Тень, ставшая Светом

Величественный гул колоколов Собора Святого Ликора накрыл столицу, возвещая о начале торжества. Воздух, казалось, вибрировал от напряжения. От дворца до собора растянулась живая река — народ жаждал увидеть героев, остановивших скверну Хаоса, и свою юную императрицу, выжившую вопреки всему. В Большом тронном зале под высокими расписными сводами царила строгая тишина, нарушаемая лишь шорохом дорогой парчи и тяжелым, ритмичным звяканьем шпор. Солнечные лучи, пробиваясь через цветные витражи, расчерчивали пространство яркими полосами, выхватывая из полумрака лица: надменные — знати, обветренные и суровые — военных, отрешенные и строгие — духовенства. Все взгляды скрестились в одной точке — на троне, где восседала Элис. Она облачилась в платье глубокого сапфирового цвета. Серебряные нити на груди и рукавах сплетались в сложный узор — не сияющие лучи её личного герба и не крылатый волк Ликора, а терновник, жесткий и красивый, символизирующий стойкость. Но главным символом стала новая корона — венец из белого золота, чьи зубцы напоминали застывшие языки холодного пламени, обрамлявшие сияющую слюдяную сердцевину. Под плотной тканью платья скрывался жесткий корсет. Он надежно держал её всё еще слабую спину, не позволяя согнуться под тяжестью регалий, и помогал сохранять безупречную осанку. Лицо Элис казалось высеченным из мрамора — ни тени боли, ни намёка на усталость. Только холодное спокойствие правительницы, взирающей на подданных с недосягаемой высоты. Рядом, образуя живую оправу её власти, остались лишь двое. Каэл — с привычной полуулыбкой, за которой прятался цепкий взгляд главы тайной стражи, и Лусия — в белых одеждах, залитая светом, словно живое воплощение небесного благословения. Церемония началась с торжественной мессы, которую служил сам Патриарх. Древние молитвы на забытом языке, густой запах ладана, мерцание сотен свечей — все это создавало атмосферу мистического единения. Затем настал черед светской части. Один за другим, под звуки фанфар, герои подходили к подножию трона. Первым, как и подобало его статусу, колено преклонил герцог Аларик. Главнокомандующий, чья фигура в вороненых доспехах напоминала ожившую крепостную башню. Элис вручила ему тяжелую цепь с новым знаком отличия — почетным званием «Щит Империи». Но главным даром был свиток с личной императорской печатью. — Вы очистили страну от скверны Хаоса, герцог, — её голос, усиленный акустикой зала, звучал твердо. — И потому мы передаем вам в вечное владение земли, по праву принадлежавшие семье де Вигор. Пусть на этих землях и взросли однажды семена предательства, я верю, что вы способны очистить имя своего рода и принести стране процветание. Реакция зала была неоднозначной. Военные разразились громоподобным, искренним одобрением — для них Аларик был живой легендой. Знать сдержанно, но уважительно кивала. И лишь со стороны духовенства веяло холодом. Епископы переглядывались с настороженностью: для них, несмотря на набожность, он оставался носителем крови культистов. Следом вышли командующие корпусами. Граф де Вальмон и маркиз де Нерваль — представители высшей военной аристократии. Их доспехи сияли, движения были отточены. Они были хорошими тактиками, умеющими воевать по картам, и Элис, вручая им орденские ленты, наградила их вежливыми, подобающими случаю улыбками. А затем подошел третий — маркиз Арканис. Стоило ему приблизиться, как Элис ощутила странное напряжение. Это было не прикосновение чужой силы, а инстинктивная настороженность перед опасным хищником. Она знала, на что он способен. Говорили, что его голос на поле боя мог заглушить страх смерти, вселяя в сердца солдат безумную храбрость и целеустремленность. Глядя на него сейчас, она почувствовала легкий, иррациональный холодок. Эта сила — вести людей за собой, заставлять их забывать себя ради цели — показалась ей опасной. Арканис поднял голову. В его взгляде читалась спокойная уверенность военного человека, знающего себе цену. «За таким пойдут в огонь», — отметила она про себя, чувствуя необъяснимую тревогу. Не забыли и тех, кто обеспечивал эту победу. Граф Эдмунд де Баярд, чья работа оставалась в тени героических атак, получил заслуженную