"У меня нет хозяина"

      День в «Оазисе» выдался с относительным затишьем.       Грамм, посол Чревоугодия, устроил себе «скромный» второй завтрак из двадцати блюд в саду, громко причмокивая и делая заметки жирным почерком на пергаменте. Он вызывал своим аппетитом страх у служанок и беспокойство за посуду, которая также могла стать частью его трапезы, если они не успеют её унести.       Кальк, посол Жадности, заперся в кабинете с книгами учёта, и оттуда доносился лишь сухой шелест страниц да постукивание костяшек на счётах. По распоряжению Сирены его не беспокоили — он сам должен был позвать, когда ему потребуется принести новую книгу или что-то выпить и перекусить.       Лига, посол Уныния, бесцельно бродила по коридорам, время от времени останавливаясь напротив резных мордочек демонов или изображения скорпиона с глазами-самоцветами, и что-то быстро набрасывала в свой блокнот. Её взгляд скользил по слугам с тем же апатичным интересом, с каким она разглядывала узоры на полу, прежде чем погрузиться в спящий режим или просто замереть, растворяясь в тишине.       Эхо стоял у окна в своих покоях, наблюдая за садом — или, точнее, за теми, кто в нём находился. Там было несколько гостей, оставшихся на ночь в гостинице; сейчас они завтракали. За ними со стороны наблюдала Сирена. Девушка с изумрудным хитином, в строгом платье, тихо стояла в тени, проверяя гостей и прислуживающих им работников, а затем так же бесшумно удалилась, возвращаясь к хозяину. Жестяные глаза посла Зависти фиксировали каждое движение, каждое взаимодействие, выискивая объекты для будущего вожделения или жертвы, которые добровольно-принудительно поделятся с ним и его господином собой или своим достоянием.       Именно в этот день у ворот появился он. Тот, о ком слух распространялся за круги, словно северный ветер. И тот, кого скорпион хотел бы не вспоминать, но не мог.       Мори, ожидавший этого визита, вышел встречать лично. Сирена, как тень, стояла чуть позади. Иван, следуя новой роли, находился в арке, украшенной бордовыми цветами с мелкими, многочисленными лепестками, — в арке, ведущей в сад, готовый в любой момент быть «незаметно» полезным.       И вот он.       Посол Гордыни. Дирл.       Он не спешил. Выходя из капсулы дирижабля, такой же, на какой прибыл и Кальк, но покрытой мерцающей коркой инея, он словно не шёл, а медленно, величаво утверждал собственное превосходство. Он был невероятно высок, но его глаза всё же оказались на одном уровне с глазами Мори. Худощавость казалась не слабостью, а изысканной аскезой. Бледное, почти эльфийское лицо с острыми чертами и высокими скулами было бесстрастно. На голове — безупречный чёрный цилиндр. Он был закутан в странный плащ, который при ближайшем рассмотрении оказывался двумя огромными, сложенными крыльями чёрного цвета с синеватыми переливами при игре света, обёрнутыми вокруг тела, словно мантия. Каждый его шаг был отмерен будто по линейке, осознан и полон уверенности в себе.       — Хозяин Мори, — произнёс Дирл, не дожидаясь, пока Мори откроет рот. Его голос был высоким, мелодичным, но в нём чувствовались сталь и стать. — Я прибыл оценить, достойно ли ваше… заведение принять моего господина, Зэзила, Оверлорда Гордыни. Надеюсь, вы понимаете, что его присутствие — честь, которая возлагает на вас величайшую ответственность и требует безупречности.       — Мы стремимся к ней, почтенный Дирл, — поклонился Мори. В его поклоне, безупречном, не было и тени подобострастия. Это был поклон равного равному в рамках церемонии. — Добро пожаловать в «Оазис».       Дирл кивнул, едва заметно, как бы принимая дань как должное, и прошёл внутрь, не глядя по сторонам, словно уже всё видел и всё оценил заранее.       Экскурсия началась. Они только покинули главные ворота и вышли в сад, как сразу стало ясно, что имел в виду Мори, говоря о «недостатках».       — Этот фонтан, — сказал Дирл, остановившись у центральной чаши в атриуме. — Идея неплоха. Но исполнение… Посмотрите на изгиб струи. Он недостаточно идеален. Есть лёгкая асимметрия. Для вульгарного взгляда она незаметна, но господин Зэзил обладает безупречным чувством гармонии. Это его оскорбит.       Мори молча кивнул, делая мысленную заметку.       — Ковры, — продолжил гость, едва ступив на дорожку. — Откуда? Из Угодья? Качество ворса приемлемое. Но оттенки красного… они не согласованы. Здесь на полтона ярче, чем мозаика на стене. Это создаёт диссонанс. Раздражает.       Так продолжалось везде. Дирл не просто осматривал — он вскрывал малейшие изъяны, реальные или надуманные, с холодным, безжалостным перфекционизмом. Его замечания касались не только убранства. Когда мимо них, опустив голову, пробежала юная служанка-суккуб, Дирл бросил вслед:       — Поза слишком сутулая. Взгляд в пол. Отсутствие собственного достоинства. Если слуги не могут держаться с подобающей осанкой, это бросает тень на вкус хозяина.       Иван, следивший за ними и слышавший всё, чувствовал, как в нём закипает странное раздражение, которое постепенно перерастало в злость, перемешанную с удивлением от прибывшего гостя. Это не была алчная оценка Калька или потребительский взгляд Грамма. Это было тотальное, унизительное отрицание. Ничто не было достаточно хорошо. Это был взгляд, который не искал ценности, а искал повод для презрения, придирки на ровном месте, с поводом и без.       