(Ещё) один поцелуй

Кругом, куда ни кинь взгляд, был один снег, и Джон утопал в нём, то и дело увязая по колено. Уши горели, озябшие руки не слушались: сколько часов он уже провёл в этих бессмысленных блужданиях, пытаясь отыскать свою заветную цель — и не находя её? Давно бы сдался, если бы не Ноа. Но перед глазами, как проклятие, стояло его осунувшееся лицо, в ушах далёким эхом звенел кашель. И Джон шёл дальше, в самую глубь леса, о котором ходило столько жутких легенд. Говорили, здесь живёт дух, способный выполнить одно — любое — твоё желание, если ты готов пойти на всё, чтобы расплатиться за услугу. Матушка считала это глупостью. Джон считал это их последним шансом — Ноа уже не помогали лекарства и врачи. Может, сумела бы помочь другая, плохо знакомая людям сила. Когда же искать её, если не в канун Рождества? Изредка его щёки холодили пронизывающие порывы набирающего силу ветра, и Джону приходилось ускоряться — похоже, вскоре начался бы буран. Успеть бы отыскать духа до него… сделать хоть что-то. Хотя бы что-нибудь. Лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками — в их холодную маленькую лачугу, к Ноа, неподвижно лежащему на постели и кашляющему, кашляющему, кашляющему. Боги, ему и десяти-то нет. Совсем ещё ребёнок. Таким полагается с утра до ночи пропадать на улице, забавляясь с друзьями, а не содрогаться всем телом на узкой койке под горой одеял. Только дождись меня, ладно? — мысленно взмолился Джон, в очередной раз провалившись в снег. Дождись, малыш, я обязательно скоро… …оступился. Пошатнулся, чуть не полетел кубарем с холма. Едва успел вцепиться непослушными пальцами в шершавый ствол сосны, чтобы удержаться на подкашивающихся ногах. Высота тут была приличная, снег вполне мог скрывать под собой неровный рельеф: хватило бы, чтобы сломать себе шею. А он и не смотрел толком, куда ставит ногу. Чёртов идиот. Джон огляделся. Уже темнело, а он понятия не имел о том, где находится и сколько ещё ему придётся идти. Поутру, когда он выбирался сюда, в этот огромный и страшный лес, это казалось ему приключением, настоящим подвигом ради брата; теперь его начинали терзать жуткие мысли о том, что, быть может, он не возвратится обратно, не отыщет отсюда выхода. Не в этом ли заключалась пресловутая жертва, которую всегда требовал за свою помощь жестокий лесной дух? — остаться здесь навсегда, на веки вечные. Что ж, пусть так. Но где же тот, кому положено озвучить своё желание? Что-то привлекло его внимание — какой-то далёкий стук, первый звук, который он уловил тут, кроме бешеного биения его собственного сердца. Неужели лесоруб? Здесь, в такой глуши, на закате? Возможно, он подсказал бы Джону дорогу. Или… Он облизнул истрескавшиеся пересохшие губы, решительно шагнул вперёд. К тому моменту, как шум стал громче и чётче, Джон окончательно озяб и больше не чувствовал ни рук, ни лица. Одна радость: ноги не промочил, иначе непременно слёг бы с лихорадкой. Хорош был бы помощник и спаситель — мечущийся в бреду. Стук то удалялся, то приближался, словно бы играл с ним, заманивая в ловушку. И Джон уже подумал было о том, что не справится, не пройдёт больше ни ярда… Дом обнаружился за пригорком: небольшая хижина посреди снежной пустоты, перемежающейся тёмными стволами деревьев. Она была первой вещью, которую Джон сумел разглядеть в сгущающихся сумерках. Второй оказалась широкая спина, прикрытая белоснежной тканью рубахи. Её обладатель — не иначе как тот самый лесоруб — стоял к Джону затылком и методично расправлялся с брёвнами, раскалывая одно за другим. Раз-два-три, чёткие движения. Сдержанная уверенная сила. Даже с такого расстояния моментально стало ясно, до чего этот человек огромен: на добрую голову выше, чем он сам. Настоящий великан. Следовало ли рискнуть?.. — Эй? — неуверенно окликнул его Джон — и неожиданно обнаружил, что совершенно охрип. В горле скрёбся зарождающийся кашель. — Эй, вы там? Простите, мистер, я, кажется… Безымянный великан замер вдруг, обернулся, и Джон отпрянул, прикусив язык. Чуть не рухнул в снег, перепугавшись невесть чего: то ли этих выдающихся масштабов, то ли топора в чужих ладонях, то ли — внезапно — глаз, тёмных и внимательных. Совершенно чужих на лишённом цвета и красок бледном лице. Жуткие были глаза. Абсолютно пустые. На мгновение Джону даже подумалось, что он повстречался с мертвецом, не бывало у живых и дышащих людей такого тяжёлого безразличного взгляда. Но раньше, чем мысль успела бы оформиться во что-то внятное, здоровяк воткнул топор в расчищенную от снега землю перед хижиной и глухо спросил: — Что ты здесь делаешь? Джон моргнул. Открыл рот — и обнаружил, что говорить более не способен: челюсть свело от холода. Попытался — и не смог. Попытался вновь — и лишь издал невнятный каркающий звук. Незнакомец наблюдал за его потугами молча, в мрачном взгляде — странное болезненное узнавание. И как только не продрог, не окоченел весь на этом холоде — в одной только рубахе? Джон покосился на внушительную горку дров и судорожно сглотнул: с топором здоровяк обращаться умел. А ну как принял бы Джона за вора, за незваного гостя, которого положено прогнать со