награду. Именно он в тяжелейшие месяцы войны выстраивал сложнейшую логистику, искал поставщиков и умудрялся находить продовольствие там, где другие опускали руки. Без его холодного расчета армия просто не смогла бы сражаться. Были и другие — капитаны и полковники, чьи решения спасали жизни. Особым указом сотне отличившихся солдат и рыцарей, не имевших знатного происхождения, был дарован личный титул барона. Для большинства это не означало получения земель — казна была истощена, — но это открывало перед вчерашними простолюдинами двери, которые раньше были наглухо закрыты. Путь к офицерским чинам и новым возможностям. Каждый жест, каждый поворот головы стоил Элис невероятных усилий, но она продолжала стоять, оставаясь живым символом стойкости для всех них. И вот настал черед того, чье имя вызывало у неё странное, иррациональное волнение. Это было эхо чужой памяти — отголосок мыслей той, кем она была раньше. Света почему-то выделяла это имя, но Элис уже не помнила почему. Воспоминание стерлось, оставив лишь жгучее любопытство: кто он — этот «герой из героев»? — Барон Рэймонд де Канталь! — прогремел голос герольда. Из рядов военных вышел молодой мужчина. В отличие от штабных генералов, на нем был простой походный мундир, лишенный золотого шитья, но сидевший безупречно. «Легенда фронта». Человек, который отправился на войну юнцом и провел в окопах всю молодость. О нем говорили разное, но сходились в одном: он был лучшим. Элис на мгновение отвлеклась, поправляя тяжелый манжет платья, и не увидела его лица, пока он шел. Когда она подняла взгляд, он уже преклонил колено, опустив голову. Она видела лишь широкие плечи и темные волосы. — Барон де Канталь, — произнесла она. Голос звучал ровно и твердо, как и подобает правительнице. — Поднимите голову. Он медленно, повинуясь приказу, выпрямился и посмотрел на неё. И в этот миг мир для Элис пошатнулся. Она встретилась с его глазами — глубокими, цвета грозового неба. И узнала. Это были те же глаза, что смотрели на неё из прорезей маскарадной маски на балконе. Глаза мужчины, которого она поцеловала в порыве безумной свободы. Глаза прохожего, которого она в отчаянии хватала за руку в темном переулке у таверны «Отдыхающий всадник». Это он. В ту же секунду реальность дрогнула. Звуки фанфар и шелест толпы вдруг стали глухими и вязкими, словно она погрузилась под воду. Элис увидела, как пылинка, пролетающая между ними, застыла в воздухе. Как медленно, неестественно плавно моргнул стоящий рядом стражник. «Мне мерещится», — мелькнула паническая мысль. — «Я просто устала. Это нервы». Она моргнула, сбрасывая наваждение, и время рывком вернулось в свой бег. Шум зала снова ударил по ушам. Но сердце колотилось где-то в горле. А потом она увидела, как изменилось его лицо. Сначала в его взгляде была лишь уставшая солдатская почтительность. Но секунду спустя его глаза, скользнув по её чертам, вдруг застыли. Зрачки расширились. Взгляд из формального стал пристальным, пронзительным, почти неверующим. В голове Рэймонда мысли сшиблись с оглушительным звоном. «Глаза... эти скулы... Это же она!» Он вспомнил странную женщину в переулке, которая шептала что-то безумное и хватала его за рукав. И ту одинокую фигуру в углу таверны, что пила пиво, сгорбившись, как от непосильной ноши. «Та сумасшедшая в плаще... это была Императрица?! Святые небеса... что она там делала? Одна? Без охраны? В простой городской таверне?» Его картина мира рушилась. Все представления о порядке, о недосягаемости монаршей особы рассыпались в прах. Он принял повелительницу империи за пьяную горожанку. Он отмахнулся от неё. Шок был колоссальным. Но годы войны научили его держать лицо даже перед лицом смерти. Он не отшатнулся, не ахнул. Лишь в глубине серых глаз бушевала буря недоумения и тревоги. Элис понимала: пауза затягивается. Нужно говорить. — За исключительную храбрость и неоценимый вклад в спасение Отечества, — её голос звучал глухо, словно со стороны, но твердо, — мы жалуем вам Орден Серебряного Ликора. И нарекаем вас виконтом с передачей в вашу юрисдикцию освобожденные территории, прилегающие к землям вашего дома. Она протянула ему бархатную шкатулку. Их пальцы на мгновение оказались