Сезон оттепели

Воскресный день в доме Антона тёк подобно густому мёду — сладко, медленно, оставляя на всём ощущение золотистой тягучести. Катя проснулась первой. Когда она открыла глаза, солнце уже стояло высоко, вырисовывая на полу удлинённые прямоугольники света, в которых кружились пылинки. Она лежала на боку, прижавшись спиной к дивану, а перед ней, уткнувшись лбом ей в грудь, спала Полина. Дыхание омеги было глубоким и ровным, одна её рука бессознательно сжимала Катину футболку, как ребёнок, держащийся за краешек одеяла. Это не было цепкой хваткой — это было доверием. Полным, безоговорочным доверием спящего существа, знающего, что его охраняют. Смирнова не шевелилась, боясь разрушить этот хрупкий мирок. Она слушала тихое, почти неслышное «урчание», исходящее от Полины — низкую вибрацию глубокого удовлетворения, которую она могла издать только в состоянии абсолютного покоя и безопасности. Этот звук действовал на её сущность сильнее любого успокоительного. Всё внутри замирало, выравнивалось, настраивалось на частоту этого покоя. Она смотрела на лицо Полины. Расслабленное, без привычной лёгкой озабоченности в уголках губ, оно казалось удивительно юным. Длинные ресницы отбрасывали веером тени на бледную кожу щёк. Катя мысленно провела линию от виска к подбородку, запоминая каждую деталь. Этот момент был её сокровищем — тихим, тёплым, пахнущим лавандой и сном. Завтрак, который доносился с кухни вместе со сдержанным перезвоном посуды и приглушёнными голосами Ромы и Антона, был частью этого мира. И Оля, свернувшаяся калачиком на диване с пледом до самого подбородка. Мир. Настоящий, цельный, принадлежащий им. Но под этим покоем, в самой глубине грудной клетки, зияла чёрная дыра — холодная, сосущая пустота предчувствия. Сегодня вечером она переступит порог собственного дома. И этот порог отделял один мир от другого так же неумолимо, как берега той реки, через которую ей предстояло перейти. Она осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободилась из объятий Полины, подложив ей под щёку свою подушку. Омега потянулась, губы её шевельнулись, но не разомкнулись для пробуждения. Катя накинула на неё сползшее одеяло и босиком, ступая по тёплому полу, прошла на кухню. — А, доброе утро, — встретил её Рома, разливая по высоким кружкам душистый кофе с корицей. — Мы не хотели особо шуметь, а то итак все подустали. — Почти, — хрипловато ответила бывшая сплетница, опускаясь на табурет и с благодарностью принимая горячую кружку. Пар щекотал лицо. — Спасибо. За всё. — Да ладно, — отозвался Антон, доставая из холодильника масло и сыр. — Мы всегда рады тебе. Здесь всегда твоё место. Даже если придёт время, и ты станешь важным министром или ещё кем, табурет этот будет ждать. «Рады тебе». От этих простых слов внутри что-то ёкнуло, потеплело. Катя прикрыла веки, вдыхая аромат кофе, смешанный с запахом корицы . Это был запах принятия. Без условий, без оговорок. — Значит, сегодня пойдёшь домой? — спросил Рома, прислонившись к столешнице. Его взгляд был серьёзен, без обычной иронии. Катя кивнула, не открывая глаз. — Да. Оттягивать — только хуже. — Она… — Антон замялся, перекладывая сыр на тарелку. — Она же почувствует. Запах. Скрыть не получится. — Я и не собираюсь скрывать, — Смирнова открыла глаза. В них отразилось пламя от конфорки газовой плиты. — Я скажу правду. Рома и Антон переглянулись. Молчаливый разговор длился секунду. — Нужна будет помощь — кричи, — сказал Пятифан. — Неважно, во сколько. Примчимся. — С милицией? — попыталась пошутить Катя, но шутка не получилась такой удачной. — Со всем, что понадобится, — твёрдо ответил Антон. — Ты не одна, стоит помнить об этом. Катя сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели. Эти двое. Эти чудаки. Её друзья. Они стояли за её спиной, как стена. И эта стена была крепче любой семейной традиции. Раньше бы девушка не могла подумать, что они станут нё друзьями. Полина появилась на пороге кухни через двадцать минут. Она была