Сезон оттепели

Три недели, которые растянулись в бесконечную череду одинаковых, вымеренных, безрадостных будней. Для Кати они превратились в изощрённое упражнение на выдержку. Её жизнь уменьшилась до четырёх точек: дом, школа, дорога между ними, редкие, под строгим контролем, выходы в магазин. Мать, Лилия Павловна, выстроила оборону с методичностью полководца. Каждое утро начиналось с одного и того же. Мать лично вручала ей таблетку блокатора и стакан воды, стоя рядом, пока младшая Смирнова не проглотит. Её взгляд был немым вопросом: «А не выплюнула ли?». По утрам в школу Катю провожали до выхода из подъезда. Нельзя было уходить раньше, чтобы «случайно» не встретиться с кем-то по дороге. После уроков — строго домой. Все звонки с незнакомых номеров мать брала сама. Все сообщения в социальных сетях, по её мнению, могли быть от Полины, поэтому «во избежание соблазна» Катя «добровольно» (под тихим, но неумолимым давлением) удалила аккаунты. В школе они с Полиной стали призраками друг для друга. Катя, получившая от матери строгий наказ «сосредоточиться на учёбе», сидела на первых партах, пересадили Полину за другую парту, входила и выходила из класса строго по звонку, избегая общих коридоров во время перемен. Полина же, чувствуя эту невидимую стену, сначала пыталась поймать её взгляд, передать записку, но каждый раз натыкалась на холодный, отстранённый взгляд Кати, который словно говорил: «Не здесь. Не сейчас». И за этим взглядом Полина видела такую глубину тоски и изнеможения, что сердце сжималось от боли. Мальчики — Рома, Антон и даже обычно беспечный Бяша — всё видели. Они видели, как Смирнова, всегда собранная и чуть ироничная, теперь ходила с опущенными плечами, тенью скользя по школьным коридорам. Видели, как Полина замирала, глядя ей вслед, и как её пальцы бессознательно сжимались в кулаки от беспомощности. — Это всё её мать, — мрачно констатировал Антон на одной из своих кухонных «планёрок», куда теперь приходила и Полина, бледная и замкнутая. — Лилия Павловна взяла её в железные тиски. Видите, как она Катю из школы забирает? На машине подъезжает, будто к посольству. Обычно они толком даже машиной не пользовались. — А Катя… она же сломается, — тихо сказала Полина, глядя в чашку с остывшим чаем. — Она не создана для такого давления. Её сущность… она сопротивляется. Я чувствую это, даже через стены школы чувствую. Но она заперла всё внутри. Это хуже всего. Рома молча кивал, его обычно спокойное лицо было хмурым. — Нужно что-то делать. Но лезть напролом — только ещё хуже сделаем. Её мамка может Катю в другую школу перевести, в другой город отправить к отцу в город вообще. Надо… выждать. Дать Кате понять, что мы всё равно будем рядом. Они пытались. Антон как староста класса подходил к Кате с вопросами по учёбе, вкладывая в глаза немую поддержку: «Держись». Рома как-то «случайно» столкнулся с ней в столовой и сунул в руку свёрток с домашним печеньем от Оли. Бяша, самый неуклюжий в вопросах такта, просто громко, так чтобы она точно услышала, обсуждал с кем-то планы на субботу поехать на дачу «всем составом». Катя принимала печенье, кивала Антону, слышала Бяшу — и ничего не отвечала. Только её взгляд на секунду становился живым, благодарным, прежде чем снова потухнуть под маской отрешённости. Но больше всех страдала, конечно, Полина. Её природа, настроенная на свою альфу, испытывала настоящую ломку. Она ловила слабые, искажённые блокаторами отголоски Катиного фона в школе — не запах, а скорее вибрацию, чувство пустоты там, где должно быть тепло. По ночам она плохо спала, ворочаясь и прислушиваясь к тишине телефона, который больше не звонил и не вибрировал от её сообщений. Её собственный фон стал беспокойным, несфокусированным, ослабленным. — Она изолирует