рядом, и Элис едва сдержала дрожь. Рэймонд принял награду. Ему потребовалось усилие воли, чтобы заговорить. — Ваше Величество... — его голос был хриплым, но спокойным. В нем не было пафоса, только простая, честная интонация солдата. — Я лишь делал то, что должно. Я почту за честь принять эту награду. Он вздохнул и тихо, едва слышно продолжил: — Хотя... — он на секунду запнулся, глядя ей в глаза с тем же странным узнаванием, — едва ли я достоин столь высокой милости. В его словах не было кокетства. Он действительно не понимал, за что ему, простому командиру, такие почести, особенно теперь, когда он знал её маленькую, стыдную тайну. Он склонился в поклоне — резком, четком. Элис смотрела на его склоненную голову и понимала: между ними теперь лежит невидимая нить. Тайна ночного города связала их крепче любой клятвы. *** Бал, последовавший за награждением, стал для Элис не праздником, а полем брани, где она сражалась собственным изможденным телом и волей. Бальный зал сиял тысячами свечей, оркестр играл торжественные мелодии, но для нее это был лишь шумовой фон, сквозь который ей предстояло провести сложнейшую дипломатическую и личную миссию. Первый танец она отдала графу Эдмунду де Баярду. Граф был безупречным партнером — его рука уверенно вела ее в вальсе, улыбка была обаятельной, беседа — легкой и умной. Он ловко вплетал в разговор тонкие намеки на выгоды союза их домов и свою безграничную преданность. Их пара, кружащаяся в центре зала, вызывала одобрительные взгляды. Но Элис, отвечая ему дежурной улыбкой, смотрела глубже. Внешний лоск был идеален, но что скрывается за ним? Способен ли этот человек держать удар так же хорошо, как держит ритм вальса? Ей нужно было узнать это наверняка. Не из досье тайной канцелярии, а лично. Она решила, что в ближайшие дни проведет с ним несколько бесед — якобы случайных, светских, о пустяках. Но каждый её вопрос будет ловушкой, проверкой на прочность, о которой он даже не догадается. Ей нужен был не просто удобный муж, а соратник, и права на ошибку у неё не было. Затем последовали танцы с иностранными гостями. С юным принцем Лиамом из Эльтарии, который, краснея до корней волос, путал шаги и сбивчиво говорил о красоте вирдийских садов, вызывая у нее лишь чувство легкой жалости. Следом шел принц Орхай, брат правителя Тракийского каганата. Это был совсем иной танец. Храбрый воин, чьи движения были резкими, полными хищной грации, он вел её жестко, почти как в бою. В его темных глазах читалось плохо скрываемое желание заполучить не столько её сердце, сколько военный союз с Вирдией, скрепленный браком. И все это время, кружась в вихре лиц и масок, она чувствувала на себе чей-то тяжелый, неотрывный взгляд. Время от времени, поворачиваясь в танце, ее глаза встречались с холодными серыми глазами виконта де Канталя. Он не танцевал. Он стоял в тени одной из массивных мраморных колонн, с бокалом вина в руке, к которому так и не прикоснулся. Неподвижный, как скала, вокруг которой пенится морская пена светской жизни. Он наблюдал. Не с праздным любопытством, а с сосредоточенным вниманием стратега, изучающего позицию врага. И каждый раз, перехватывая этот взгляд, Элис ловила то самое щемящее чувство узнавания, будто между ними, сквозь шум музыки и фальшивые улыбки, была натянута незримая, но прочная нить. Доктор Орвин, как и обещал, находился неподалеку. Он не стоял в толпе, а выбрал позицию в арочном проеме, ведущем на террасу, откуда мог видеть весь зал. Он не вмешивался, его руки были спокойно сложены на груди, но его присутствие было для нее тем якорем, который не давал ей полностью утонуть в этом омуте фальши. Она несколько раз ловила его взгляд и видела в нем не только профессиональную оценку ее состояния, но и тихую, поддерживающую уверенность. Благодаря его строгому режиму, укрепляющим лекарствам и ее собственному упорству, она продержалась весь вечер, не показав и тени физической слабости, хотя к полуночи боль в плече стала почти невыносимой, а ноги подкашивались от усталости. Незадолго до конца бала, когда ряды гостей уже начали редеть, она нашла в себе силы подойти к виконту де Канталю. — Виконт, надеюсь, вы не слишком скучаете в нашей столичной