимая её здоровую руку. — Я же чувствовала, я сердцем чуяла, что беда не за горами! Эти стены… они не защищают! Они как ловушка! — Но в её глазах, помимо ужаса, читалось и горькое понимание. Она металась между желанием схватить дочь и бежать куда глаза глядят и осознанием полной невозможности такого поступка. Она видела, что Элис вплетена в эту опасную ткань власти слишком туго, чтобы её можно было просто выдернуть. Лусия появилась тихо, как призрак. Её лицо было бледным, а глаза — полыми от печали и немого укора к себе. Она провела у её изголовья долгие часы, молясь, её руки излучали едва ощутимое целительное тепло, но даже её силы не могли мгновенно нейтрализовать яд и исцелить плоть. — Я чувствовала угрозу, — прошептала она как-то раз, когда Элис ненадолго пришла в себя. — Смутную, разлитую в воздухе, как запах грозы. Но не смогла локализовать её, не успела… Прости меня. Я подвела тебя. Элис, её губы были сухими и потрескавшимися, слабо улыбнулась и прошептала, глядя в потолок: «Не кори себя, Лусия. Боги уже дважды выдергивали меня из лап смерти. Видимо, я им еще нужна. Они не дадут своей избраннице уйти так просто. Всё будет хорошо». В её голосе звучала не ирония, а усталая уверенность, которая, казалось, немного успокоила святую. Хуже всех был Каэл. Он стоял в стороне, его обычно ироничное и спокойное лицо было серым от бессонницы и внутреннего смятения. Когда Элис наконец смогла с ним говорить, его первыми словами были не отчеты о расследовании, а горькое признание: — Это я во всем виноват. И не только потому, что недосмотрел за безопасностью сегодня. Я виноват, что до сих пор не нашел тех, кто подсыпал яд в твои фрукты. Я виноват, что ты вообще оказалась на этом проклятом троне! — его голос сорвался, и он с силой сжал кулаки. — Это место должно было быть моим. Бремя, которое сейчас раздавливает тебя, плеть, что бьет по тебе снова и снова… оно было предназначено мне! Я отрекся, думая, что поступаю правильно, что очищаю империю от скверны своего рода. А в итоге я просто подставил под удар тебя. И теперь я не могу даже защитить тебя! Элис смотрела на него, и в её ослабевшем сердце шевельнулась жалость. Он видел в её страданиях искупление своей собственной вины, настоящей или мнимой. Она хотела сказать, что он ни в чем не виноват, что это её собственный, добровольный (пусть и вынужденный) выбор, но слова застряли в горле. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто дышать. Когда весть о покушении достигла Аларика, он немедленно вернулся в столицу. Император-регент вошел в её покои стремительно, его плащ еще пах дорожной пылью и холодом дальних дорог. Он не стал искать виноватых среди стражи и не проронил ни одного слова утешения. Остановившись у кровати, он долго смотрел на бледное, изможденное лицо Элис, и в его глазах вспыхнул фанатичный, почти пугающий блеск, который он обычно скрывал за маской суровости. — Боги хранят тебя, — произнес он своим низким, ровным голосом, в котором на этот раз звучала непоколебимая, суровая убежденность. — Дважды смерть прошла мимо, не посмев коснуться твоей жизни. Это не удача и не мастерство лекарей. Твой путь предначертан свыше, и никакая сталь, никакая отрава не оборвут его, пока воля Ликора ведет тебя к цели. Ты — Его голос в этом мире, Его избранница, Элис. И теперь даже те, кто смел сомневаться, склонятся перед этим неоспоримым знамением. Затем он без лишних слов взял на себя бремя управления, став в очередной раз у власти на время её болезни. Его присутствие вернуло Совету и двору тень былого порядка и жесткой дисциплины. Однако, вопреки ожиданиям, её выживание после столь дерзкого покушения не подорвало, а, напротив, укрепило её позиции. «Богоизбранную» убить не так-то просто. Это придавало ей в глазах двора и народа ореол не только святости, но и неуязвимости. Впрочем, сама Элис воспринимала это вынужденное заточение с неожиданным, тревожным спокойствием. Лихорадка, боль, слабость — все это было ужасно, но это была пауза. Отсутствие необходимости