похожа на сонное, но очень красивое приведение — волосы всклокочены, глаза полузакрыты, на щеке остался красный след от складок на подушке. Её взгляд, мутный от сна, нашёл Катю, и лицо её озарилось такой тёплой, лучистой улыбкой, что у Смирновой на мгновение перехватило дыхание. Полина, не говоря ни слова, подошла сзади, обвила её руками за талию и прижалась щекой к плечу. — Утро, — прошептала она, оставляя на щеке альфы поцелуй. — Утро, Поль, — Катя накрыла её руки своими, ощущая тонкие, скрипичные пальцы. — Хорошо спала? — Лучше не бывает, — Полина выдохнула, и всё её тело обмякло, доверчиво прильнув к спине альфы. Они сидели так, не шевелясь, пока Антон колдовал над сковородой, а Рома нарезал хлеб. Тишина была тёплой, наполненной пониманием, которое не нуждалось в словах. День тянулся, ленивый и безмятежный, но над ним висела незримая тень. Смирнова чувствовала, как Полина стала ещё более внимательной, ещё более чуткой. Она незаметно подкладывала Кате самые вкусные кусочки, чаще касалась её руки, дольше задерживала взгляд. Это была не тревога, а скорее — накопление запаса силы, которую она беззвучно передавала своей альфе. Каждая её улыбка, каждый взгляд словно говорили: «Я здесь. Мы справимся». Оля, с её детской восприимчивостью, тоже уловила настроение. Она не носилась по дому, как обычно, а тихо возилась с красками за столом, украдкой поглядывая на Катю. К обеду она подошла, зажав в руках лист бумаги. — Я нарисовала, — застенчиво сказала она, протягивая рисунок. Девушка взяла его. На листе были изображены три снеговика — большой, средний и маленький. У большого были угольки-глаза, смотревшие строго, но добро, у среднего — нежные линии и улыбка, у маленького — восторженно поднятые ручки-ветки. Над ними светило солнце с лучами-завитушками, а внизу было выведено старательным почерком: «Наша команда. Навсегда». — Это мы, — пояснила Оля, указывая пальцем. — Ты большая. Полина — эта. А я — маленькая. Катя смотрела на рисунок, и в горле у неё встал ком. Эта детская простота, эта прямая вера в «навсегда» пронзила её сильнее любых взрослых рассуждений. — Это самый лучший подарок, Оль, — сказала она, и голос её слегка дрогнул. — Я повешу его на самом видном месте. — Правда? — глаза девочки засияли. — Тогда я нарисую ещё! Чтобы у тебя дома была своя галерея! — Буду ждать каждую новую картину, — пообещала Катя, и это была не пустая любезность. Этот рисунок был маяком. Напоминанием о том, ради чего стоит бороться. Перед самым её уходом скрипачка упаковала небольшой ланч-бокс — аккуратно, с любовью. — Чтобы перекусила, если не дадут, — сказала она, протягивая пакет. В пакете были не просто бутерброды. Они были сложены особым образом, с добавлением листиков салата и ломтиков помидора, которые Катя любила. Яблоко было вымыто и натёрто до блеска. И шоколадный батончик. — Ты как будто отправляешь меня в экспедицию на Северный полюс, — попыталась улыбнуться Катя, принимая пакет. — Для моего сердца так и есть, — тихо призналась Полина. Её пальцы на мгновение сцепились с Катиными. — Потому что там, куда ты идёшь, я пока не могу ступить. Но я буду ждать у твоего берега. Этот образ — ожидания на берегу — поразил Катю своей точностью. Да, между ними была река. И мост. Но берега всё ещё были частью одной земли. Смысл тут был буквальным и переносным, но чертовски ясным. Провожали её всей компанией до калитки. Вечереть начинало быстро, окрашивая снег в синевато-лиловые тона. Фонари ещё не зажглись, и мир казался застывшим в переходном состоянии между днём и ночью. Альфа стояла, ощущая под ногами утоптанный снег, и смотрела на лица, ставшие за пару месяцев роднее семьию Рома, Антон и Бяша — её гордые защитники. Оля — её неожиданное, хрупкое напоминание о простоте и уюте. И Полина. Её якорь и её парус одновременно. — Дойдёшь — напишешь, — сказала Полина. Не «позвонишь», а именно «напишешь». Словно текст, напечатанный на экране, будет более прочным свидетельством. — Обязательно, — пообещала