суете? — спросила она. Голос звучал легко, без намека на их встречи, словно они два незнакомца, встретившиеся впервые. Он ответил не сразу. Несколько долгих секунд он смотрел на нее, и Элис видела, как в его глазах происходит сложная работа. Он словно сопоставлял два образа — величественной императрицы и той странной женщины в плаще. — Я не привык к таким собраниям, Ваше Величество, — произнес он наконец, и в его низком голосе она уловила новую ноту — не просто уставную почтительность, а глубинное, настороженное внимание. — Но наблюдать за ними... весьма познавательно. — Он сказал это так, словно каждый гость на балу был потенциальной угрозой, которую нужно оценить. Она чувствовала, как он изучает ее — не как правительницу, а как загадку. Как аномалию, сломавшую его картину мира. И это забавляло и волновало ее одновременно. — Ваши солдаты, говорят, боготворят вас. Герой вашего масштаба мог бы быть душой любой компании. На его губах дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, но не стало. — Солдаты боготворят того, кто ведет их к победе и не бросает умирать. А что до души компании... — он слегка покачал головой, и его взгляд на мгновение стал отстраненным, будто он видел перед собой не бальный зал, а дымное поле боя. — Моя стихия — война и тишина штабной палатки. Здесь я чувствую себя... неуместно. Именно эта его отстраненность, эта искренняя неловкость в мире условностей, и пробудила в ней азарт. Ей захотелось встряхнуть его, сбить этот слой гранитной серьезности и посмотреть, что скрывается под маской идеального солдата. Импульс заставил ее сделать шаг вперед. Легкая, почти провокационная улыбка тронула ее губы. — Вы скромничаете, виконт. Но даже доблестному герою, человеку вашего нового положения, должно быть известно, что приличия требуют от него пригласить свою императрицу на танец. Раз уж вы оказались в бальном зале. Она откровенно лукавила, и они оба это знали. Никакой этикет, ни старый, ни новый, не велел подданному, пусть даже герою войны, самому навязываться монарху. Напротив, это было неслыханной дерзостью. Но она произнесла это так легко и уверенно, словно цитировала прописную истину. Этим выдуманным правилом она протягивала ему руку через огромную пропасть, разделявшую трон и строй, позволяя ему сделать шаг навстречу не как выскочке, а как исполнителю долга. “Вот”, — пронеслось у нее в голове, пока она ждала его реакции. — “Скажи что-нибудь. Откажись, сославшись на неумение, и подтвердишь, что ты просто солдат. Согласись с холодной учтивостью — и останешься одним из многих. Но посмотрим, что скрывается за этой гранитной маской.” Он вновь погрузился в раздумия. Его серые глаза, казалось, на мгновение стали еще глубже, впитывая ее слова, взвешивая каждый оттенок интонации. Казалось, сама тишина вокруг них сгустилась, отгородив их от гомона бала. Затем он медленно, почти церемонно, поставил нетронутый бокал на поднос проходящего слуги. — Воля императрицы — закон, — произнес он наконец. В его низком голосе не было подобострастия, лишь спокойное принятие факта: если Императрица говорит, что белое — это черное, а приглашение — это обязанность, значит, так тому и быть. Он склонился в поклоне — не простом кивке, а глубоком, почтительном поклоне придворного, который странно, но гармонично сочетался с его военной выправкой. Выпрямившись, он посмотрел ей прямо в глаза. — Дозволено ли мне будет исполнить этот долг и пригласить вас, Ваше Величество? Это был не вопрос. Это был его ответ. Он не оправдывался и не льстил. Он просто принял правила ее игры: она приказывает, а он спрашивает на это формального разрешения. И в этом жесте было столько скрытой силы и самообладания, что у Элис на мгновение перехватило дыхание. Она была удивлена его ответу. Он не отказался, но при этом и прямого согласия не дал. Лишь выполнил её волю. Будто бы говоря: “Я буду служить вам, как вы мне прикажете, даже если приказ — это танец”. Она молча, с тем же вызовом во взгляде, положила свою руку на его протянутую ладонь. Их танец был недолгим, но напряженным. Он вел ее твердо, без светского лоска, но с уверенностью. Элис чувствовала, как его взгляд не отпускает ее, изучая каждую черту. Воздух