"У меня нет хозяина"

      На следующий день «Оазис» снова оказался под негласной осадой, хотя на этот раз угроза была закутана в шёлк и говорила сладкими, шипящими комплиментами. Люцифера вернулась, на этот раз одна, если не считать её вечно молчаливой, закутанной спутницы. Та стояла чуть поодаль, как живая статуя, источающая запах старой магии и пыли. Её бирюзовые глаза, скрытые в тени капюшона, казалось, не просто смотрели, а сканировали пространство, пуская невидимые щупальца магии по окружающей территории, выискивая следы, колебания энергии, саму ауру скрываемого.       Мори принял незваную гостью в саду с безупречным, холодным гостеприимством. Стол был накрыт изысканной посудой, в чашках дымился ароматный, горьковатый чай. Разговор тек плавно, как вода в фонтане, и был настолько же бесплотным, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. Это была тончайшая дуэль, где собеседники закручивали друг друга, словно пружины, выжидая, кто первым не выдержит и сорвётся в прямую угрозу или просьбу.       — Погода на Сладострастии сегодня удивительно… стабильна, не находите, хозяин Мори? — начала Люцифера, её змеиные глаза скользили по листве, будто ища в ней скрытые знаки.       — Да, госпожа. Багровые сумерки редко меняют свой оттенок, — ответил Мори, делая маленький глоток. — Что, впрочем, не означает отсутствия бурь под спокойной поверхностью. Но ценителю, я полагаю, интересны именно нюансы.       — О, безусловно! — воскликнула она, томно поправляя прядь розовых волос. — Я, например, обожаю контрасты. Когда что-то невероятно хрупкое и бледное, словно первый иней, оказывается помещено в среду… грубую, тёмную, полную скрытых опасностей. Это так заводит эстетическое чувство. Напоминает, что красота — это всегда вызов. А сохранить её в таких условиях — высшее искусство.       Мори позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку.       — Согласен. Но хрупкость часто обманчива. То, что кажется инеем, может оказаться закалённым стеклом. А за кажущейся беззащитностью порой скрывается упрямая, почти… необъяснимая живучесть. Наблюдать за её проявлением — действительно, увлекательно.       — Именно! — её глаза сверкнули, уловив крючок. — Наблюдать, как существо, обречённое, казалось бы, на гибель при первом же дуновении ветра, не ломается, а… изгибается. Адаптируется. Поглощает правила чужого мира и начинает играть по ним. Это зрелище бесценно для истинного ценителя.       — Процесс адаптации, однако, редко остаётся незамеченным, — осторожно, но твёрдо парировал Мори. — Он привлекает внимание. И не только ценителей прекрасного. Но и тех, кто ценит не процесс, а результат. Кто видит в таком… феномене не объект для созерцания, а инструмент. Или трофей.       — Но разве конечный результат — не венец процесса? — наклонилась вперёд Люцифера, и её голос стал чуть тише, интимнее. — И если результат столь уникален, разве он не заслуживает самого надёжного покровительства? Чтобы грубые руки не испортили то, что было создано таким трудом? Я, знаете ли, готова предложить условия. Самые взаимовыгодные. Моя коллекция — это не клетка, а оправа, подчёркивающая ценность самоцвета.       — Покровительство, госпожа, — это палка о двух концах, — Мори поставил чашку с тихим, но чётким стуком. — Иногда самая безопасная оправа для самоцвета — это отсутствие всякой оправы. Или… очень простая, но своя метка, говорящая, что самоцвет уже имеет хозяина, ценящего его специфические свойства. И готового защищать свои права.       Его взгляд на мгновение встретился с её, и между ними пробежала невидимая молния понимания. «Он мой. Не тронь».       Люцифера откинулась на спинку кресла, сладостно улыбаясь, но в уголках её глаз застыли льдинки.       — Метки… да, интересная тема. Некоторые — просто клеймо собственности. А другие… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — …будто предупреждают: «Осторожно, ядовит». Как знак скорпиона, например. Он ведь не просто для красоты, правда?       — Он для того, — мягко, но так, что в тишине сада прозвучало это как удар хлыста, — чтобы умные гости с самого порога понимали, в чьё логово они вступают. И помнили, что даже самый красивый скорпион жалит, если потревожить его покой.       Разговор тек ещё почти час, изысканный и абсолютно бесплодный. Ни одна прямая угроза не была произнесена, ни один вопрос не был задан в лоб. Тем временем спутница Люциферы оставалась недвижной глыбой. Мори чувствовал на себе её взгляд — холодный, аналитический, лишённый всякой эмоции. Это было физическое ощущение, будто по его психическому щиту водили тончайшими иглами, ища малейшую трещину, признак беспокойства, след чужого присутствия. Но Мори был гранитом. Его ментальная защита, отточенная годами интриг, даже не дрогнула.       В конце концов, Люцифера, поняв тщетность усилий, изящно поднялась.       — Это было восхитительно, хозяин Мори. Ваше гостеприимство… и глубина беседы освежают. Я надеюсь, мы скоро снова увидимся. Возможно, при более… интересных обстоятельствах. — Её улыбка была широка и прелестна, но достигала только губ.       — Всегда рад почтенной гостье, — поклонился Мори, и в его поклоне была лишь холодная, непреодолимая вежливость, от которой стыла кровь.       Когда она удалилась, уводя за собой свою безмолвную тень-сканера, Мори остался в саду один. Тишина, наступившая после её ухода, была громче любого шума. Разведка боем закончилась. Люцифера подтвердила свои знания и намерения, но также показала, что пока не готова к открытому штурму. Значит, время ещё было. Но его становилось катастрофически мало.

***

      Вечер опустился на «Оазис», принеся с собой тяжёлую, усталую тишину после дневной суеты и тонких угроз. Таверна закрылась, последние слуги разошлись. Мори, сбросив маску гостеприимного хозяина, бесшумно спустился в цокольный этаж. Гул механизма теперь звучал в его ушах как отсчёт времени до возможной катастрофы.       Дверь в каморку Ивана была закрыта. Мори отпер её беззвучно и вошёл внутрь.       Комната тонула в полумраке, освещаемая лишь тусклым, вечным свечением небольшого светящегося кристалла в стене. Его призрачный свет выхватывал из тьмы контуры узкой койки, столика и сидящей на кровати фигуры, погружённой в сон.       Иван сидел, прислонившись спиной к стене, колени подтянуты к груди. Он заснул в неудобной позе, побеждённый усталостью после дня, полного умственного напряжения и страха. На полу и на одеяле были разбросаны листы бумаги, испещрённые странными значками, формулами и таблицами. У двери, на полу, стоял поднос. Чаша от похлёбки была вылизана до блеска, крошки хлеба исчезли, кувшин с водой осушен наполовину. Этот простой факт — не убитый аппетит — Мори отметил с холодным удовлетворением. Значит, дух не сломлен. Организм боролся за существование. Маленькая, но важная победа.       Он подошёл ближе, но не стал будить. Замер в двух шагах, наблюдая.       В тусклом, мистическом свете кристалла Иван казался нереальным, словно призрак или скульптура из белого мрамора. Его бледная кожа почти светилась изнутри, такая контрастная по сравнению с грязными тенями подвала. Чёрные, растрёпанные волосы падали на лоб и закрывали часть лица, один непослушный локон касался ресниц. Синяки на плече и ключице, оставленные железной хваткой техноманта, уже проступили тёмно-лиловыми и жёлтыми пятнами, болезненными акцентами на фоне белизны. Его губы, обычно поджатые в напряжённую складку, были сейчас слегка приоткрыты, дыхание — ровным и неглубоким, почти неслышным. Длинные ресницы отбрасывали крошечные тени на щёки. Всё напряжение, вся ярость, весь испуганный расчёт, обычно читавшиеся в его чертах, растворились. Осталась лишь глубокая, беззащитная усталость. Он выглядел не просто моложе — он выглядел настоящим, в своей хрупкой, измученной человечности, от которой в этом мире ада и стали обычно не оставалось и следа.       