двора? — сейчас ему не хватило бы сил даже на побег. И стоял-то ровно на голом упрямстве. Ещё немного, и точно бы… Щёку обожгло прикосновение, Джон дёрнулся, в горле застрял судорожный вздох. Как этот огромный мужчина умудрился подобраться к нему вплотную, не издав ни звука? Неужели он так глубоко погрузился в собственные мысли, что не услышал, не различил скрипа снега? Контактом с чужими пальцами опалило — точно притронулся к безумствующему огню. Огонь бесновался и в чужих зрачках, в насыщенного цвета радужке, обрамлённой светлыми, будто бы припорошенными снегом ресницами. И почему Джон решил, что этот человек не… — Ты совсем замёрз, — прошелестел незнакомец. — Я… — лгать под натиском этого изучающего взгляда почему-то было решительно невозможно. К тому же у Джона уже зуб на зуб не попадал. — Я д-давно здесь… б-блуждаю. — Ясно, — лесоруб прищурился, убрал руку. И махнул ею, указывая на свою хижину. — Зайди в дом. Следовало отказаться. Поблагодарить за гостеприимство и уйти, пока ещё не стемнело окончательно. Но вдруг подвели ноги, перестало повиноваться тело — и вместо того, чтобы сделать шаг назад, Джон сделал шаг вперёд. А потом понял, что падает. Незнакомец перехватил его у самой земли, с той же лёгкостью, с какой, вероятно, разделывался с древесиной. Прижал на мгновение к себе — и оказался холодным, не теплее снежного ковра под их ногами. Придержал. Помог выпрямиться. Тактично сделал вид, что не заметил его пылающих ушей, замешательства напополам со смущением на его лице. И подтолкнул к крыльцу. Больше Джон не сопротивлялся. Быть может, этот случайный лесоруб, попавшийся ему так вовремя, был знаком небес, даром богов, долгожданной заветной передышкой на пути к духу. А может, он сам был — духом. Почему нет? Эта мысль застигла его врасплох, ударила в спину уже в дверях, и Джон поспешил спрятаться от неё в узком коридоре. Существовали ли духи, настолько похожие на людей? — пусть загадочный лесоруб и был выше и мощнее всех, кого Джон когда-либо встречал в жизни, но разве это означало, что он в силах помочь?.. И откуда оно взялось, ощущение, будто всё это уже было однажды? Джон потрогал лоб — так и есть, горячий. Не слечь бы совсем. Внутри оказалось значительно теплее, чем снаружи. Джон прошёл вглубь под аккомпанемент скрипа половиц и замер, растерянный, не зная, куда держит путь. Хотел было оглянуться, отыскать глазами хозяина — и окаменел: на его плечо опустилась шершавая ладонь, проморозившая насквозь даже через слои одежды, в самое ухо шепнули: — Налево. Я разожгу огонь. На этот раз Джон готов был поклясться, что шагов не было — ничьих, кроме его собственных. Что ещё за чертовщина?.. Должно быть, в другой ситуации это заставило бы его отступить, изобрести благовидный предлог, чтобы выскочить за дверь. Но сейчас, когда ноги заплетались от усталости, а озябшие пальцы сводило тремором, причуды таинственного незнакомца прошли мимо него. И он позволил увлечь себя в маленькую гостиную, усадить в одно из кресел перед камином. Глубокое и мягкое, как снежное одеяло, укутавшее лес. Всё плыло и двоилось перед глазами. До чего же он устал. Смежить бы веки, забывшись коротким поверхностным сном, похожим на маленькую смерть… «Джонни». «Моё личное проклятие». «Глупый синеглазый мальчик». «Опять пришедший, чтобы уйти». Что за?.. Плечо тронули ледяные пальцы, Джон взвился, вскинулся, уверенный, что слышал своё имя. А оглядевшись, обнаружил, что в камине уже весело потрескивают дрова, сам он благополучно избавлен от отяжелевшей от снега верхней одежды, а хозяин дома стоит перед ним с кружкой чего-то дымящегося в руках. Он что, в самом деле?.. Ещё и привиделось всякое… Неловкостью и стыдом окатило, как ледяной водой. — Ох… — Джон нервно сглотнул. — Простите, похоже, я… — Выпей, — перебил его здоровяк, почти силой всучив ему кружку. — Поможет согреться. Не было ли это самоубийственной глупостью — принимать невесть что из рук незнакомца, в жутком колдовском лесу, посреди снежной пустоты? Что ж, по крайней мере, он был в тёплом доме, а не там, снаружи, где уже вовсю завывал разбушевавшийся ветер. — Спа…сибо, — Джон поёжился и спешно сделал глоток под чужим изучающим взглядом. Пойло оказалось терпким, отдающим травами и мёдом. Всего-навсего крепкий чай. Радушный хозяин тем временем опустился в соседнее кресло, замер в нём, неподвижный, из живого на напоминающем восковую маску лице — одни эти внимательные глаза. Сосредоточенные на нём, Джоне. Отблески всполохов пламени, беснующихся в камине, придавали им странное выражение. Нетерпение; почти что голод; и почему-то печаль. Джон чуть не выронил кружку. Или просто подвели непослушные ещё пальцы? — Итак, — произнёс незнакомец; он говорил очень тихо, так, что его голос с лёгкостью мог заглушить занимающийся за стенами хижины буран, и Джон отчего-то напряжённо вслушивался в каждое его слово. — Что ты забыл здесь в такой час совсем один? — Я… — Джон неловко кашлянул. — Я ищу… духа. Лесоруб прищурился, сведя светлые брови к переносице. — Духа, — повторил задумчиво. — Зачем? — Попросить… — Джон вцепился в кружку с такой силой, что чуть не плеснул горячим травяным