её не только от тебя, но и от себя самой, — как-то вечером сказала Полина Антону и Роме. Они сидели втроём, и скрипачка смотрела в окно на тающий мартовский снег. — Блокаторы в таких дозах, постоянный контроль… это стирание личности. Катя перестаёт чувствовать не только меня, но и свою собственную сущность. Это жестоко. Несправедливо. Антон тяжко вздохнул. — Знаю. Вижу. Она как робот. Но что мы можем? Вломиться к ним домой? Вызвать полицию? У Лилии Павловны всё по закону: заботится о несовершеннолетней дочери, обеспечивает учёбу, ограждает от «сомнительных связей». Она в своей правоте уверена железно. — Железо можно растопить, — негромко сказал Рома. — Но нужен правильный жар. И момент. И этот момент наступил в начале марта. Зима сдавала позиции. С крыш звонко капало, снег на улицах стал серым, а воздух пах сырой землёй и надеждой. У Смирновой в четверг было дополнительное занятие по химии, которое заканчивалось на час позже обычного. Лилия Павловна, как обычно, должна была подъехать за ней к школе. План родился спонтанно, за пару дней, в кухне у Антона. Его предложила, к всеобщему удивлению, сама Полина. Голос у неё был решительным, а глаза горели тем самым огнём, который обычно виднелся только когда она играла на скрипке что-то страстное и безнадёжное. — Мне нужно с ней поговорить. Лично. Хотя бы пять минут. Если я не услышу её голос, не увижу её глаз без этой… стены… я сойду с ума. И она сойдёт. — Её мать не отстанет ни на шаг, — возразил Пятифан. — Значит, её нужно отвлечь, — сказал Антон. Идея оформилась быстро. Они знали, что Лилия Павловна, несмотря на всю свою строгость, была педантом и ответственным гражданином. И у неё был новый, дорогой автомобиль, который она боготворила. — Бяша, — обратился Антон к буряту, — у тебя же отец работает в автосервисе рядом со школой? — Ага, — кивнул Бяша, в глазах у него загорелся азарт. — И инструменты я могу...занимать. — Ничего ломать не будем, — поспешил добавить Рома. — Просто… создадим ситуацию, требующую её внимания. На пять-десять минут. План был прост и дерзок. В день «Х» Бяша, прикинувшись рассеянным велосипедистом, должен был «случайно» задеть боковым зеркалом машину Лилии Павловны, когда та будет припаркована у школы. Не разбить, а слегка задеть, чтобы зеркало сложилось. Затем, с покаянным видом, вступал в действие Антон — как ответственный староста и, якобы, знакомый этого «несчастного велосипедиста». Он должен был предложить помощь, настоять на том, чтобы осмотреть повреждения, возможно, вызвать «отца из сервиса» (заранее предупреждённого Бяшиного отца), словом — завязать диалог и отвлечь внимание. Рома в это время должен был следить за происходящим издали, на случай если что-то пойдёт не так. А Полина… Полина в это время должна была найти Катю. *** Четверг выдался серым и слякотным. Бывшая сплетница вышла из школы, ощущая привычную тяжесть в груди. Занятие прошло в тумане — формулы плавали перед глазами, не складываясь в смысл. Она думала об одном: сейчас подъедет мама, они сядут в машину, поедут домой в тишине. Ещё один день в клетке. Она увидела знакомую машину, припаркованную чуть в стороне от главного входа. Мать, как всегда, сидела за рулём, поглядывая на часы. Смирнова вздохнула и направилась к ней. И тут произошло то, чего она никак не ожидала. Со стороны выскочил парень на старом горном велосипеде (Бяша в капюшоне и огромных наушниках, изображающих полную погружённость в музыку). Он лихо вильнул, «не заметив» выступающее зеркало, и слегка задел его плечом. Раздался негромкий, но отчётливый щелчок — зеркало сложилось. Велосипедист «спохватился», затормозил, снял наушники с круглыми от ужаса глазами. Из машины вышла Лилия Павловна. Лицо её было грозным. Она подошла к зеркалу, попыталась вернуть