между ними казался густым от невысказанных вопросов. — Могу я осмелиться спросить? — его голос прозвучал тихо, почти интимно, под звуки музыки. — Я слушаю вас, виконт де Канталь, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это может прозвучать безумно, но тогда... это ведь были вы? "Неужели он тоже узнал меня? Значит, он понял, что на балу его поцеловала я? И что же делать?" — мысленная паника на секунду парализовала Элис. Сердце пропустило удар, и она чуть не сбилась с шага. Молчать слишком долго было нельзя. — О чём вы? — выдавила она, пытаясь выиграть секунды на размышления и вглядываясь в его невозмутимое лицо в поисках подсказки. — В переулке, у таверны, — тихо произнес он, и его пальцы чуть сильнее, рефлекторно сжали ее руку. — Я видел ваше лицо. Простите, если спутал, но глаза... "Ах, так вот оно что..." — облегчение, острое и почти головокружительное, смешалось со странным, горьким разочарованием. Он не о том. Не о поцелуе. Он о той жалкой сцене в ночном городе. Она всмотрелась в него. В его голосе не было осуждения или пренебрежения. Сквозь железную выдержку пробивалась лишь острая, напряженная тревога. Он смотрел на нее не как на «падшую женщину», а как на командира, который вдруг обнаружил своего генерала на передовой без брони. В его взгляде читался немой вопрос: "Вы понимаете, что могли погибнуть? Там, одна?" Отрицать было бессмысленно. Глупо пытаться обмануть человека, чья жизнь зависела от умения подмечать детали. — Да, виконт, — тихо сказала она, и в ее голосе на мгновение прозвучала не императрица, а просто уставшая женщина, пойманная с поличным. — Это была я. Он коротко прикрыл глаза на долю секунды. В этом жесте не было разочарования, лишь принятие тяжелого, неудобного факта. Словно он получил разведданные, которые меняли всю картину боя. — Тогда прошу прощения за мою... грубость той ночью. Я не узнал вас. Не мог и помыслить, что вы окажетесь... в таком месте. Без защиты. — И не должны были, — парировала она, возвращая себе самообладание и снова надевая маску правительницы. — И я была бы крайне признательна, виконт, если бы эта... случайность осталась исключительно между нами. Без лишних вопросов и обсуждений. Его кивок был едва заметен, но тверд, как удар клинка о щит. — Как прикажете, Ваше Величество. Моя память — это ваш архив. Никто не узнает. — Я так и думала, — выдохнула Элис. Они дотанцевали молча. Но теперь тишина между ними была иной — не звенящей от недосказанности, а плотной, скрепленной общей тайной. Теперь он знал, что она не небожительница, а живой человек, способный на безрассудство, а она знала, что он умеет хранить секреты, даже те, что пугают его самого. *** Неделя после бала пролетела как один затяжной, серый день, наполненный бесконечными докладами министров и сухим шелестом пергаментов. Праздничные огни погасли, уступив место суровым будням восстановления страны, и Элис пришлось забыть о танцах и масках, погрузившись в пучину бюрократии. Но если с политическими интригами и экономикой она справлялась благодаря уму и памяти прошлой жизни, то её тело, всё ещё не до конца окрепшее после ранения, начало бунтовать против дворцового этикета. Императрица с головой ушла в работу. И чем дольше она сидела над картами и отчетами, тем сильнее двор удивлялся новым, подчас пугающе странным требованиям своей правительницы. Всё началось в один из поздних вечеров. Элис в очередной раз попыталась найти удобную позу в своем рабочем кресле — роскошном, резном, покрытом позолотой и абсолютно невыносимом. Спина, измученная за время правления, ныла. Жесткое дерево впивалось в лопатки, шея затекала так, что хотелось выть. Она замерла, глядя на пляшущее пламя свечи. «Какого чёрта?» — пронеслось в голове с звенящей ясностью. — «Как мне раньше это в голову не пришло?! Я — Императрица. Я управляю миллионами судеб, я меняю законы, я двигаю армии. Так почему, во имя всех богов, я терплю это средневековое пыточное устройство под своей задницей, словно у меня нет выбора?!» Это было озарение. Простое и гениальное в своей очевидности. Ей не нужно терпеть. Ей нужно просто приказать. Утром дворцовые мастера стояли перед ней бледные и растерянные. Главным полем битвы