носить маску, принимать решения, улыбаться и вести изнурительные беседы. Лежа в постели, она могла просто быть. Именно в эти дни доктор Орвин стал для неё не просто лекарем. Его присутствие было спокойным и ненавязчивым. Он не лебезил, как придворные, но и не был холодно-профессионален, как старые эскулапы. Он просто делал свое дело: менял повязки, готовил отвары, заставлял делать упражнения для парализованной руки, несмотря на её слабость и нежелание. — Движение — это жизнь, ваше величество, — говорил он мягко, но настойчиво, когда она пыталась отказаться. — Если вы не хотите навсегда потерять подвижность, нужно терпеть. Я помогу. И он помогал. Его твердая, уверенная рука поддерживала её, когда она впервые пыталась сесть. Его спокойный голос отвлекал от боли во время процедур. Он мог молча сидеть у камина, когда её одолевала бессонница, и это молчаливое присутствие давало ей больше утешения, чем любые слова. Его искренняя, лишенная подобострастия забота и доброта дарили ей странное тепло и, впервые за долгое время, ощущение, что она — не просто символ или должность, а живой человек, который кому-то нужен. — Вы сегодня выглядите лучше, — заметил он как-то утром, проверяя пульс. — Щеки порозовели. Скоро совсем окрепнете. — Благодаря вашему старанию, доктор, — слабо улыбнулась Элис. — Благодаря вашему упорству, ваше величество. Я лишь направляю. Сила воли — за вами. Расследование покушения, как она и ожидала, зашло в тупик. Заговорщика нашли. Им оказался один из лучников дворцовой стражи, человек с незапятнанной репутацией, служивший верой и правдой более десяти лет. Его обнаружили повесившимся в караульном помещении в ту же ночь. Все указывало на самоубийство. Но Элис, как и Аларик с Каэлом, не сомневалась — это была искусная инсценировка. Допросы его сослуживцев, семьи, друзей не дали ничего. Жена и дети искренне рыдали, не понимая, что случилось. Деньги, найденные в потайной нише в его казарме, оказались обычными имперскими монетами. Несмотря на все усилия следователей, установить, кто именно и когда передал их стрелку, не удалось — золото молчало, а все зацепки растворялись в тенях столичного дна. Ниточки, за которые можно было бы ухватиться, обрывались в подпольных кругах империи, в тех самых теневых гильдиях и сектантских ячейках, что уцелели после разгрома основного культа и теперь действовали самостоятельно, без единого центра. В редкие моменты ясности сознания, когда жар отступал и боль притуплялась под действием зелий, Элис заставляла себя перебирать в памяти обрывки сюжета книги, пытаясь найти ключ. Были ли там еще спрятавшиеся приверженцы? Мелкие, но влиятельные дворяне, не замешанные напрямую в ритуалах, но тайно сочувствующие или финансирующие остатки культа? Имена, мелькнувшие в диалогах раз-другой и забытые, как фон? Но память, увы, подводила. Её собственное, читательское знание мира «Тени на Троне» тускнело с каждым днем, вытесняемое суровой, осязаемой реальностью, в которой она жила, дышала и страдала. Вместо четких строк и имен оставались лишь смутные тени, неясные догадки, бесполезные в практическом расследовании. Враги, с которыми она столкнулась, были порождением не книги, а живой, дышащей ненавистью и жаждой мести реальности. Шли дни, сливаясь в череду боли, бреда и коротких просветлений. Постепенно, мучительно медленно, лихорадка отступила, яд был окончательно нейтрализован, и лекари, наконец, разрешили ей сидеть, а затем и недолго ходить по покоям. Рука все еще ныла и плохо слушалась, но худшее было позади. К утру дня, предшествующего балу, она уже могла провести у зеркала почти час, не чувствуя полного изнеможения. Бледность еще не сошла с её лица полностью, но в глазах уже не было лихорадочного блеска, а движения обрели долю уверенности. Церемония награждения и бал были уже на носу, и откладывать их дальше было невозможно. Именно тогда, за день до торжества, к ней принесли новую корону. Это была не диадема, не легкий женский убор. Элис намеренно приказала создать именно