Катя. Объятия были краткими, но ёмкими. Рома похлопал её по плечу, Антон крепко сжал её руку в своей. Оля в последний момент вцепилась в её куртку и прошептала: «Ты вернёшься, да?». Катя наклонилась и, глядя ей прямо в глаза, ответила: «Вернусь». И Полина… Их объятие было долгим, словно Смирнова и вправду отправлялась на другой край света. Катя вжалась лицом в шею омеги, в тот тёплый участок под мочкой уха, где пульсировала жизнь и откуда исходил тот самый, ни с чем не сравнимый запах — лаванда, хлеб и миндаль. Она впитала его, как растение впитывает воду перед долгой засухой. — Я люблю тебя, — выдохнула она прямо в кожу, так тихо, что это могла слышать только она. Полина вздрогнула всем телом. Она отстранилась, и в её глазах, широко распахнутых, отразилось небо, снег и лицо Кати. В них не было слёз. Было что-то более сильное, но очень горестное. — И я тебя, — сказала скрипачка, чётко и внятно, чтобы каждое слово отпечаталось в памяти. — Ничто этого не изменит. Никогда. Альфа кивнула, развернулась и пошла, не оглядываясь. Она знала, что если обернётся, то не сможет уйти. Сердце просто сожмётся, не позволит. Дорога лежала через дачный посёлок, мимо спящих под снегом садовых участков, к узкой тропинке, ведущей к реке. *** Холодный воздух обжигал лёгкие, но шла Катя быстро, почти бежала, пытаясь физической усталостью заглушить тревогу, клубившуюся в груди. Знакомый путь, который она проделывала сотни раз, сегодня казался чужим. Каждый поворот, каждое дерево было вехой, отдаляющей её от одного мира и приближающей к другому. Вот и мост. Небольшой, деревянный, перекинутый через неширокую, но глубокую в этом месте речку. Летом под ним зеленела густая осока, а теперь чёрная, покрытая ледяной коркой вода тускло отражала последние отсветы заката. В детстве она боялась этого моста. Ей казалось, что под его скрипучими досками живут ледяные духи, которые хватают за пятки неосторожных путников. Сейчас она шла смело. Но не потому, что не боялась духов. А потому, что страх перед тем, что ждало по ту сторону, был сильнее любого детского ужаса. Мост скрипнул под её ногами, как старые кости. На середине она остановилась, оперлась о холодные перила и посмотрела вниз, на тёмную воду. Оттуда, с того берега, доносился далёкий шум посёлка — гул машин, редкие голоса. Её мир. Мир правил, ожиданий и холодного, вылизанного до блеска паркета в прихожей. Она сжала перила. Дерево было ледяным, и холод проникал сквозь ткань перчаток. «Я могу не идти, — мелькнула крамольная мысль. — Вернуться. Остаться там, где тепло и принимают». Но тут же пришло осознание: побег не решение. Побег лишь отдалит час расплаты и даст матери больше козырей. Нет. Нужно встретиться с этим лицом к лицу. Быть взрослой. Быть смелой. Она глубоко вдохнула, выпрямилась и зашагала дальше. Берег по ту сторону был круче. Тропинка вилась между голыми кустами сирени, выходя к первым пятиэтажкам — типовым, серым, с одинаковыми квадратами окон. В некоторых уже горел свет, в других были тёмными провалами. В одном из этих квадратов, на третьем этаже, горел свет и для неё. Или, вернее, несмотря на неё. Подъезд встретил её знакомым запахом — сырость подвалов, дешёвый освежитель воздуха с запахом «морской бриз» и сладковатый дух чьей-то тушёной капусты. Альфа медленно поднялась по лестнице, прислушиваясь к звукам за дверями: где-то спорили по телевизору, где-то плакал ребёнок, из-за двери квартиры напротив доносился запах жареного лука. Она остановилась перед дверью с номером «34». Здесь всё было знакомо до мельчайшей трещинки на краске, до скола на дверном косяке от её велосипеда много лет назад. Это был её порог. И он никогда не казался таким непреодолимым. Ключ в замке повернулся с громким, властным щелчком. В прихожей горел яркий свет — мать не любила полумрак. Воздух был тёплым, сухим, пахло полиролью для мебели и… тушёной курицей с черносливом. — Катя? — из кухни донёсся голос матери. Спокойный, ровный, без интонаций. Ни тревоги, ни