его в исходное положение — оно поддавалось с некоторым сопротивлением (Бяша постарался). В этот момент, как по сигналу, подошёл Антон. — Лилия Павловна? Всё в порядке? О, Игорь, ну ты даёшь! — он бросил «упрекающий» взгляд на Бяшу. — Извините, это мой одноклассник, вечно в своих мыслях… Повредили что-нибудь? Начался оживлённый разговор. Лилия Павловна, с одной стороны, была раздражена, с другой — не могла игнорировать вежливого и обеспокоенного Антона, которого знала как примерного ученика. Она наклонилась, рассматривая место «удара», Антон что-то объяснял, жестикулируя в сторону школы. Бяша лепетал извинения. Катя замерла в недоумении в двух шагах от машины. Внезапно чья-то рука мягко, но настойчиво взяла её за локоть и потянула в сторону, за угол школьного крыла. Она обернулась — и мир перевернулся. Полина. Она стояла здесь, в узком проходе между школой и спортивным залом, где их не было видно с улицы. На ней была лёгкая весенняя куртка, волосы разметались по ветру, а лицо… Лицо было бледным, с синяками под глазами, но глаза горели. Горели так ярко, что Катя не могла оторваться от них. — Катя, — выдохнула Морозова, и её голос, такой родной, такой желанный и такой долго не слышанный, пронзил альфу насквозь. Она не могла говорить. Она могла только смотреть, как будто пытаясь напиться этим видом после долгой жажды. — У нас есть всего несколько минут, — быстро заговорила Полина, не отпуская её руки. Её пальцы были холодными, но крепкими. — Слушай меня. Я знаю. Я всё знаю. И я здесь. Я никуда не делась. — Поль… — наконец выдавила из себя Катя. Это было хрипом, поломанным звуком. — Мама… она… — Я знаю про маму, — Полина перебила её, и в её голосе не было упрёка, только понимание и та самая, стальная нежность. — Но слушай. Это ненадолго. Ты слышишь? Ненадолго. Ты скоро станешь совершеннолетней. Ещё немного, всего несколько недель. Мы переживём это. Но ты не должна ломаться. Ты не должна позволять ей стереть тебя. — Я пытаюсь, — прошептала Катя, и её голос задрожал. Внутри всё дрожало. Стена, которую она так тщательно выстраивала три недели, дала трещину и рухнула под весом этого взгляда, этого голоса. — Но так тяжело, Поль. Она везде. Она контролирует каждый мой вздох. Блокаторы… я почти себя не чувствую. Только пустоту. Слёзы, которые она не позволяла себе все эти дни, наконец хлынули. Они текли по её щекам, оставляя солёные следы. Полина не стала их вытирать. Она притянула Катю к себе и крепко обняла. Это было не мягкое, утешающее объятие омеги. Это было объятие равной. Сильное, держащее, дающее опору. — Я чувствую тебя, — прошептала Полина ей в ухо. — Даже через эти таблетки и расстояние. Моя часть тебя чувствует. Ты всё ещё моя. Только моя. И ничьи запреты, ничьи стены этого не изменят. Запомни это. Держись за это. Как я держусь. Катя вжалась в неё лицом, вдыхая знакомый, сладкий, мучительный запах. Он был слабее, приглушённый её собственными блокаторами, но он был. Он был здесь. — Она может увезти меня, — выдохнула Катя, голос её был приглушён тканью куртки Полины. — Говорила об отце в другом городе. О воскресных курсах с проживанием… — Тогда мы найдём способ, — без тени сомнения сказала Полина. Она отстранилась, взяла Катю за лицо, заставила смотреть себе в глаза. — Случайные встречи в городе, если тебя будут отпускать. Через друзей. Через Антона, Рому. Мы не потеряем связь. Никогда. Ты поняла меня? Никогда. Но когда тебе стукнет восемнадцать лет, то больше не должно быть запретов, дальше это ограничение твоих прав, помни об этом. Катя кивнула, с трудом глотая ком в горле. Она верила. В этот миг, глядя в эти твёрдые, любящие глаза, она верила во всё. — Как ты? — спросила она, внезапно осознав свою эгоистичность. — Ты же… тебе же тоже плохо. Улыбка, появившаяся