стала приемная её личных покоев. — Ваше Величество, но... как это? — старый мебельщик с ужасом вертел в руках набросок, сделанный рукой Элис. — Это же скамья. Но... вся мягкая? Спинка под наклоном назад, сиденье глубокое... конструкция должна быть надёжной, а здесь... — Внутри будет каркас, — терпеливо, но непреклонно объясняла Элис. Она больше не собиралась терпеть ни дня лишнего дискомфорта. — А снаружи — мягкая набивка и ткань. Много набивки. Чтобы можно было не сидеть с прямой спиной, как на параде, а откинуться и провалиться в него. — Но это... это же не принято! — лепетал мастер, глядя на эскиз как на ересь. — Это похоже на перину, прибитую к лавке! Кто же так сидит? — Я так сижу, — отрезала Элис. — Я терпела достаточно, и с меня хватит. Называйте это как хотите. Диваном, кушеткой, облаком на ножках. Мне нужно удобство. Срок — как можно скорее. И теперь, когда вечерами она падала на этот странный, пухлый предмет мебели, вызывающий оторопь у слуг, она чувствовала себя не просто отдохнувшей. Она чувствовала себя победительницей, одержавшей маленькую, но самую важную победу — победу здравого смысла над вековыми устоями. Однако даже это маленькое бытовое чудо, подарившее телу долгожданный покой, не могло исцелить душу от разъедающего одиночества. Мягкие подушки не заменяли живого тепла, а победа над мебельщиком не давала ответов на терзающие сердце вопросы. Доктор Орвин продолжал навещать ее, хотя острая необходимость в ежедневных осмотрах отпала. Их общение постепенно теряло официальные черты, становясь более непринужденным. Он мог позволить себе мягко пошутить над ее нежеланием пить горькие отвары, а она — спросить его мнение о каком-нибудь придворном событии, не связанном с медициной. Как-то вечером, когда последние лучи солнца окрашивали шпили дворца в золото и багрянец, она, одетая в простое платье без единого украшения и, что было главным облегчением, без тяжелой короны, предложила ему прогуляться по западному саду, в самую его уединенную часть, куда редко заглядывала даже обслуга. Они шли молча по узким, засыпанным мелким гравием дорожкам, меж шпалер, увитых плетистыми розами, чей сладкий, густой аромат смешивался с вечерней прохладой. Для Элис эти минуты были редким, бесценным даром — возможностью сбросить с себя не только золотой венец, но и саму кожу императрицы, позволив себе быть просто усталой молодой женщиной по имени Элис. Его молчаливое присутствие было утешительным; он не требовал от нее ни решений, ни масок. Когда над ними, одна за другой, начали вспыхивать первые, самые яркие звезды, она остановилась на маленькой, скрытой вьющимся плющом беседке и, глядя на темнеющий небосвод, произнесла его имя так тихо, что это было почти шепотом: — Орвин… — она сделала паузу, и в ее голосе, сбросившем все защитные покровы, прозвучала неподдельная, изматывающая тяжесть, накопленная за месяцы страха, боли и одиночества. — Скажите… не хотели бы вы стать императором? Он замер, пораженный. Его глаза, обычно такие спокойные и уверенные, расширились от шока. Он услышал в ее тоне не легкомысленную шутку, а отчаянную, почти детскую надежду и такую глубину усталости, что ему стало физически больно. Это был крик души, сорвавшийся с губ вопреки всем запретам. Элис тут же опомнилась. Легкий, стыдливый румянец выступил на ее бледных щеках. Она резко отвернулась, сжимая руки в кулаки. — Простите мою глупую шутку, доктор, — быстро, почти торопливо сказала она, глядя в темноту сада. — Видимо, усталость и правда берет свое. Я не спала эту ночь. Забудьте, что вы это слышали. Это было непрофессионально и недостойно. Орвин медленно кивнул, все еще не находя ответа. Он не был знатоком человеческих душ и не пытался искать в ее словах двойное дно или скрытый политический мотив. Он видел то, что привык видеть: дрожащие плечи, неестественное напряжение в осанке, голос, готовый сорваться на плач. Он понимал одно: ей плохо. Ей невыносимо тяжело. И он почувствовал себя совершенно беспомощным, осознав, что от этой боли в его саквояже нет ни одного лекарства. *** Спустя месяц, когда Элис окончательно окрепла и официальная необходимость в постоянном присутствии лекаря отпала, доктор Орвин покинул