радости, ни упрёка. Просто факт присутствия. «Она знала, что я приду. Ждала». — Да, мам, — ответила Катя, начиная неспешно раздеваться. Каждое движение было отточенным, почти церемониальным: снять ботинки, поставить на подставку, повесить куртку на вешалку, аккуратно сложить шарф и шапку на полку. Ритуал возвращения домой. Ритуал вхождения в роль. Лилия Павловна появилась в дверном проёме кухни, вытирая руки на фартуке. Она была в своём обычном домашнем — тёмные брюки, светлая блуза, волосы собраны в тугой узел. Ни одной выбившейся пряди. Её взгляд — острый, аналитический — скользнул по дочери с ног до головы, выискивая признаки усталости, грязи, неподобающего вида. Младшая Смирнова чувствовала этот взгляд на своей коже, как луч сканера. — Ужин готов. Иди мой руки. Не «как дела?», не «где была?». Просто — «иди мой руки». Катя молча прошла в ванную. Холодная вода, мыло с нейтральным запахом. Она смотрела на своё отражение в зеркале: бледное лицо, тени под глазами, слишком ярко горящие зрачки. «Соберись», — приказала она себе мысленно. «Ты сильная. Ты справишься». На кухне стол был накрыт слишком идеально: скатерть, салфетки в кольцах, парадный сервиз. В центре стояла глубокая супница с ароматным бульоном. Всё было правильно. И от этой правильности веяло ледяным холодом. Они ели почти молча. Мать спрашивала о мелочах: прислали ли новые задания по химии, не звонила ли классная руководительница, не нужно ли купить новую зимнюю обувь. Катя отвечала односложно, чувствуя, как каждый её ответ погружается в густую, тягучую тишину, словно в болото. Это молчание было хуже крика. Оно было полем боя, на котором ещё не прозвучало ни одного выстрела, но уже пахло порохом. И только когда чашки были пусты, а тарелки убраны в раковину, Лилия Павловна, наливая в две тонкие фарфоровые чашки зелёный чай, произнесла то, что висело между ними тяжёлой грозовой тучей: — Катерина. Нам необходимо обсудить твоё отсутствие. Младшая Смирнова села напротив, положила ладони на холодную столешницу. Её поза была прямой, но не напряжённой. Готовая к диалогу. Или к конфронтации. — Я была у друзей. У Антона, — начала она, глядя матери прямо в глаза. — Ты знаешь его. — Я знаю его, но что в его доме наверняка были и другие люди, — парировала мать, её голос оставался ровным, но в нём появилась стальная нить. — И я знаю, что ты не предупредила о ночёвке. Не один раз, а дважды. — Я… засиделась. А потом было поздно тебя беспокоить. — Беспокоить мать никогда не поздно, когда речь идёт о безопасности дочери, — отрезала Лилия Павловна. Она сделала маленький глоток чая, её движения были выверенными, как у хирурга, режущего плоть. — Но дело даже не в этом. Я чувствую изменение в твоём фоне..запахе. Он стал… более выраженным. В нём появились посторонние ноты. Она поставила чашку на блюдце. Звон был тихим, но отчётливым, как удар камертона. — У меня есть отношения, — прямо сказала Катя. Её сердце заколотилось, но голос не дрогнул. Был даже уверенным. В воздухе повисла пауза. Старшая Смирнова не моргнула и поправила очки на своём носу. — С кем? — С Полиной Морозовой. Моей одноклассницей. Мать медленно, очень медленно отодвинула от себя чашку. Её пальцы были белыми в суставах. Этот знак не сулил ничего хорошего. — Полина Морозова. Скрипачка. Омега. — Да. — И девушка. — Да. Ещё более долгая, гнетущая пауза. Катя видела, как в глазах матери проносятся мысли, быстрые, как вычисления. Оценка. Анализ. Поиск слабых мест. — И ты, альфа, вступила в связь с омегой-девушкой, — наконец произнесла Лилия Павловна. Это было не вопросом, а приговором. — Ты понимаешь, Катя, что это… ненормально? Слово ударило, как пощёчина. Девушка ощутила, как по спине пробежали мурашки, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Ненормально? — её голос прозвучал резче, чем она планировала. — В соответствии с какими нормами? С теми, что написаны в твоих старых книгах? Общество давно признало такие пары. Они не нарушают закон. — Закон — это