Сезон оттепели

В школе предновогодняя лихорадка достигла апогея. В актовом зале пахло хвоей, мандаринами и волнением. Сегодня, 28 декабря, должен был пройти традиционный новогодний огонёк для старшеклассников — последний в этом году общий праздник перед каникулами. Зал украшали всей школой, и в числе прочих были задействованы Катя и Полина — их бумажное кружево, созданное для холла, теперь красовалось и на сцене, вызывая одобрительные взгляды. Они не были вместе, но и не избегали друг друга. Смирнова, как всегда, находилась в центре внимания своей немного поредевшей «свиты», но её взгляд теперь часто скользил по залу в поисках одной фигуры. Полина сидела рядом с Ромой, Антоном и Бяшей у стола в углу, будто прикрытая их спокойным, молчаливым присутствием. Она выглядела напряжённой, её пальцы нервно перебирали край скатерти — на неё снова смотрели слишком многие, а огонёк предполагал выступления от классов. Вечер начался с конкурсов и кричалок. Катя участвовала во всём с привычной бравадой, но внутри её грызла странная тревога за ту, кто сидела в углу. Когда ведущий объявил конкурс «Новогодняя мелодия» и предложил желающим сыграть что-то на скрипке или другом музыкальном инструменте, или вовсе спеть, в зале наступила неловкая пауза. И тут из угла раздался спокойный, немного шепелявый голос: — Полина сыграет. Все обернулись. Это сказал Бяша. Он смотрел прямо на ведущего, его лицо было невозмутимым. Рома рядом с ним утвердительно кивнул. Антон быстро что-то забормотал про статистику успешности музыкальных номеров. Полина побледнела, как полотно. Она смотрела на Бяшу с немым ужасом и предательством. Но он лишь повторил, обращаясь уже к ней, тихо и твёрдо: — Сыграй. То, что для нас. Для нашей компании. Не для них. — Он кивнул в сторону зала. Его слова, странным образом, подействовали как разрешение. Не выступать. Сыграть. Для своих. Полина медленно поднялась. Шёпот прокатился по залу. Она подошла к стулу, где лежал её футляр, бережно достала скрипку и смычок. Она искала глазами в толпе — и встретилась взглядом с Катей. Та стояла недалеко от сцены, отойдя от своих подруг. И в её глазах не было ожидания провала, не было насмешки. Было что-то другое. Что-то вроде... молчаливой поддержки. «Давай», — беззвучно сказали её губы. Полина глубоко вдохнула, прижала инструмент к подбородку, коснулась смычком струн и начала играть. Это была тихая, меланхоличная, невероятно красивая мелодия. Что-то из современных саундтреков, но пропущенное через призму её восприятия. Звук скрипки был похож на снег за окном — чистый, пронзительный, немного грустный, но полный скрытой надежды. Она играла не для зала. Она играла для друзей, сидевших в углу зала. И для одной пары зелёных глаз у сцены. В зале постепенно стихли даже шёпоты. Все слушали. Когда последняя нота растаяла в тишине, на секунду возникла пауза, а потом раздались искренние, негромкие аплодисменты. Это был не оглушительный успех, но самое главное — это было не провалом. Это было принятием. Омега быстро опустила смычок, кивнула и почти побежала обратно к своему столу, чтобы убрать инструмент. Её щёки горели, но в глазах уже не было паники. Было облегчение. После этого вечер как будто перешёл на новые рельсы. Начались танцы. Катя, к удивлению собственной свиты, отказалась от приглашения пары своих знакомых. Она стояла у колонны и смотрела, как Полина, Рома, Антон и Бяша что-то оживлённо обсуждают. Бяша что-то показывал руками, изображая, видимо, рассказывая истории или анекдоты, а Полина улыбалась — настоящей, лёгкой улыбкой. И тут случилось то, что Катя позже назвала бы «приступом новогоднего безумия». Под звуки медленной, лирической композиции она пересекла зал и остановилась перед их компанией. Все четверо замолчали, смотря на неё. — Морозова, — сказала Катя, и её голос прозвучал чуть хрипло, совсем не типично для неё. — Пойдём. — Куда? — растерянно спросила Полина. — Просто пойдём. Воздуха не хватает. Рома переглянулся с Бяшей. Тот едва заметно кивнул, будто давая разрешение на какую-то сложную операцию. Полина, всё ещё находясь под влиянием своего маленького триумфа, нерешительно встала и последовала за главной сплетницей. Они вышли в пустой, слабо освещённый коридор. Звуки музыки приглушились. Здесь пахло старым деревом, краской и зимней стужей, пробивающейся сквозь щели в рамах. — Что случилось? — спросила омега, останавливаясь. — Ничего, — Катя обернулась к ней. — Просто… ты хорошо сыграла. — Спасибо. — И… украшения, которые мы сделали благодаря твоей идее, на сцене хорошо смотрятся. Они стояли в полуметре друг от друга. Напряжение, которое раньше было острым и враждебным, теперь сменилось другим — тёплым, тревожным, полным невысказанных вопросов. — Катя, зачем мы здесь? — наконец прошептала Полина. — Не знаю, — честно ответила Катя. И, сделав шаг вперёд, добавила: — Наверное, чтобы вот это сделать. Она чуть наклонилась и поцеловала её. Легко, неуверенно, почти не касаясь. Это был не страстный порыв. Это была проверка. Вопрос, заданный губами. Скрипачка замерла, её глаза широко распахнулись от шока. Но она не оттолкнула. Не убежала. Через секунду её веки дрогнули и опустились, а её собственные губы, холодные и мягкие, ответили — сначала робко, затем чуть увереннее. Этот поцелуй в пустом новогоднем коридоре длился несколько секунд. В нём не было страсти декабрьской ночи. В нём была скорее весенняя капель — нежная, хрупкая, знаменующая начало таяния. Они разошлись одновременно, словно по команде. Полина прикрыла губы пальцами, её глаза сияли в полумраке. — Я… мне надо обратно, — выдохнула она. — Да, — Катя кивнула, чувствуя, как бешено колотится её сердце. — Иди. Полина повернулась и почти побежала к двери в зал. На пороге она обернулась, бросив на Катю последний, полный смятения и чего-то светлого взгляд, и исчезла внутри. Смирнова осталась одна в коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. За ним кружился снег. Внутри неё кружился целый мир. Она только что пересекла последнюю, самую главную границу. И отступать было уже некуда. Их новогодний антракт закончился. Теперь начиналось главное действие. Страшное, непредсказуемое и невероятно желанное.