на лице скрипачки, была немного грустной, но тёплой. — Скучаю. Безумно. Но я не одна. Ромка, Антон и Бяша со мной, — она кивнула в сторону, откуда доносились голоса Антона и Лилии Павловны. — Они держат меня на плаву. А Оля каждый день рисует тебе новые картинки. У нас уже целая папка. Катя рассмеялась сквозь слёзы. Звук получился странным, сдавленным, но это был смех. Первый за эти мучительные недели. — Я люблю тебя, — сказала она просто. И эти слова, сказанные вслух, не в телефон, а глядя в глаза, имели вкус свободы. — И я тебя, — ответила Полина, и её глаза снова заблестели. — Больше всего на свете. А теперь слушай последнюю инструкцию на сегодня: держись. День за днём. Урок за уроком. Помни, что каждое утро, когда ты просыпаешься, я просыпаюсь с мыслью о тебе. И каждую ночь засыпаю с твоим именем. Ты не одна. Ни на секунду. Из-за угла послышался голос Ромы, нарочито громкий: — Антон, Лилия Павловна, кажется, всё уладили? Зеркало вроде работает! Сигнал. Время вышло. Полина быстро, почти стремительно, прижалась губами к Катиной щеке, к самой той точке, где текли слёзы. — До скорого, Катюш. Обещай, что продержишься. — Обещаю, — сказала Катя. Полина отпустила её, сделала шаг назад, и её лицо снова стало серьёзным, сосредоточенным. — Иди. Не оборачивайся. Катя кивнула, развернулась и вышла из укрытия. Сердце её колотилось как бешеное, щёки горели, а внутри, вместо ледяной пустоты, теперь горел маленький, но упрямый огонёк. Огонёк её воли. Их любви. Она подошла к машине. Мать, всё ещё слегка раздражённая, но уже успокоившаяся, кивнула Антону на прощание и села за руль. — Поехали. Этот неловкий мальчик… надеюсь, он будет смотреть куда едет. — Да, мам, — автоматически ответила Катя, пристёгиваясь. Она смотрела в боковое окно, но не видела серых стен. Она видела отражение своего лица — заплаканное, но с подбородком, поднятым чуть выше, чем обычно. Пока они ехали, Лилия Павловна что-то говорила о невнимательности современной молодёжи, о важности концентрации. Катя почти не слушала. Она чувствовала на щеке влажное пятно от поцелуя Полины. И сжимала в кармане кулак, в котором лежал маленький, свёрнутый в трубочку клочок бумаги. Она не видела, как Полина его туда сунула в последний момент. Дома, запершись в ванной под предлогом умыться, она развернула его. Всего три слова, выведенные знакомым почерком: «Я тебя жду». Катя прижала записку ко лбу, закрыв глаза. Боль, страх, давление — никуда не делись. Но теперь у неё было оружие. Не для бунта, а для выживания. Терпения. У неё была любовь, ждущая её. И друзья, готовые на всё. Она спрятала записку в самое надёжное место — в старую, детскую книгу сказок, которую мать уже лет десять не открывала. Выйдя из ванной, она встретила взгляд матери. Лилия Павловна смотрела на неё оценивающе, будто пытаясь найти следы чего-то запретного. — Ты что-то притихла. — Устала с химии, — равнодушно ответила Катя. — И голова болит. — Сходи, отдохни. Через полчаса будем ужинать. Катя кивнула и прошла в свою комнату. Она села за стол, прямо под рисунком Оли. «Наша команда. Навсегда». «Навсегда», — мысленно повторила она, глядя на три снеговика. И впервые за долгие недели её губы сами собой растянулись в едва заметную, но настоящую улыбку. Битва не была выиграна. Она даже не была в разгаре. Но первая, самая страшная атака одиночества была отбита. Теперь она знала — её осада не безнадёжна. У неё есть сообщники за стенами. И любовь, которая, как весенняя трава, пробьётся даже сквозь асфальт. Она достала учебник. Нужно было делать уроки. Нужно было соответствовать ожиданиям. Но теперь это было не просто послушание. Это была её тактика. Её маскировка. И за ней скрывался не сломленный пленник, а солдат, знающий, ради чего он терпит.