Именно в этот момент Дирл, проходя мимо цветочных арок, где стоял Иван, остановил на нём свой взгляд. Всё же заметил, хоть тот даже шага не ступил с места, лишь смотрел и слушал со стороны. Холодные, светло-синие глаза, цвета ледника, скользнули по фигуре с головы до ног. Иван замер, едва успел поправить очки под этим пристальным взглядом, стараясь быть «серым», но осознавая, что его бледность и белые глаза сами по себе — кричащий контраст. И было ясно, что скажет этот душный гость.       — А это кто? — спросил Дирл, не удостоив Ивана прямого обращения.       — Мой личный помощник, — плавно ответил Мори. — Проходит адаптацию.       — Помощник? — Дирл приподнял тонкую бровь. — Интересный выбор. — Он сделал шаг ближе; его крылья-плащ шевельнулись, взгляд стал острым, как пики, направленные прямо на Ивана, готовые вот-вот проткнуть слабое место и оставить вечный след. — Осанка… приемлема. Держится прямо, не робеет. Это хорошо. Но внешность… — он скривил губы, будто почувствовал дурной запах или услышал смачный чавк с другой части сада. — Эти глаза. Полное отсутствие цвета. Это не изысканная бледность аристократа. Это… пустота. Дефект. Как бельмо на глазу у в целом здорового организма. А кожа… слишком матовая, без отсвета внутренней силы. Вы уверены, что такое… существо должно находиться на виду во время визита? Это может быть воспринято как недостаток вкуса. Или как вызов, неуважение к эстетике.       Слова висели в воздухе, острые и ядовитые, объявляя его недостойным.       Иван почувствовал, как по спине пробежала волна холодного пота, смешанного с яростью. Он опустил взгляд, не в силах выдержать этот аналитический, уничтожающий взор, сдерживаясь, чтобы не высказать своё мнение о том, какая пелена на глазах у этой высокомерной птицы, и о её душном, как удавка, перфекционизме, которым он уже был сыт, просто наблюдая. А каково Мори? Он сам выслушивал это в свой адрес, о своём «Оазисе».       Мори же, напротив, не дрогнул. На его лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка — не доброжелательная, а расчётливая. Только тот, кто не знал природу жителей этого круга, не понял бы их дотошного стремления ассоциировать себя с совершенством, не забывая при этом опускать других в глазах всех.       — Вы проницательны, почтенный Дирл. Его внешность, действительно, может шокировать непривычный взгляд. — Он сделал паузу, давая словам осесть, и заставил Дирла взглянуть на себя. — Но именно в этом и заключается его… особая ценность для такого заведения, как моё. Он — живое напоминание о контрастах. О том, что даже в самом изысканном вине может быть терпкая нота. Что совершенство, лишённое хотя бы намёка на изъян, становится пресным. Его присутствие… нарочито. Это тонкий вызов гостю: оценить не только безупречность, но и умение владельца интегрировать диссонанс в гармонию. Рискованный ход, признаю. Но господин Зэзил, как я слышал, ценит не только безупречность, но и смелость вкуса. Пусть даже спорную.       Он говорил спокойно, уверенно, убедительно, превращая критику в преимущество. Не похоже, что Мори защищал Ивана. Он хвалил его как сложный, авангардный элемент дизайна.       Дирл замер, его ледяные глаза прищурились. Впервые за всю экскурсию в них мелькнуло нечто, кроме холодной оценки. Интерес? Его гордыня была затронута? Мори не оправдывался. Он объяснял свой выбор как сознательный эстетический расчёт, тонкий и сложный замысел.       — Смелое заявление, — наконец произнёс гость. — Очень смело. Рисковать произвести впечатление вульгарности ради демонстрации… глубины замысла. — Дирл снова посмотрел на Ивана, но теперь другим взглядом, изучающим, как многозначное изображение. — Возможно, вы правы. Возможно, это… интересно. Но один неверный шаг — и это превратится из изысканной дисгармонии в грубый провал. Я буду наблюдать.       Демон в цилиндре продолжил путь; его критика после этого стала чуть менее резкой, но оттого не менее придирчивой.       Когда они удалились, Иван остался стоять в арке, дрожа от смеси унижения, гнева и странного облегчения.       Пусть на словах так не казалось, но Мори только что не просто защитил его от тщеславного демона. Он возвысил его. Превратил его «недостаток» в дерзкую эстетическую концепцию. Это было гениально и жестоко, но и невероятно эффективно. От смеси эмоций в груди скрутился странный ком из неясности и весьма приятного чувства. Но от этого не стало легче. Сейчас он был не человеком, не союзником, а «нарочитым диссонансом», «терпкой нотой» среди ярких сочетаний звуков, запахов, вкусов и цветов.       «Именно так, — жёстко подумал он, заставляя себя выпрямиться. — Никаких сантиментов. Я — инструмент. Сложный, рискованный инструмент в его арсенале. И сейчас он только что продемонстрировал, как им пользоваться. Держать удар. Играть роль. Даже роль „живого бельма на глазу“. Всё будет хорошо. Не поддавайся. У нас договор…»              Он посмотрел вслед удаляющейся высокой фигуре в крыльях-плаще и струящейся ткани туники. Гордыня будет наблюдать. Значит, спектакль продолжается, на ещё более тонком и высоком аккорде. Где ценность измеряется не в монетах или калориях, а в сложности того впечатления, которое он производит. Малейшая ошибка, малейшая слабина превратит «смелый замысел» в «грубый провал». Со всеми вытекающими последствиями.