напитком себе на колени. — Попросить о помощи. Говорят, он может исполнить… одно желание. И, если вдруг этим духом окажетесь вы… Согласитесь ли вы заключить со мной сделку? — Вот как, — незнакомец кивнул и затих. Долгие мгновения, в течение которых сердце Джона сходило с ума, выделывая коленца в груди, он молчал, а затем перевёл взгляд на единственное крошечное окошко, которое было в этой маленькой гостиной, и еле слышно сообщил: — Снежная буря продлится всю ночь. Джон поёжился. Хорош же он был бы, не повстречайся ему на пути этот лесоруб. Дожил ли бы до рассвета? — Могу я… остаться? — пробормотал себе под нос, почти беззвучно, всё ещё беспомощно сжимая в ладонях кружку. — Переждать непогоду. Их взгляды встретились. На этот раз в волне мурашек, прошествовавшей по загривку Джона, не было вины холода. — Разумеется, — тихо ответил незнакомец. — Оставайся. Джон неуверенно улыбнулся. Потом, подумав немного и мысленно обругав себя за невежество, представился: — Я Джон. А вы?.. В карих глазах напротив мелькнула тень сдержанного веселья. — Саймон, — отозвался незнакомец. Склонил голову набок. — Ты можешь звать меня Саймоном. Джон беззвучно повторил это имя одними губами — и сам изумился тому, до чего легко оказалось его произнести. Будто он уже не единожды делал это прежде. Хотя не сумел припомнить ни одного известного ему человека, которого звали бы так же. Саймон тихонько вздохнул. Когда он пошевелился, очередной всполох пламени лёг багровым отсветом на правую часть его лица, и Джон едва не вскрикнул: ему вдруг почудилось, что лицо это, холодное и невыразительное, сделалось перекрестьем шрамов, средоточием ожогов, опалённым кровоточащим мясом, которое… — В чём дело? — теперь в чужих интонациях была настороженность. — Н-ни в чём, — Джон спешно отвёл взгляд, вспыхнув даже ушами. — Извините. Долгое мгновение лесоруб — Саймон — безучастно рассматривал его, покрасневшего. А затем… — Ты дрожишь, — в ровном голосе вновь не слышалось ничего, кроме хруста снега. — Сядь ближе к огню. Джон опасливо поднял на него глаза. Затем кивнул. Отставил кружку в сторону, опустился на колени перед камином. Протянул руки к пламени, лизнувшему его пальцы. Замер вот так, наслаждаясь мерным теплом, благословением небес после многочасовых блужданий на морозе. И лишь усилием воли остался неподвижен, когда за его спиной раздалось тихое: — О чём ты собирался попросить? Почему-то совпавшее с холодком, скользнувшим по его загривку: как беглая ласка, для которой не потребовалось рук. Джон обернулся. Саймон смотрел прямо на него, на безразличном лице — ни намёка на улыбку. Значит, он и правда?.. Каковы были шансы? Не забавлялся ли он — с деревенским дурачком, верящим в высшие силы? — Язык проглотил? — Саймон прищурился, и Джон встряхнулся, опомнившись. Чего стоили его сомнения в сравнении с Ноа? — Мой брат, — выдохнул торопливо, вцепившись зубами в нижнюю губу. — Мой маленький брат, он… очень болен. Я хотел… я надеялся, что дух сумеет спасти его. Может быть, вы… Саймон не ответил. Джон прождал его реакции долгие секунды, в течение которых ничего не происходило, а затем… затем… Какая сила потянула его прочь, от тепла камина — к холоду неподвижной фигуры? Заставила прижаться к твёрдым ногам, обхватить их, обнять? — Пожалуйста, — прошептал Джон, вжавшись раскалённым лбом в чужие колени. Должно быть, он бредил; бредил — и сходил с ума. — Если вы… если это в самом деле вы… я сделаю что угодно. Только помогите. Прошу, помогите ему. Несколько сбивчивых ударов сердца человек перед ним оставался неподвижным и холодным, много холоднее, чем полагалось быть людям. Или Джон придумывал себе отличительные черты, разногласия и несовпадения, отчаянно жаждая поверить в несбыточное? Мог ли тот, кто столь своевременно попался ему на пути, взаправду быть… …на затылок легла тяжёлая ладонь, необъяснимо взволновавшая его до самого нутра. Джон дёрнулся, поднял голову. Саймон — дух или жестокий насмешник, вздумавший поизгаляться над его горем — смотрел изучающе, и на одно жуткое мгновение Джону почудилось, что тот всё о нём знает, читает его, как книгу, раскрытую и предсказуемую. От первого до последнего слова. — Что угодно, — медленно повторил тот. — Отдашь даже жизнь? Джон сглотнул. Сердце нервно и больно перевернулось в груди. — Даже жизнь, — откликнулся он далёким эхом, едва шевеля пересохшими губами. Зажмурился. Почему-то ждал боли; но вместо неё пришло прикосновение к подбородку. И, когда его медленно, но уверенно потянули выше, вынуждая выпрямиться и привстать, Джон повиновался без возражений. Вцепился в подлокотники чужого кресла, чтобы не упасть. Губы обжёг беззвучный смешок. — Что ж, — еле слышно прошелестел Саймон, удерживая его, не осмеливающегося двинуться, в этом неустойчивом положении, — полагаю, она мне ни к чему. И — прохладой по подбородку: — Хватит поцелуя. — Ч-что?.. — Джон распахнул глаза, налетел, как на колючую ограду, на очередной внимательный взгляд. Побагровел, кажется, от шеи до самых ушей. — В-вы же это не… — Один поцелуй, — перебили его на полуслове. — Таковы условия сделки. Джон замешкался, растерянно хлопнул