Bridges

После той поездки жизнь Ромы разделилась на «до» и «после». Каждый день начинался с прилива сил, а каждое сообщение от Антона заставляло сердце биться чаще, будто в первый раз. К этому моменту они встречались уже около двух месяцев, и их связь казалась Роме нерушимой, крепче бетона в его родном дворе. Он знал, что у его возлюбленного — сложный период. Отношения с матерью были натянутыми, как струна, готовая лопнуть. Рома всеми силами пытался быть его тылом: отвлекал глупыми голосовыми, скидывал мемы в три часа ночи, твердил, что всё наладится. Он чувствовал себя его щитом. Но щиты, как оказалось, бессильны против домашних войн. Беда пришла, как всегда, банально: мать Антона увидела их переписку. Увидела его «Я люблю тебя», «Скучаю по твоим рукам», «Ты моё солнце». Для неё это был не роман, а приговор. Решение было скорым и жестоким: домашний арест. Две недели полной изоляции. Для них, живших каждодневным «как ты?» и «увидимся после пар», это была вечность. Весь тот день телефон Антона молчал. Глухо, беспросветно. Рома метался по комнате, чувствуя, как тревога, липкая и холодная, обволакивает его с головы до ног. Он не мог есть — ком стоял в горле. Не мог думать — только одна мысль, острая, как стекло: где он, что с ним? — Дим, вылези, я тебе сырники сделала, — голос матери доносился сквозь дверь, обеспокоенный и мягкий. — Мам, я не голоден. — Что случилось-то? — Да так… Всё. Он провалился в беспокойный полусон ближе к ночи, устав от бесплодного обновления экрана. И вот — резкий, рвущий тишину гудок. Рома вздрогнул и схватил телефон. На экране — заветное «Тоха». — Тоха? Тоша! Где ты пропадал?! В ответ — не связная речь, а тихие, захлёбывающиеся всхлипы, от которых у Ромы похолодело всё внутри. — Тошь? Что стряслось? Говори! — Я не могу… не могу больше здесь. Забери меня. Пожалуйста, забери меня отсюда… Голос Антона был сломанным, на грани истерики. — Успокойся, дыши. Я буду через минут 15. Где ты? — У подъезда… — голос сорвался в шёпот. — Ром… я хочу к тебе. Щелчок. Рома уже не бежал — он летел. Накинул первое, что попалось под руку — старое серое худи — и рванул в ночь. Дома, дороги, спящие витрины мелькали в глазах пятнами. И вдруг — вывеска. «ЦВЕТЫ». Он свернул к ней, едва не споткнувшись. Внутри, под удивлённым взглядом сонной продавщицы, схватил первый попавшийся букет — воздушные синие гипсофилы и белые розы, хрупкие и нежные, как сам Антон. Бежал, прижимая их к груди, боясь помять. Подбежав к знакомому подъезду, он увидел его. Антон сидел на лавке, съёжившись в комок, в тонкой куртке. При виде Ромы он поднял голову. Лицо было заплакано, но глаза загорелись. — Антон.. — Рома! Рома подошёл и, не говоря ни слова, протянул букет. Антон замер, уставившись на цветы, как на что-то неземное. Потом его губы задрожали, и снова по щекам покатились слёзы, но уже другие — от неожиданной, щемящей нежности. — Мне… мне ещё никто не дарил цветов, — прошептал он, сжимая стебли так крепко, будто боялся, что они исчезнут. — Я и не думал, что это так… приятно. Он поднял на Рому взгляд, полный такой беззащитной благодарности, что у того перехватило дыхание. — Ром… я безумно тебя люблю. Спасибо. Рома притянул его к себе в объятие, чувствуя, как то худое тело прижимается к нему, ищет защиты и тепла. — Всё, теперь всё хорошо, — бормотал он ему в волосы. — Ты голодный? — Да… — Антон кивнул, уткнувшись носом в его худи. — Тогда пошли ко мне. --- Мама встретила их в прихожей. Её взгляд скользнул с Ромы на заплаканного Антона, на букет в его руках, и в её глазах мелькнуло понимание. — Привет, Антоша, — мягко сказала она. — Ты как? — Не очень, — честно выдохнул Антон. — Мам, мы ко мне. Если что, поедим сами. — Хорошо. Доброй ночи. Рома сделал шаг, потом обернулся. — Кстати, мам… Можно, Тоша