корону, подчеркивающую её статус полновластного правителя, пусть и временно ограниченного регентством. Она понимала, что в империи, веками управляемой мужчинами, корона должна оставаться такой, чтобы её смело мог носить император. Работа лучших ювелиров и мастеров-камнерезов империи, созданная в рекордные сроки по её эскизам и под чутким надзором Лусии, дабы выдержать «церковный» дух, лежала на бархатной подушке. Это был венец, но венец особого рода. Он был сделан не из цельного массивного металла, а из переплетенных друг с другом узорчатых пластин белого золота, стилизованных под языки чистого, стремящегося ввысь пламени. В его основе, вместо традиционного бархата или другой подложки, лежал искусно обработанный и закрепленный мастерами прозрачный пластинчатый минерал — священная слюда, добытая в глубине тех самых пещер, где, по преданию, молился о даровании силы первый император Вирдии. Минерал этот переливался в свете, излучая мягкое, но уверенное внутреннее сияние, словно в самой сердцевине короны была заключена крошечная частица божественного огня — дар богов своей Избраннице. Корона была легче старой, но все же имела вес, ощутимый и символический. Это был не просто знак светской власти, а зримое воплощение мандата, полученного свыше. О новом венце во дворец уже вовсю шли жаркие споры: одни видели в нем опасный отход от вековых традиций, другие — начало новой, благословенной богами эры. В канун бала Элис надела его, стоя перед высоким зеркалом. Доктор Орвин только что сменил повязку на её плече и вышел за лекарствами, и под плотной тканью нарядного домашнего платья все еще угадывался контур перевязи. Она была все еще бледна, тени под глазами выдавали пережитое, но осанка была прямой, а взгляд — твердым. Рана ныла, напоминая о хрупкости жизни. Но на голове лежало не давящая тяжесть проклятого прошлого, а прохладное, уверенное сияние будущего. В дверь постучали. Это был доктор Орвин, вернувшийся с очередным отваром. — Войдите, — сказала Элис, не оборачиваясь. Он вошел и замер на пороге, его взгляд упал на её отражение в зеркале. На его обычно сдержанном лице появилось неподдельное восхищение. — Ваше величество… — он сделал паузу, подбирая слова. — Она… вам идёт. Очень. Придает вам такую… величественную строгость. Вы выглядите просто великолепно. Элис встретила его взгляд в зеркале и впервые за долгое время улыбнулась не вымученной, а по-настоящему теплой, почти счастливой улыбкой. — Спасибо, доктор. Ваше мнение для меня много значит. Едва дверь за доктором закрылась, в покои вошел Каэл. По его жесткому, лишенному привычной мягкости лицу Элис сразу поняла: новости из подвалов тайной канцелярии принесли не только сухие факты. Он положил на стол отчет, все еще пахнущий сыростью и железом допросов. — Ваше величество, мы нашли причину, почему лучника не заметили, — произнес он прямо. — Проклятие. Элис невольно коснулась здоровой рукой забинтованного плеча. — Значит, воспользовались запретной магией? — она нахмурилась, глядя на Каэла. — Сколько человек успели допросить? Сколько пострадавших от проклятия? — Допросы начали с пристрастием. Троих успели обработать, но на четвертом помощник дознавателя заметил узор на шее. Он раньше служил в доме маркиза Арканиса и видел такие метки при раскрытии внутреннего заговора. Пытки тут же остановили. Остальных просто осмотрели. Каэл положил отчет на стол. — Итог — метки «Рассеянности» у восьми из десяти стражников той ночи… Остальные двое были чисты, но они стояли на дальних постах. Возможно, стрелок был не один, и они лишь искали брешь там, где контроль был ослаблен магией. — Насколько я помню, чтобы рассеять это проклятие нужен сон? — Да. По твоему приказу о «чистой реформе», мы увеличили время отдыха стражников, и у них было больше восьми часов на отдых. Но проклятие требовало спокойного сна, а в казармах… сам понимаешь. Шум, храп, вечные переклички. Проклятие не исчезло у большинства лишь из-за условий их службы. А вот среди горничных меток почти не осталось — лекари