ресницами. Лицо напротив его собственного вновь приобрело скучающее выражение, кажущееся теперь затейливой маской. Как же так? Не слишком ли жестока подобная шутка? И зачем всесильному лесному духу нужен… …Саймон — если его в самом деле звали так — истолковал его молчание по-своему. Хмыкнул. Разжал пальцы. — Надо же, — произнёс ядовито, — а готов был умереть. Джон открыл рот, но Саймон опередил его. — Неужели перспектива бесславной гибели пугает тебя меньше, чем, — чужая ладонь на мгновение накрыла его дрогнувшие губы, прежде чем оторваться от них, — это? И столько в его глазах было в этот момент незнакомой, но необъяснимо отозвавшейся в Джоне тоски… — Подождите! — он вскочил раньше, чем успел обдумать собственный порыв; осознал себя — уже на ногах, нависающим над Саймоном. Цепляющимся за его широкое запястье. — Постойте, я вовсе не… Тот вскинул брови. Он казался куда менее огромным и жутким, когда смотрел вот так, снизу вверх. Не делая ни единой попытки высвободить руку из взволнованной хватки Джона. Один поцелуй — такая, в сущности, мелочь. Не слишком ли крошечной была жертва в соотношении с просьбой? — Я просто… растерялся, — прохрипел Джон, не узнавая собственного голоса. — Это… не то, чего я ожидал. Зажмурился на мгновение. Выдавил — как постыдную тайну, маленький неловкий секрет: — Я… ещё никогда никого… — Знаю, — тихо отозвался Саймон. И усмехнулся. — Не в этой жизни, не так ли, Джонни? Да что это вообще должно… А, плевать. Джон прерывисто вздохнул. Склонился — ниже. Коснулся лбом чужого. Поймал беснующиеся языки пламени, больше не принадлежащего камину, в глубине непроглядно-чёрных зрачков. Пробормотал: — Только… вы меня не обманывайте. Тёмные глаза чуть расширились. — Нет, — прошелестел Саймон, и в его тоне была ласковость зимней ночи. — Конечно, нет. Джон знал, как это делается, видел, как прячутся по углам другие, улыбчивые, раскрасневшиеся, но ни разу не оказывался на их месте. Всё его детство и вся юность прошли в помощи матери, в выхаживании слабого, болезненного младшего брата. Вся жизнь была — для них и про них. Что такого особенного могло оказаться в каком-то несчастном… о, боги …столкновении губ, его, потрескавшихся и пылающих, с чужими, сухими и холодными? Разомкнувшимися под этим неуклюжим напором, сделавшимися вдруг податливо-нежными. Волнующе влажными. Привычно и знакомо. Он откуда-то знал, что, если тронуть их языком… Джон отпрянул было, испуганный, растерянный. Раздавленный собственными непристойными порывами и желаниями. Снежно-светлые ресницы дрогнули. — Уже убегаешь? — с беззлобной насмешкой спросил Саймон, придержав его за шею. — Разве это настоящий поцелуй? И привлёк обратно. Поцеловал — сам, теперь его проклятые порочные губы были тёплыми и требовательными. До сбившегося дыхания, до рефлекторного отклика, до почти непреодолимой потребности продлить соприкосновение. Углубить его до предела, пока ноги не подкосятся. почему же мне кажется что это тоже уже было было вот так сладко и нежно торопливо и жадно как впервые и будто бы напоследок Упасть ему не позволили. И, очнувшись от чувственного безумия, Джон обнаружил, что сидит на жёстких коленях, цепляется за холодные твёрдые плечи, с отчаянием, достойным умирающего, и что рот у него ощущается пульсирующим и мокрым, а в животе разгорается пожар. Прямо под чужой ладонью. Что-то умерло у него в горле; что-то похожее на вздох, но вздохом не являющееся. — Вот так, — нежность мешалась в шёпоте Саймона с горечью. — Мой отзывчивый мальчик. — Я… — «…не ваш», намеревался продолжить Джон. Но не продолжил. Словно бы что-то в нём воспротивилось этому утверждению. Словно бы в какой-то другой вселенной, в другом мире он и правда мог быть… Сумасшествие. Бред. Горячка, у которой не было внятных объяснений и причин. Саймон погладил, выласкал его ниже; Джон задрожал, охнул и спрятал горячее лицо в изгибе его шеи, дрогнувшей, когда тот фыркнул: — Такой невинный. В прошлый раз ты был куда самоувереннее. О каком, во имя небес, прошлом разе шла речь? Он так и не спросил. — Мой брат, — пробормотал только, долгие минуты безмолвной близости спустя. Пригревшись и привыкнув к ощущению чужого твёрдого плеча под щекой. В этом кресле оказалось достаточно места для двоих. — Он… с ним всё будет хорошо? — Да, — тихо ответил Саймон после длинной паузы. — С вами обоими. — А с то… с вами? Саймон улыбнулся, и в этой улыбке не было ни намёка на веселье. Она не шла ему — его строгому бледному лицу, его неожиданно ласковым рукам. Тёплому холоду его объятий. Джон собирался повторить вопрос. Выяснить, почему Саймон — человек или нет — так себя вёл. Узнать, по какой причине его собственное сердце стучало так больно и взволнованно напротив чужого, подстраиваясь под этот сбивчивый ритм, несвойственный духам. Но раньше, чем успел бы открыть рот, его виска коснулись холодные пальцы, моментально сумевшие убаюкать, и тихий голос произнёс: — Поспи немного. Дай мне побыть рядом одну ночь перед Рождеством. А утром всё это покажется тебе всего-навсего удивительным сном, который ты быстро забудешь. Что-то сдавило Джону грудь. Чья-то чужая — не его и его одновременно — боль. — Что, если я не хочу, чтобы это было сном? — глухо отозвался он; та его часть, о существовании которой он и не подозревал. Быть может, много более древняя, чем он сам. Над его головой раздался тяжёлый вздох. — Таковы правила, — утомлённо прошелестел Саймон. И бегло тронул губами — всё ещё влажными — его пылающий лоб. — Из жизни в жизнь они неизменны. Ты всегда забываешь. Я — остаюсь помнить и ждать. — Ждать чего?.. — язык не слушался; мысли были вялыми и неповоротливыми; на то, чтобы оставаться в сознании, уходили все силы. Почудилась она ему или нет? — эта еле слышная реплика, пришедшая, когда его отяжелевшие веки сомкнулись, воплощённая тоскливая мука: — Ждать, когда ты вернёшься. На этот раз я не забуду, намеревался ответить Джон, всё-таки закрывая глаза. Обещаю, Саймон, я больше не… И подорвался — с этими словами, оставшимися у него во рту, умершими на языке. В своей маленькой комнате, совершенно один. С трудом разлепив почему-то мокрые ресницы. О чём он не должен был забывать?.. Голова болела. Джон вытер лицо запястьем, помассировал виски, пытаясь поймать ускользающее сновидение, но то уже испарилось из памяти, растаяло, как снег на весеннем солнцепёке. Волшебство какое-то. Колдовство. Он отбросил в сторону одеяло, намеревался встать — и был атакован маленьким взъерошенным вихрем, повалившим его обратно на подушку. — Ноа, — перехватил его поперёк туловища, смеясь, отплёвываясь от лезущих ему в рот тёмных кудрей. — Ты что это задумал? — Хватит спать! — брат сверкнул синими глазами, улыбчивый, воодушевлённый. — Всё Рождество проспишь! — Рождество… — рассеянно повторил Джон. Почему-то царапнуло, будто бы с этим словом было связано что-то, что он умудрился упустить. Какая-то очень, очень важная история. — Разве сегодня не канун? Куда затерялся предшествовавший празднику день? — Чокнутый, — изумился Ноа, повисший у него на шее. — Не знать, когда Рождество! Было почему-то жутко наблюдать за ним таким — полным жизни, розовощёким. Как будто Джон… знал его совсем другим. Под его растерянным взглядом Ноа кашлянул в кулак, и Джона прошило приступом необъяснимой тревоги. — Простыл? — спросил он шёпотом. Зря только перепугался. — Ещё чего! — возмутился Ноа, показав ему язык. — Вставай давай! И умчался — вероятно, путаться под ногами у матери. Странно. Джон сел в постели, с силой провёл ладонью по лицу. Вздрогнул, добравшись до губ: они ощущались под пальцами чувствительными и припухшими. «…азве это настоящий поцелу…» Откуда всплыло это не-воспоминание? Джон нахмурился, силясь воскресить в памяти чуть больше деталей — что-то ещё, кроме низкого голоса, напоминающего порывы ветра и хруст снега, — но голова только разболелась сильнее. Легче, когда он выбрался из комнаты, не стало. Всё казалось чужим: светлый, чисто прибранный домик; светящийся счастьем Ноа; улыбающаяся мать. Всё было… «…ой отзывчивый мальч…» …как будто не из его жизни. Где осталась принадлежащая ему? Не позабылась ли так же, как пугающе правдоподобный сон? — Ты сегодня сам не свой, — заметила мать, первой обратившая внимание на его молчаливость. — Не приболел ли, Джонни? Джон дёрнулся так резко, что врезался коленом в ножку стола и скривился от боли. Почему она так его смутила — дурацкая ласковая форма собственного имени, какой его и звала-то одна только матушка? Матушка — и кто-то безымянный. — Всё в порядке, — хрипло солгал он. И снова украдкой потрогал губы: совершенно обычные, искусанные, обветренные, все в мелких трещинках. Отчего же тогда ему казалось, что они ещё хранят призрак чужого тепла? «…ать, когда ты вернёшь…» Его прошибло дрожью, и остаток утра Джон провёл в состоянии смутного полусна, пропуская мимо ушей болтовню Ноа о городской ярмарке и отвечая невпопад на расспросы встревоженной матери. Что-то не давало ему покоя. Какая-то… неправильность. Какой-то… появившийся в нём надлом, которого не было прежде, или был, был всё это время, был задолго до его рождения, а он только теперь почувствовал эту червоточину. И Джон откуда-то знал наверняка, что оба этих ощущения связаны с голосом в его голове, с насмешливо-ласковыми интонациями, совсем не похожими на те, какие он слышал прежде. На языке вертелось имя, которое никак не удавалось воскресить, восстановить по буквам. Он споткнулся на первой, увяз в третьей, не сумев заполнить оставшийся между ними провал. Выходило что-то… что-то… Сэ… нет, не то. Со… тоже не подходит. Са… Сай. Сай-мон. ЗАПОМНИ ЭТО ИМЯ, ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ. ЗАПОМНИ И НЕ ВЗДУМАЙ СНОВА ЗАБЫТЬ. Ударило — тембром, похожим на его, но ниже и резче, чем его собственный — наотмашь, точно оплеуха. Плечи задрожали; Джон не сразу понял, что это оттого, что Ноа вцепился в них, пытаясь привлечь его внимание. — Эй! — воскликнул его маленький брат, на мгновение — только на одно — показавшийся Джону худее и болезненнее, чем был на самом деле. — Да что с тобой? Мы идём на ярмарку! В его оживлённой болтовне не слышалось ни намёка на отголоски кашля, верный признак затяжной болезни. Обычный ребёнок, взбудораженный близостью праздника. Но Джон помнил его другим — бледным и