дворец, вернувшись к своим обязанностям в главном столичном госпитале. Прощание было сдержанным и профессиональным. Но иногда, тайком, через верного слугу, она посылала за ним, прося о кратких, нигде не фиксируемых встречах в том же самом уединенном саду. Эти свидания стали для нее наркотиком — редкими минутами, когда она могла говорить с человеком, который видел в ней не символ власти, не пешку в политической игре, а просто Элис, с ее страхами, усталостью и сомнениями. Она была эгоисткой и знала это. В один из таких вечеров, когда они сидели на скамье в том же саду, а в воздухе уже витал холодок, Орвин нарушил затянувшееся молчание. Его голос был тихим, но в нем звучала непоколебимая твердость. — Ваше величество… Элис, — поправился он, и это обращение по имени прозвучало для нее как признание. — Мне бесконечно приятно ваше внимание и… доверие. Но я должен спросить, я обязан… чего вы ищете от этих встреч? Она посмотрела на него, удивленная и застигнутая врасплох его прямотой. В свете восходящей луны его лицо казалось серьезным и печальным. — Я… я не знаю, — честно призналась она, опуская взгляд на свои сплетенные пальцы. — Покоя, наверное. Ощущения, что я не одна в этой… клетке. Что есть кто-то, кто видит меня, а не трон. — Я готов дать вам все, что в моих силах, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде читалась не только преданность, но и боль. — Мою поддержку, мое молчание, мою жизнь, если потребуется. Но я не хочу быть игрушкой в ваших руках. Мне не ведома политика, я не искушен в придворных интригах, но если вам угодно использовать меня как ширму, как способ вызвать ревность у кого-то из ваших знатных женихов… или просто как временное утешение от одиночества… прошу вас, скажите мне это прямо. Я предпочту горькую праводу сладкой лжи. Его слова обожгли ее, как раскаленное железо. Они вскрыли ту самую, тщательно скрываемую ею даже от самой себя, неприглядную правду. Она использовала его. Использовала его доброту, его искреннюю, неподдельную симпатию как безопасное убежище, как источник душевного тепла, не думая о том, какие чувства это может зародить в нем самом, и к каким последствиям это может привести для него. Она была эгоисткой. — Вы правы, — тихо сказала она, и ее голос дрогнул, предательски выдавая сдерживаемые эмоции. — Тысячу раз правы, Орвин. Это пора прекратить. Простите меня. Я была слепа и несправедлива к вам. Я думала только о своем комфорте, о своей боли, забыв, что у вас есть своя жизнь, свои чувства. Это непростительно. После его ухода, когда первые птицы начали свои утренние трели, она долго сидела одна в холодной беседке, чувствуя себя подлой, одинокой и потерянной. Доктор Орвин был славным, настоящим человеком. Честным, добрым, сильным духом. Человеком, в обществе которого она чувствовала себя спокойно и защищенно. Человеком, которого она, в иной, простой жизни, могла бы полюбить всем сердцем. Но он не подходил для короны. Он не был политиком, не был прирожденным правителем, не имел ни малейшего желания им становиться. Он был целителем, и его призвание — лечить, а не управлять. И ее отчаянный, циничный план, ее охота за мужем-императором, не оставляла места для таких простых и чистых чувств. Он был бы растоптан этой машиной власти, а она не могла допустить, чтобы из-за нее пострадал еще один хороший человек. И тогда, как назло, в ее памяти снова всплыл образ виконта де Канталя. Его лицо стояло перед глазами с пугающей четкостью. Не гладкая маска придворного, а лик воина, на котором война оставила свой росчерк. Его сдержанность, граничащая с отчужденностью. Его преданность долгу, а не личной славе. Он тоже не подходил. Он не искал власти, он просто служил империи с фанатичным упорством. Но в отличие от доктора, его образ не вызывал в ней чувства вины или жалости. Он вызывал жгучее, неутолимое любопытство и ту самую, иррациональную уверенность, что их судьбы каким-то необъяснимым образом переплетены. Это не было любовью. Это было чем-то иным, более глубоким, тревожным и необъяснимым. И она не могла понять, откуда взялось это навязчивое чувство, и почему тень нового виконта не желала покидать ее мысли, становясь все более навязчивой и значимой.