лишь по косвенным симптомам определили, что некоторые были под проклятием примерно неделю назад, но потом симптомы пропали, поэтому жалоб особо не заметили. Кому-то удалось случайно их снять, просто выспавшись в выходной. А стражники - солдаты, не привыкли жаловаться на “мелочи”. — Ну, да, надежность проклятий всегда сомнительна, — Элис задумчиво отвела взгляд. — Для их снятия не нужно особо стараться, достаточно случая. Так что думаю могли выставить и нескольких стрелков. Элис тяжело вздохнула. Она знала, как работают дознаватели, и понимала, что «ошибка» стоила этим людям не только страха. — Те гвардейцы, которых успели допросить с пристрастием до того, как нашли метки… — она сделала паузу, глядя на Каэла. — Выпиши им месячное жалованье в качестве компенсации. Сверх того, что им положено. И проследи, чтобы деньги дошли и как можно скорее. Мне не нужны озлобленные люди в личной охране. Каэл кивнул, помечая распоряжение. Сейчас доктора продолжали осмотр всего персонала — процесс долгий и кропотливый, ведь клеймо почти не давало отблеска. Когда Каэл ушел, Элис вновь повернулась к зеркалу. Она пережила еще одну попытку. Она потеряла время, силы, но не доверие. И теперь, с новой короной на голове, в которой сочетались несокрушимая воля правителя и благословение богов, и со старой, непоколебимой целью в сердце — найти преемника и обрести свободу, — она была готова выйти к своему двору и своим героям. Охота продолжалась. И на этот раз, со шрамом на плече и холодом в душе, она знала — она сама будет охотником, и её добычей станет не просто муж, а император, который, сам того не ведая, станет ключом к её избавлению. Но прежде чем выйти на свет, ей предстояло выдержать еще одно испытание — первое со времени покушения заседание Регентского совета. Аларик, вернувший бразды правления, стоял у карты военных поставок, его голос был ровным и властным, но все присутствующие чувствовали, что настоящее внимание приковано не к нему. Когда Элис вошла в зал заседаний, наступила тишина. Она шла медленно, следя за осанкой, чувствуя, как каждый мускул напряжен, а под мантией ноет плечо. Новая корона, казалось, пылала на её голове холодным огнем. Она видела, как взгляды скользят по ней, оценивая, выискивая признаки слабости. Но вместо этого они видели прямо поставленные плечи, спокойное лицо и тот самый венец, который, хотя его и видели впервые, уже успел вызвать массу споров и толков среди знати. Она видела, как Каэл и Аларик смотрят на неё — один с тревогой, другой с непостижимой гордостью. Она видела, как лорд-канцлер де Монтескье, всегда скептически настроенный, на этот раз склонился в низком, почтительном поклоне. Его «Ваше величество» прозвучало с новой, несвойственной ему теплотой. Другие советники последовали его примеру. Выживание после отравленной стрелы в их глазах было не удачей, а еще одним чудом. Аларик, закончив свой доклад, отступил на шаг, уступая ей место во главе стола. Его жест был красноречивее любых слов: он возвращал ей власть, подтверждая её легитимность не только титулом, но и её собственной стойкостью. — Благодарю вас, герцог, за ваше усердие в мое отсутствие, — сказала Элис, и её голос, чуть осипший после болезни, прозвучал в гробовой тишине зала с новой силой. — Теперь давайте обсудим подготовку к завтрашней церемонии. Я хочу, чтобы каждый солдат, каждый офицер, удостоенный награды, чувствовал, что его жертва была не напрасна. Она вела заседание, опираясь на краткие заметки, которые ей помогал составлять Каэл. Рука все еще дрожала, и ей приходилось класть её на стол, чтобы скрыть слабость. Но разум был ясен, а решения — тверды. Она не позволяла себе ни малейшей нерешительности. Каждый её кивок, каждое короткое «утверждаю» или «отложить» были выверены. Она чувствовала, как стена недоверия, окружавшая её с первого дня, дала наконец трещину. Её не просто терпели как необходимое зло или божественный символ. Её начинали воспринимать как правителя. После совета, вернувшись в свои покои, она прошла сквозь