изнемождённым, с ввалившимися щеками, с не по-детски измученным взглядом. Джон помнил, как просил за него у всех известных ему духов и божеств. Джон помнил, как Ноа уми… а я готов был отдать тебе жизнь целую жизнь за него но ты не взял почему ты не согласился почему ограничился одним-единственным поцелуем вместо того чтобы позволить мне остаться рядом неужели ты всё ещё платишь по счетам за попытку обмануть мою смерть …нет. Всё с ним хорошо. Вот же он: неугомонный шумный мальчишка, бодрый, абсолютно здоровый. Это Джон — зачем-то — чувствовал себя безнадёжно больным. Рехнувшимся; выдумавшим себе… тебя касающегося моего бедра тебя целующего мои запястья тебя прячущего лицо у меня в коленях тебя умоляющего меня не забывать о чём-то важном тебя …целую череду несуществующих реальностей. — Вы идите, — пробормотал он. — Мне… что-то нехорошо. Ноа разочарованно нахмурился. Потребовались долгие минуты уговоров, чтобы он согласился отправиться на ярмарку без Джона. Так было лучше для всех; всё равно Джон не ощущал в себе ни малейшего желания блуждать среди прилавков, наблюдая за тем, как другие люди — счастливее и цельнее, чем он — дарят друг другу поцелуи под омелой. …поцелуи. Вспышка перед глазами была ослепительной, последовавшее за ней воспоминание — кусочек чего-то большего, смазанная картинка, рваный толчок в груди — болезненно-ярким. К тому моменту он уже остался дома совершенно один: Ноа и мать ушли. «Опять пришедший, чтобы уйти». Это было… Это было — о нём. Тем же голосом, который назвал его Джонни; теми же губами, которые накрыли его собственные. Голосом, который называл его Джонни снова и снова. Губами, которые накрывали его собственные опять и опять. Саймон. Его голос. Его губы. Маленькая хижина в глубине леса, посреди бескрайней пустоты. Бледное лицо; тёмные глаза; снежно-белые ресницы. Знакомо до последней детали. Сколько раз это уже повторялось?.. Сколько раз Саймон объяснял ему… «Каждую встречу я рассказываю об этом заново, а ты смотришь на меня так, будто услышал это впервые. Может, так даже лучше. Хорошо, что ты этого не помнишь. Не помнишь, как ты умер тогда, закрыв меня собой в нелепой попытке защитить. Какое право ты имел жертвовать единственным, что имело смысл в моём существовании? Впрочем, это история о Другом Тебе. Другой Ты истекал кровью у меня на руках, и я знал, что не сумею тебя спасти, что ни одно человеческое средство уже не поможет. Что я уже потерял тебя. И тогда я обратился к духам. Я попросил их отдать тебя мне, вернуть оттуда, откуда не возвращаются. Пообещал себя — всего, душу и сердце на заклание. Был согласен принять смерть, чтобы тебе вернули жизнь. Но это показалось им слишком простым. Ты и не подозреваешь, до чего они безжалостны, божества, которым мы возносим молитвы. Они не убили меня. Вместо этого они подарили мне вечность, которую я не в силах оборвать. И наказали ждать: год за годом, десятилетие за десятилетием ждать тебя, чтобы ты стал моим на одну волшебную и мучительную ночь. Из жизни в жизнь ты взрослеешь и приходишь ко мне за помощью, всегда ради других, никогда не ради себя, мой глупый самоотверженный мальчик. И снова и снова я беспрекословно выполняю одну твою просьбу в обмен на одну мою крошечную слабость. А потом ты меня покидаешь — и, сколько бы я ни искал тебя после, лес не позволяет мне сбежать, не выпускает меня из этой чудовищной снежной клетки. Иногда ты приходишь обратно. Иногда нет. Порой твоего возвращения хватает на несколько лет беззаветного счастья с тобой, прежде чем ты снова исчезнешь. Чаще — на пару ночей. Каждая твоя жизнь — маленькая смерть, которой я лишён, вечный цикл, перезапускающий сам себя. Из раза в раз мне остаётся только смиренно дожидаться очередной нашей встречи в бессмысленной и отчаянной надежде на то, что после какой-то из них ты вновь меня вспомнишь. Что что-то в тебе так сильно не захочет забывать меня, что никакие духи и проклятия больше не сумеют нас разлучить. Что в одной из этих жизней, вероятностей и вселенных ты вернёшься ко мне. В последний раз. Чтобы остаться насовсем. И что этого хватит для того, чтобы все мыслимые божества потеряли над нами власть. Это была бы красивая, пускай и безжалостная сказка. Быть может, однажды она претворится в жизнь». …что с ними происходит? Почему, ради всего святого, сейчас? Сколько… Сколько времени — сколько столетий — они потеряли? Джон подорвался с места так резко, что едва не грохнулся оземь, запутавшись в ногах. Оделся, торопливо, не потрудившись толком укутаться. Выскочил во двор, нахлебался под завязку морозного воздуха. Там, по правую руку от их дома, кипела деревенская жизнь, и он ещё мог бы нагнать мать и брата, чтобы разделить с ними радость предпраздничных покупок. И тогда низкий голос, звучащий у него в висках, наконец смолк бы. Смолк бы так же, как смолкал раньше. Все те разы, что Джон тщетно силился отыскать в своей голове хотя бы обрывок воспоминания. Однако… Джон повернул налево, практически сразу же сорвавшись с шага на бег. Не опоздать бы… не заблудиться — там, в чаще, пытаясь отыскать то, чего его лишили. Что вполне могло действительно являться