одно, а естественный порядок вещей — другое, — холодно возразила мать. Её глаза сузились. — Правильная, гармоничная пара для альфы-женщины — это омега-мужчина. Сила и нежность. Лидер и хранитель очага. Так было всегда. Так должно быть. И наоборот тоже. — «Должно быть»? — Смирнова почувствовала, как в груди загорается знакомый огонь возмущения. — А кто это решил? Ты? Наши инстинкты не различают пола, мама! Они различают партнёра! Того, кто дополняет! С Полиной я чувствую целостность, которую не чувствовала никогда! — Ты чувствуешь гормональный всплеск, Катерина! — голос Лилии Павловна наконец дрогнул, в нём прорвалась долго сдерживаемая эмоция — не гнев, а страх. Страх матери, видящей, как дочь катится в пропасть. — Тебе семнадцать! Твоя сущность бушует, она готова цепляться за первого, кто покажется подходящим! Эта девочка просто оказалась рядом в момент твоей… уязвимости! «Уязвимость». Слово-крючок, впившийся в самое больное. Потому что с Полиной она была уязвима. И это была не слабость, а сила. Сила доверять. Сила любить и биться до конца. — Она не «девочка», — прошептала Катя, и её голос вдруг стал тихим, но твёрдым, как сталь. — Она сильнее, мудрее и взрослее, чем ты можешь представить. И с ней я не должна играть роль идеальной дочери Смирновых. Я могу быть просто Катей. Сомневающейся, иногда испуганной, живой. Разве это плохо? Лилия Павловна смотрела на неё, и в её глазах Катя увидела неожиданную, быстро погашенную боль. Боль разочарования? Или боль понимания, что контроль ускользает? — Я не пытаюсь сделать из тебя куклу, Катя. Я пытаюсь уберечь тебя от боли, которая неизбежна. Такие связи… они — вызов. Вызов обществу, традициям. На вас будут смотреть как на странность. Её будут считать твоей причудой. А тебя… тебя станут осуждать за то, что ты не нашла «нормального» партнёра. Ты готова к этому? Готова ли она? — Нам плевать на взгляды других таких как ты! — вырвалось у Кати, и она встала, её стул с резким скрежетом отъехал назад. — Нам важно то, что между нами! Это настоящее, мама! Настоящее чувство, а не… не расчётливая комбинация, как в твоих схемах! — Настоящее? — мать тоже поднялась. Две альфы, теперь стоя друг напротив друга через узкий кухонный стол. Их фоны, обычно контролируемые, столкнулись в воздухе. Жёсткий, вымороженный, пронизанный железной волей фон Лилии Павловны и молодой, буйный, пахнущий мёдом, кардамоном и чем-то чужим, нежным — запах Кати. — Настоящее — это когда через год, два, пять вы устанете от постоянных взглядов, перешёптываний, косых вопросов. Когда вам придётся выбирать между любовью и спокойной жизнью. Я не хочу, чтобы ты прошла через это. — Ты не хочешь, чтобы через это прошла ты, — вдруг осенило Катю. Ледяное прозрение. Голос её стал спокойным, почти монотонным, от этого каждое слово било точнее. — Тебе стыдно. Что скажут твои коллеги? Подруги, топящие за традиции и старые устои? Что твоя дочь, подававшая такие надежды, связалась с девушкой-омегой? Испортила себе карьеру, репутацию, будущее? Это удар по твоему идеальному фасаду, да? Лилия Павловна побледнела так, что её губы стали синюшными. Она оперлась о стол кончиками пальцев. — Не смей говорить со мной в таком тоне. — А в каком? — Младшая Смирнова сделала шаг вперёд. Преграда в виде стола казалась теперь символической. — В тоне послушной дочери, которая молча выполняет указания? Я пыталась, мама. Годы пыталась втиснуться в твои ожидания. Быть сильной, но не агрессивной. Уверенной, но не дерзкой. Находить общий язык с омегами-мальчиками, которые мне неинтересны. Это меня душит. А с Полиной… я дышу. Впервые за долгое время я дышу полной грудью. Она видела, как в глазах матери блеснули слёзы, но Лилия Павловна не позволила им скатиться. Она втянула их обратно, усилием воли вернув лицу каменное спокойствие. — Значит, твой выбор сделан. Фраза прозвучала как приговор, высеченный на граните. — Да, — Катя выпрямилась во весь рост, подняв подбородок. Поза альфы, заявляющей о своей