Мори замер, охваченный внезапным, почти физическим ощущением. Его медные глаза, привыкшие оценивать, сканировать, раскладывать на составляющие, теперь просто смотрели. Холодный анализ отступил, уступив место чему-то тихому и необъяснимому. Он видел не «диковинку», не «инвестицию», не «проблему» или «ключ». Он видел существо, прошедшее сквозь жернова миров и чудом сохранившее эту призрачную, упрямую жизненность. Существо, которое, имея все шансы сбежать или погибнуть, вернулось. К нему. В его логово. Эта мысль вызвала внутри тёплый, сложный всплеск — смесь гордости алхимика, сохранившего редкий реактив, и чего-то более тёмного, личного, почти… притягательного.       И вместе с этим пришло другое желание. Не стратегическое. Не прагматичное. Глупое, сентиментальное, опасное. Желание провести подушечкой пальца по той бледной щеке, проверить, действительно ли кожа так холодна и гладка, как кажется. Смахнуть непослушную прядь волос. Убедиться, что дыхание ровное, что синяки, на которые он велел наложить мазь, не причиняют боли даже во сне. Просто… коснуться. Установить физический контакт не как хозяин с собственностью, а… иначе. От этого желания по спине пробежал одновременно холодок тревоги и тёплая волна чего-то запретного.       Он резко отвернулся, взгляд упал на пустой поднос. Прагматика. Контроль. Эти мысли были слабостью. Роскошью, которую он не мог себе позволить. Любое отклонение от расчёта в их положении могло быть смертельным. Для обоих.       Сделав шаг назад, Мори намеренно позволил половице под ногой тихо скрипнуть.       Звука было достаточно. Иван вздрогнул, его дыхание сбилось. Белые глаза открылись, сначала мутные и невидящие, потом сфокусировались на высокой, тёмной фигуре в дверном проёме. В них мгновенно вспыхнула привычная настороженность, мгновенно прогнавшая остатки сна.       — Мори, — прошептал он, выпрямляясь и потягиваясь, лицо скривилось от одеревеневших мышц.       — Вставай, — сказал Мори, его голос был ровным, деловым, без намёка на минувшую немую сцену. — У нас есть работа. Ты поел и поспал. Теперь пора думать. Надо разобраться с той бомбой, на которой мы все сидим. Начинай рассказывать. Всё, что знаешь. С самых основ.       Он сел на стул у крошечного столика, снова собирая себя в привычную, холодную форму. Смущающие мысли были загнаны в самую дальнюю клетку и заперты на крепкий замок необходимости. Но образ спящего, бледного лица с синяками на плече уже был запечатлен в памяти. И вычеркнуть его оттуда, как он с удивлением обнаружил, было куда сложнее, чем просто отложить в сторону.       — Я уже начал, — Иван провёл рукой по лицу, сгоняя остатки сна, и потянулся за разбросанными листами. — Пока ты был занят с гостьей, я просмотрел литературу, что мне принесли, и составил таблицы. Оказывается, у наших миров много похожих химических элементов. Спасибо Ольге Николаевне, что заставила меня штудировать таблицу растворимости и Менделеева, — он неуверенно усмехнулся, бормоча себе под нос, пока Мори смотрел на него, не понимая половины слов, но улавливая суть.       — Ну так что? Начнём тогда? — Мори достал и поставил на столик ещё один светящийся кристалл, поярче. Его свет вытеснил последние уютные тени, превратив комнату в импровизированную лабораторию.       — Начнём, — кивнул Иван, собирая бумаги в стопку. — С серы и возможных окислителей. Это основа.       И они погрузились в работу. Два существа из разных миров, запертые в подвале под угрозой взрыва и внешней охоты, начали свой странный, жизненно важный мозговой штурм. А запертые чувства Мори тихо тлели где-то на задворках сознания, напоминая о себе редким, тревожным теплом.