всего-навсего сном. Но разве такие сны посылают милосердные боги? — чтобы сердце болело и заходилось истерическим воем даже наяву, чтобы в горле ком вставал, чтобы несуществующее имя резало язык в кровь. Чтобы жизнь — очередная и бессмысленная — начинала казаться агонией. Невозможно; немыслимо. Лес встретил его молчанием и белизной снега, куда ни кинь взгляд — ни намёка на следы ног, на чьё бы то ни было присутствие. Джон помнил этот холод; помнил, как проваливался в сугробы, как брёл дальше, задыхаясь, продрогший и озябший. Он только не знал, куда идти. Столько раз бывал здесь — и столько же раз терялся. Но неужто духи — из добрых; не из тех, что сыграли с ними настолько жестокую шутку — не помогли бы ему отыскать дорогу к тому, кого позабыл его разум, но к кому продолжала рваться душа? — Саймон! — первый зов вышел слабым; следующий — отчаянным. — Саймон! Ответа не было. В лесу стояла мёртвая тишина, и в этой тишине рождалось эхо фраз, которые он никогда не произносил. Испуганное: — Что… всё это… значит? Надломленное: — Я не хочу… не хочу завтра. Напряжённое: — Не хочу — без тебя, Сай. Зачем ты поступил с нами так? И ответы, которых ему никогда не доставалось. Мягкое: — Всего лишь цена, в которую мне обошлась сделка. Печальное: — Завтра ты уже и не вспомнишь о том, что мы когда-либо встречались. Беспомощное: — Ты не понимаешь. Это незначительная плата за твоё спасение. Я поступил бы так вновь, если бы пришлось. Поступал бы снова и снова, Джонни. Его неизменно дрожащие интонации. Тихое смирение в голосе человека, которого он любил десятки жизней назад. Было или не было? Какая из этих жизней была настоящей? Какая — была первой? Как сделать эту последней, только для них? Должен же быть хоть какой-нибудь способ обернуть эту штуку вспять! Джон не знал, как долго он плутал там, меж елей. В какой-то момент сил не осталось; руки перестали слушаться; голос охрип. Не было здесь никаких хижин, и широкоплечих высоких лесорубов не было — тоже. Сплошная зачарованная чаща, непроглядная, тёмная, как колодезная вода. — Сай, — жалобно повторил Джон и шмыгнул носом, тяжело опустившись прямо в снег. — Ты же не… я не мог тебя выдумать. Пожалуйста… Порыв ветра тронул его мокрое лицо, обнажившуюся из-под съехавшего шарфа шею. Выстудил разгорячённую кожу. Небо над головой уже начинало темнеть; пора было поворачивать назад, если только он не собирался встретить Рождество в глухом лесу. Он уже готов был сдаться — когда вдруг различил где-то в отдалении едва уловимый стук топора. Раз-два-три, мерно и чётко. Как призыв; как шифр-на-двоих. Кажется, Джон слышал его уже тысячу раз — в этой вселенной и во всех предыдущих. Видение заставило его пошевелиться; откуда-то взялись силы на то, чтобы подняться, чтобы пойти дальше, еле переставляя ноги, вслепую, на один этот звук, то пропадающий, то возвращающийся. Не единожды Джону казалось, что он больше не выдержит, не сумеет, так и останется лежать тут, в снегу, не достигнув конца маршрута. Но всё тот же ветер подталкивал его в спину, вынуждая спешить, и Джон продолжал идти. Пока не пришёл. На этот раз мощная спина Саймона была первым — и единственным, — что он увидел. А потом тело подвело, Джон рухнул на колени, и Саймон обернулся, потревоженный шумом. Их взгляды встретились. Вчера эти тёмные глаза показались Джону мёртвыми; теперь же были — даже слишком живыми, полными беспокойной усталой боли. Сменившейся изумлением, когда Саймон узнал его. С глухим звуком спланировал в снег выроненный им топор. — Джонни? — вот оно, то самое, вчерашнее, прогремевшее в его висках тысячекратно усиленным эхом. Напряжённо-взволнованное. Он не слышал этого проклятого «Джонни» целую вечность. Как ты мог лишить меня себя на многие и многие жизни вперёд? — Откуда ты здесь… Холодные ладони накрыли его пылающие щёки, он всхлипнул, вцепившись пальцами в бледные запястья, подался навстречу, рискуя упасть, но не упал: Саймон поймал, притиснул к себе, глухо выругался, должно быть, ощутив колотящую его дрожь. Вжался губами в его переносицу, закутал, выдохнул — с горечью: — Глупый. Посмотри только на себя. Зачем ты… — Я в-вернулся, — перебил его Джон. — Я… з-здесь. Этого ж-же д-достаточно? Ч-чтобы нас… оставили… в п-покое. Прошило непрошеным осознанием: очередная знакомая формулировка. Нет, только не снова, не заставляйте меня проходить через это опять. Не заставляйте е г о. Саймон погладил его по волосам — с отчаянием, которое Джону не хотелось видеть в дрожи его рук. Больше нет; никогда отныне, во имя всего сущего. А потом он покачал головой, и это движение уже было когда-то, и судорожный рыдающий вздох, сорвавшийся у Джона с губ, был, и обречённая тоска в чужом взгляде тоже — была. В каких-то из прошлых вселенных. Ему потребовалось время на то, чтобы собраться с мыслями. И ещё немного — на то, чтобы наступить на горло всем своим страхам, сомнениям и недоверчивой злости. — Т-тогда… у м-меня есть ж-желание, — наконец прошептал Джон, стуча зубами от холода. — В-выполнишь его з-за ещё один п-поцелуй? Саймон смотрел на него молча один нескончаемый удар сердца. Затем — медленно и тяжеловесно, так, словно