приемную, лишь коротким, усталым кивком поприветствовав доктора Орвина, который уже ожидал её там. У неё не было сил на разговоры, пока плечи давила тяжелая ткань. Оказавшись в спальне, она с блаженным облегчением позволила горничным снять с себя мантию и опустила корону на бархатную подушку. И только когда она, сменив парчу на удобное домашнее платье, в изнеможении опустилась в кресло, доктор, получив разрешение служанок, вошел следом с чашей дымящегося отвара. — Вы продержались дольше, чем я ожидал, — заметил он, с профессиональным вниманием глядя на её осунувшееся лицо. — Но теперь вам необходим отдых. Завтрашний день потребует еще больших сил. — Я знаю, — Элис с благодарностью приняла из его рук глиняную чашку. Горький травяной вкус уже стал привычным. — Но я справлюсь. Я ведь «Богоизбранная», не так ли? — в её голосе прозвучала усталая ирония, но теперь в ней было меньше горечи, а больше принятия. — Титул титулом, — строго сказал Орвин, — но законы медицины едины для всех. Ваше тело еще не восстановилось. Завтра, во время бала, вам придется делать перерывы. Я настаиваю. — Вы очень настойчивы, доктор, для человека, находящегося на службе у императрицы, — заметила она, приподнимая бровь. — Моя служба — ваше здоровье, ваше величество. А оно сейчас требует, чтобы вы слушались моего совета, — парировал он без тени страха. Позже к ней зашел Каэл. Он выглядел немного менее подавленным, чем раньше. Вид её, управляющей Советом, видимо, несколько успокоил его угрызения совести. — Списки окончательно утверждены, — сказал он, кладя перед ней пергамент. — Все герои, достойные высших наград, будут присутствовать. Среди них… — он сделал многозначительную паузу, — …есть и те, чьи имена заслуживают особого внимания. Командующие корпусов: граф де Вальмон, маркиз де Нерваль и маркиз Арканис. Последний, к слову, лично отмечен богиней Фурией — говорят, его дар вдохновения войск переломил ход не одной битвы. Элис взяла список. Её взгляд скользнул по именам. Но одно имя, стоящее в середине списка, заставило её замереть. Барон Рэймонд де Канталь. Тот самый легендарный командир, «тень фронта», как его называли. Тот, кто добровольно остался на самых опасных участках зачистки, чьи тактические решения стали хрестоматийными. И вот он ехал в столицу для получения награды. — Он согласился приехать? — не могла скрыть удивления Элис. — Говорят, он ненавидит свет и столичную суету. — Приказ императрицы — не просьба, — усмехнулся Каэл. — Да и награда, которую ты для него предназначила, весьма… весома. Орден Крылатого Волка первой степени. Его не вручали со времен моего прадеда. Трудно отказаться. Элис задумалась, глядя на имя. Барон де Канталь. Загадочный, нелюдимый, но невероятно эффективный. Ей было любопытно увидеть этого человека, чей вклад в победу был столь весом. Вечером, оставшись наедине, она подошла к окну. Завтрашний бал уже витал в воздухе. Готовился главный зал, по улицам расклеивали объявления, чтобы народ мог видеть шествие героев. Империя готовилась праздновать свое спасение и чествовать тех, кто его подарил. Она думала не только о бароне де Кантале. Она думала о всех них — о тех, кто склонит перед ней колено. Она знала: один из них, по её плану, скоро взойдет на трон. Её пальцы непроизвольно потянулись к шраму на плече, прощупывая его сквозь ткань рубашки. Боль была тупой, ноющей, напоминанием о том, что игра, в которую она ввязалась, ведется не на жизнь, а на смерть. Но теперь у неё была не только цель, но и растущая уверенность в себе. Она пережила яд и стрелу. Пережила унизительную беспомощность. И вышла из этого не сломленной, а более сильной. Она посмотрела на свою новую корону, лежавшую на бархатной подушке. Её холодное сияние казалось теперь не вызовом, а обещанием. Обещанием того, что однажды эта тяжесть спадет с её плеч, и она сможет, наконец, вздохнуть свободно. А до тех пор она будет носить её с высоко поднятой головой, как доспехи в своей последней и самой важной битве — битве за собственное будущее.