правоте. — Он сделан. И я не отступлю. — Тогда, — голос матери снова стал безжизненным, административным, — пока ты являешься несовершеннолетней и проживаешь в этом доме, ты будешь подчиняться моим правилам. Никаких ночёвок вне дома без моего прямого разрешения и подробного объяснения причин. Учёба — твой приоритет. Все встречи с этой… девушкой — только в учебное время, в общественных местах. И блокаторы, — она сделала ударение на слове, — ты принимаешь ежедневно, в моём присутствии. Я не потерплю в своём доме посторонних запахов и гормональных выбросов. Каждый пункт падал, как тяжёлая гиря, приковывая её по рукам и ногам. Катя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это было не просто несогласие. Это была попытка тюремной изоляции. Попытка разорвать связь, пока она не окрепла. — Ты не имеешь права, — прошептала она, но в её голосе была не слабость, а изумление от такой степени контроля. — Имею полное право, — холодно парировала мать. — Пока я твой законный опекун, я отвечаю за тебя. И я буду делать всё, чтобы оградить тебя от ошибок, которые могут сломать тебе жизнь. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Пропасть между ними, всегда существовавшая, теперь стала явной, зияющей, как разлом в земной коре. Они стояли по разные стороны, и моста через эту пропасть не было видно. — Я не ненавижу тебя, — тихо сказала Катя. Вся ярость вдруг ушла, оставив после себя лишь огромную, всепоглощающую усталость и грусть, глубже любой обиды. — Но я не предам её. И себя. Она развернулась и вышла из кухни, не дожидаясь ответа. В её комнате было темно и холодно. Она не включила свет, прошла к окну и прижалась лбом к ледяному стеклу. Снаружи горели окна других домов — жёлтые, зелёные, синие квадраты чужих жизней, чужих семей. Где-то там, за рекой, в одном из таких квадратов горел свет и для неё. Дрожь, которую она сдерживала весь разговор, наконец вырвалась наружу. Она съехала по стене на пол, обхватив колени руками, и уткнулась лицом в колени. Тихие, сухие рыдания сотрясали её тело. Не от страха. От боли. От боли потери того, чего, по сути, никогда и не было — материнского понимания, безусловного принятия. Через некоторое время она услышала шаги в коридоре. Дверь в комнату матери открылась и закрылась. Тишина снова воцарилась в квартире, но теперь это была тишина поля после битвы, заваленного невидимыми телами. Смирнова подняла голову, вытерла лицо рукавом. Её взгляд упал на рюкзак. Она подползла к нему, достала телефон. На заблокированном экране — фото Полины, сделанное вчера: она смеётся, запрокинув голову, снежинки тают у неё в волосах. Она разблокировала телефон и набрала сообщение. Простое, без лишних слов. «Всё не так хорошо как могло быть. Но н волнуйся. Люблю тебя, Поль». Ответ пришёл почти мгновенно. «Я тоже тебя люблю, Катюш. Пожалуйста, сообщай о то, что происходит у тебя. Буду тебя ждать». Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь они были тёплыми. Она не одна. За этой холодной стеной, за этой рекой, у неё есть личный источник тепла, ждущий её всегда. Только когда она сможет снова полноценно дотронуться до неё? Она достала из кармана куртки смятый, но целый рисунок Оли. «Наша команда. Навсегда». Катя нашла в ящике стола кнопку и прикрепила рисунок на стену, прямо над столом. Прямо напротив кровати. Чтобы, просыпаясь и засыпая, видеть его. За окном окончательно стемнело. Ветер усилился, завывая в вентиляционных решётках. Долгая зимняя ночь только начиналась. Катя переоделась в пижаму, легла в кровать и укрылась одеялом с головой. В темноте, под одеялом, она могла представить, что находится не здесь, а там. Что рядом слышно ровное дыхание, а в воздухе пахнет лавандой. –Я справлюсь, — шептала она в темноту, сжимая в руке телефон, как талисман. — Мы справимся. Потому что это настоящее. А за настоящее стоит бороться. И засыпая, под вой ветра за окном, она держалась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Но весь кошмар только начинался.