бы проделывал это много больше раз, чем Джон сумел вспомнить — проговорил: — О чём бы ты хотел попросить? Джон зажмурился — до боли, пока цветные пятна под веками не сделались нескончаемым парадом видений того, что у них было и чего теперь не осталось. Наглотался их, терпких, болезненно-острых, обжигающе-сладких. Потянулся — к Саймону, прижался к уголку его рта (в каком-то из миров здесь был рваный шрам). Не прикоснулся даже — так, клюнул. И прохрипел: — В-верни нас т-туда… откуда в-всё н-началось. Т-туда… г-где я… ум-мер. Знал, что она будет, что она появится — эта уязвлённая бессильная боль в самой глубине глаз, которые он знал до последнего вкрапления золота на карем фоне. Знал, что Саймон воспротивится. Что попытается отодвинуться. Что начнёт — напряжённо и вибрирующе: — Джонни… — П-пожалуйста, — прошептал Джон, воюя с встрявшим в его горле комом. Сжал чужие плечи. Приник лбом ко лбу. Тронул ледяную скулу. Здесь — в другой жизни — был крупный ожог. В этой оставили только обветренную кожу. — Прошу т-тебя. М-мы всё… с-сделаем… иначе. Н-на этот раз… в-всё б-будет… по-другому. Саймон колебался. Джон обнял его за шею, прижался ближе и теснее, всем телом, насколько позволили плохо повинующиеся конечности. И добавил: — Об-бещаю. Поцеловал — сам, коротко и рвано. А что именно ответил ему Саймон, когда Джон отстранился, уже не услышал — от свиста поднявшегося вокруг них ветра заложило уши, Джон попытался закричать, но не смог разлепить пересохшие губы. Потерялся, увяз в разыгравшейся буре. В какой-то момент Саймона выдернули из его объятий, судорожно дёрнувшиеся пальцы поймали лишь пустоту. Перед глазами было белое, белое, белое, и, разлепив ресницы, он поначалу подумал, что это снег… …но это оказался потолок больничной палаты. Долгое мгновение Соуп пялился в него, смаргивая невольные слёзы, каждой клеточкой тела ощущая слабость и боль. Тупо ныл поминутно взрывающийся мучительными вспышками висок; руки казались слишком тяжёлыми для того, чтобы удалось выпростать их из-под одеяла, и Соуп воевал с собственным телом за право пошевелиться несколько исключительно неприятных секунд. Прежде чем понял, что он здесь не один. Кто-то сидел… нет, лежал на краешке его койки, пристроив голову на сложенных руках совсем рядом с его бедром. Кто-то в чёрной балаклаве, наверняка с идиотским рисунком черепа на ней. Губы дрогнули, размыкаясь. — Го… — начал Соуп — и закашлялся до хрипа. Голос был глуше и ниже, чем он запомнил. Взрослее. — Сай…мон. Имя принесло с собой лавину то ли воспоминаний, то ли обрывков снов — первая встреча; первая совместная миссия; первый неуклюжий, мокро-изумительный поцелуй; первая ссора по самому нелепому поводу в мире; первое примирение. И ещё — задание, на котором он поймал пулю, предназначавшуюся Гоусту; взорвавшийся болью висок; дрожащие руки на его лице; хриплое: «Потерпи ещё немного, Джонни»; темнота, которая была сильнее и больше, чем теряющий кровь сержант МакТавиш. И ещё — снег; духи; канун Рождества; потеря и обретение, спасение и утрата; холодные руки, ласковый голос; глупая сказка… — Джонни? — лейтенант Райли, поднявший голову, выглядел откровенно паршиво: там, где в прорезях балаклавы подстёрлась извечная угольная краска, обнажились посеревшая кожа и лопнувшие капилляры век, щёки наверняка запали. Но глаза — карие, обрамлённые светлыми, точно припорошенными снегом ресницами — остались прежними. Знакомыми по всем вселенным. — Ты… — Я, — слабо согласился он, почему-то улыбнувшись. И охнул, захрипев, когда рванувший к нему Гоуст стиснул его в объятиях, слишком крепких для его, похоже, сломанных рёбер. — Уф-ф… п-полегче… большой… парень. Я здесь. Я… никуда… не уйду. Потом, едва Гоуст, спохватившись, разжал руки, спросил: — К-какое… сегодня… ч-число? Саймон прищурился, прежде чем ответить. Будто вспомнил о том же, о чём и он. О том бесконечном дне сурка, растянувшемся на несколько жизней, который они пережили — пусть даже и не взаправду — вместе и преимущественно порознь. Только бы не канун, Иисусе. Не снова. А потом Гоуст выдохнул — с интонацией, которую Соуп не понял: — Двадцать пятое. Декабря. С Рождеством. Извини, что без подарка. Соуп нервно хихикнул. Вслепую нашёл его руку, стиснул непослушными пальцами — Гоуст вернул ему пожатие с небольшой заминкой, стоившей Джону МакТавишу сбившегося с ритма сердца, — спросил зачем-то: — И д-долго я… был… в отключке? — Четыре дня, — глухо отозвался Гоуст. Склонился над ним, прижался губами к его виску — тому, на котором не красовалось, судя по ощущениям, солидного слоя пластырей и бинтов. На этот раз рёбра у Соупа разнылись сами по себе — без его участия. — Снилось что-то увлекательное? — Ты даже… не представляешь, — уж лучше бы и правда не представлял. — П-полная жо… — Думал, я потерял тебя, — перебил его Гоуст, отстранившись. Что-то блеснуло в самой глубине чужих зрачков — что-то надломленное, уязвимо-израненное, вовсе не свойственное хмурому и молчаливому Саймону Райли, — и Соуп поспешил пробормотать: — Как… насчёт… желания в обмен на ещё один… Саймон поцеловал его раньше, чем он успел бы договорить. …со счастливым концом.