у нас поживёт? Мать на секунду замерла, её взгляд стал оценивающим, но не осуждающим. Она посмотрела на Антона — на его испуганные, полные надежды глаза. — Хорошо, — наконец сказала она. — Пусть остаётся настолько, насколько захочет. Облегчение, тёплой волной накрывшее Антона, было почти физически ощутимо. На кухне они устроили ночной побунт. Вывалили на стол муку, яйца, молоко. Антон, с засученными рукавами, старательно размешивал тесто, а Рома жарил блины, заполняя квартиру сладким, уютным запахом. — Тош, сгущенка или шоколад? — Шоколад, — не раздумывая, ответил Антон. Рома щедро полил горку блинов густым сиропом и наблюдал, как тот ест, с жадностью и детской неаккуратностью. Вскоре рот и подбородок Петрова были измазаны шоколадом. Это было до глупости мило. Рома улыбнулся, взял салфетку и осторожно вытер ему губы. — Ты весь в шоколаде, сладкий. Антон посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах вспыхнул знакомый, смущённо-игривый огонёк. — Ром… я хочу тебя поцеловать. — А что тебе мешает? Он подтянул Антона к себе, усадил к себе на колени. Поцелуй был медленным, сладким от шоколада и горьковатым от слёз. Сердца бились в унисон, отгоняя весь ужас прошедшего дня. Но их уединение прервал лёгкий кашель в дверном проёме. Мама стояла и смотрела на них. Не злая, не агрессивная — просто ошеломлённая. — Ром, Подойди на минуту. Рома аккуратно посадил Антона на диван и вышел в коридор. — Ром… Ты… с Антоном… Это что? — Давай без глупых вопросов, мам. Да. Мы встречаемся. Она вздохнула, потерла виски, перебрала все возможные исходы. С одной стороны, потомство то хотелось, а с другой, она была готова отдать все ради счастья своего сына, даже если ценой стала бы репутация и надуманные ценности. — Я не против… Но спать вы где будете? — У меня. — А… Хорошо. Если что-то нужно будет — позовёте. В её глазах читался шок, но сквозь него пробивалось что-то ещё — попытка понять, принять. И это было главное. Вернувшись на кухню, Рома поймал на себе испытующий взгляд Антона. — Всё нормально. Она приняла. — Что?.. Ничего себе… — Антон выдохнул, и напряжение окончательно покинуло его плечи. --- В комнате Рома достал из шкафа свою самую мягкую, просторную футболку. На Антоне она висела, как платье, подчёркивая его хрупкость. Выдал полотенце. Пока тот был в душе, Рома сгребал в кучу разбросанные вещи, нервно поправлял постель. Когда Антон вернулся, пахнущий его же гелем для душа, что-то внутри Ромы ёкнуло. Они легли. Антон уткнулся в телефон, листая тик-ток, но Рома видел — он не здесь. Его мысли далеко. — Тош, ты спать-то будешь? — А? Спать? — Че с тобой? — Да так… Ничего. Рома притянул его к себе, обнял, поцеловал в макушку, в лоб. — Я люблю тебя. Спокойной ночи. — Ром? — голос Антона прозвучал совсем тихо, почти шёпотом. — М? — Помнишь, в Питере… ты говорил, что переспишь со мной? Рома замер. Желание, острое и внезапное, ударило в низ живота. Он хотел его. Прямо сейчас. Но… — Тоха, я очень хочу. Но у нас даже презервативов нет. Это… может быть опасно. Антон отвернулся к стене. — Понял. Отшиваешь уже во второй раз. А у меня, понимаешь ли, гормоны играют.- В его голосе была не обида, а усталая грусть. Рома перевернул его к себе. — Эй. Слушай сюда. Завтра. Мать как раз в деревню уедет. Всё будет. Обещаю. Антон посмотрел на него, и в его глазах снова мелькнул огонёк — уже не грустный, а заинтересованный. — Хм… Ну, хорошо. Он закинул ногу на Ромино бедро, уютно устроившись, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Рома лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по его жилам разливается странная смесь — дикая нежность, жгучее желание и тихая, всепоглощающая ответственность за этого спящего рядом человека. — Спи, солнышко, — прошептал он в темноту.