Bridges

Утро разлилось по комнате густым мёдом, а они проснулись, сплетясь. Нога Антона бесцеремонно закинута на Ромины бедра — наглый, интимный захват во сне. Пятифанов осторожно, не нарушая царящей в комнате атмосферы, выбрался из-под этого плена и сгонял в ближайшую забегаловку. Вернулся с дымящимся стаканом в картонной подстаканнике и шоколадным кексом, пахнущим чем-то родным, будто из детства. Он поставил завтрак на тумбочку и сел на край кровати, разглядывая спящего. Лучи пробивались сквозь занавеску и подсвечивали ресницы, короткие белые волосы, беспорядочно упавшие на лоб. Рома провел большим пальцем по его скуле. — Тоха. Подъем, принцесса. Антон сморщился, а потом открыл глаза. И сразу — улыбка. Не сонная, а самая что ни на есть настоящая, солнечная и только для него. До отъезда оставались часы, и они решили провести их наедине, без лишних глаз. Телевизор бубнил фоном, пока они валялись в постели. Потом — выход в город, уже не как туристы, а как свои. Рома шёл, держа его за мизинец в кармане своей куртки, и чувствовал, как внутри всё поёт. Он воровал взгляды на профиль Антона, на выражение милого лица, когда тот смеялся, на бирюзовые отливы в его глазах. Это всё теперь моё, — дико и гордо стучала мысль где-то под рёбрами. И я могу... Он гнал пошлые картинки, но они накатывали снова, сладкой и тревожной волной. 14:30. Автовокзал пахло бензином и тоской. Автобус, серый и усталый, подполз к перрону. Антон — нет, уже Тоша, его Тоша — вцепился ему в руку и потащил в салон, к последнему ряду, к заветному месту у окна. Захватил территорию. Рома забросил рюкзаки на полку, и они уселись, прижавшись плечами. Питер медленно отдалялся за стеклом. Антон смотрел на уходящий город, а Рома — на него. Когда за окном пошли первые поля, Антон повернул голову, и его взгляд нашёл Ромины глаза. 20:45. Антон протянул ему один наушник. «Harness Your Hopes». За окном горел закат, багровый и невероятно красивый , а мимо плыли бесконечные поля, усыпанные подсолнухами. Они все были повёрнуты к уходящему солнцу. Рома посмотрел на Антона, на его светлые волосы, ловящие последние лучи, и понял: он тоже подсолнух. Его личный, упрямый, поворачивающийся только к его свету. Тоша вздохнул и оперся лбом ему в плечо. — Ром. — А? — В кино сходим, как вернёмся? — Обязательно, — Рома обнял его за плечи, притянул ближе и поцеловал в висок. — Куда захочешь. Потом он развернул его лицо к себе и нашёл губы. Антон ответил сразу, жарко, закинув руки ему за шею. Рома уткнулся носом в его волосы, в этот дурацкий, идеальный запах сигарет, ванильного шампуня и чего-то ещё, чистого и только его. Ему так идёт этот аромат. Идёт всё. Целоваться с ним было не привыкать, а будто заново учиться дышать. Всего неделя назад между ними лежала пропасть в полметра и тонны невысказанного. А сейчас его лучший друг, его хулиган с ангельскими глазами, жадно ловит его губы, и каждый раз от этого сводит живот и темнеет в глазах. Он наверняка тренировался на помидорах. Или просто был создан для этого. — Опа, смотрите, едут как-то два гея в автобусе, — донёсся из прохода ехидный, нарочито громкий голос Кати. В нем не было никакой гомофобии, лишь радость за давних друзей, как обычно прикрытая под стервозным образом. Поцелуй оборвался. Они отстранились, не опуская глаз друг с друга. Потом просто прижались друг к другу и уставились в окно, где ночь уже заливала поля, а на небе одна за другой зажигались звезды. Пили тёплый «Липтон» из одной бутылки. — Тошь, а ты любишь звёзды? — тихо спросил Рома. — Люблю, — Антон прижался к нему сильнее. — Те, что над Питером, были другие. А эти… наши. — Я до сих пор не могу поверить, что это всё… Что ты… что мы… Ответом стало движение — Антон вдруг перебрался к нему на колени, по-кошачьи устроившись, и обвил его руками. — Ром, — он прошептал это прямо в губы, так, что стало щекотно. — Я так, блять, счастлив. И снова поцелуй. Медленный, глубокий, без времени. В нём была вся та грусть, что ждёт у порога, и вся ярость надежды, что они успеют схватить своё. Рома держал его за тонкую талию и клялся сам себе в душе: сделаю всё. Всё на свете, чтобы это счастье никогда не кончалось. Звёзды множились за стеклом. Веки Антона становились тяжелее, дыхание — ровнее. Он засыпал, доверчиво и полностью отдав свой вес. Рома прижал губы к его макушке, к этой белой, мягкой щетинке. — Спи, солнце. Я тут. *** В четыре утра автобус выдохнул их на пустынный перрон родного города. Воздух пах уже не Невою, а пылью и сонной сыростью. Рома, осторожно, как хрусталь, собрал разбросанные вещи Антона и погладил его по щеке. — Приехали. Тот открыл глаза — мутные. И снова улыбнулся. Рома сжал сердце: как он умудряется быть таким хрупким и сильным одновременно? Родители разобрали почти всех. Его мама предупреждала, что не сможет, а вот про родителей Антона — тишина. Тоша молча смотрел на опустевшую площадку. — Я тебя провожу, — просто сказал Рома. — А ты потом… один? — Я большой, справлюсь. Да и не один уже вроде как, — он, прыснув, грубо ткнул его плечом. Они надели наушники и шли в одном ритме, проходя через спящий родной город. Руки сплетены так крепко, что пальцы немели. Его подъезд встретил их темнотой и привычным запахом. Антон остановился, будто упершись в невидимую стену. Потом резко обернулся и вцепился в Рому, прижался лбом к его ключице. — Всё, — прошептал он. — мне пора.. Рома взял его за подбородок, заставил поднять голову. В тусклом свете фонаря по щекам Антона текли серебряные дорожки. Не рыдания, а тихие, отчаянные слезы. — Тошка… — голос Ромы сорвался. — Не хочу туда. Не отпускай. — Никуда я не отпускаю. Слышишь? Никуда. Это просто пауза. Скоро будешь жить у меня. Клянусь. Он стер слёзы большими пальцами, грубо, почти нежно, и поцеловал. Не для страсти, а как печать. Обещание. Антон всхлипнул в его губы и прижался ещё сильнее, будто пытаясь впитать его в себя. — Иди. А то замерзнешь тут, — тихо сказал Рома, отрывая его от себя. Тот кивнул, не в силах вымолвить слова, и потянул ручку двери. Шагнул в чёрный провал подъезда. Остановился. Обернулся. В последний раз поймал его взгляд — полный такого же страха и такой же надежды. И растворился в темноте. Рома стоял ещё минут пять, пока холод не начал пробирать до костей. Дорога домой прошла в тумане. В голове не было мыслей, только кадры: его улыбка на подушке, звёзды в окне автобуса, слёзы на щеках в свете фонаря. Он ввалился в свою комнату, пахнущую пылью и одиночеством, которое теперь было неполным. Скинул куртку, упал на кровать лицом в подушку. И заснул с одной, жгучей мыслью: он мой. И этот мир наш.