***

      Этим же вечером, пока послы пяти грехов находились в отведённых для них комнатах, когда багровые сумерки окрасили камни «Оазиса» в цвет запёкшейся крови, к воротам подъехала карета из чёрного камня и полированного дерева, запряжённая парой адских скакунов с дымящимися ноздрями и огненной гривой. Из неё вышла не просто посол — вышла сама суть аристократической мощи, облечённая в ослепительную женскую форму.       Леди Гнева, Мориэра, супруга Оверлорда Гарганта и мать Аракса, была существом, чьё присутствие обжигало, как пламя, и было так же опасно и маняще. Её нельзя было назвать молодой в человеческом понимании, но дракониды старели иначе. Она была в расцвете своей устрашающей, величественной привлекательности. Ростом в половину Мори, с пепельными волосами, в которых проблескивали локоны цвета раскалённой меди — такие же, как у Аракса, но более роскошные и уложенные в сложную причёску, — она обрамляла лицо с резкими чертами и блеском чешуек. Из волос изящно вырастали изогнутые алые рога, покрытые тонким золотым узором. Струящееся платье цвета алой крови подчёркивало каждый изгиб её тела, талию, поднимало грудь, а длинный драконий хвост с заострённым кончиком лениво плёлся следом, скрытый под подолом. Маленькие, но явно сильные перепончатые крылышки были сложены за спиной, сверкая, как шёлк на свету. На её шее сверкал сложный золотой артефакт-ожерелье, больше похожий на драгоценность, чем на окову, — символ её статуса и, возможно, источник силы.       Она была воплощённым контрастом своему сыну. Где Аракс — грубая сила, закалённая сталь и дисциплина, там Мориэра — изысканная мощь, плавная грация, смертоносное обаяние и калёная энергия.       Мори встретил её у ворот с величайшей почтительностью, но без раболепия. В его поклоне читалось уважение к силе и статусу, а не страх. Иван занял своё место в тени колоннады, на этот раз стараясь быть максимально невидимым и тихим наблюдателем. Инстинкт подсказывал, что этот визит опаснее других, пусть на вид гостья была хрупка, несмотря на звериную сторону. Инстинкт, выработавшийся в Лимбо, не дал ему ошибиться.       Мориэра была удивительно любезна. Она внимательно слушала Мори, кивала, задавала тонкие вопросы об архитектуре, истории источников, качестве обслуживания, будто что-то выискивая. Её голос был низким, бархатным, обволакивающим. Казалось, она — единственный из послов, кто действительно оценивает «Оазис» как цельное произведение искусства.       Но для Ивана эта экскурсия превратилась в кошмар наяву.       Первый раз это случилось, когда они проходили через атриум. Иван, следуя за ними на почтительном расстоянии, просто шёл по гладкому каменному полу. Внезапно, будто невидимая рука толкнула его в бок, он споткнулся, едва удержав равновесие. Он оглянулся — никого рядом. Мориэра в это время с лёгкой улыбкой слушала рассказ Мори о мозаике, даже не повернув головы. Прислуга находилась в другом конце коридора, куда они направлялись.       Второй раз — на лестнице по пути в книжный зал для гостей. Иван ступил на первую ступеньку, и его нога будто соскользнула с невидимого масла. Он судорожно ухватился за перила, чтобы не упасть. Посол Гнева в этот момент делала комплимент изысканности резьбы на деревянных панелях. Ступень же не имела ни намёка на скользкость, ни, не дай пустота, трещин.       Третий раз был самым унизительным. Они поднимались по узкой винтовой лестнице на смотровую площадку на крыше. Иван шёл позади всех. И вдруг — мощный, необъяснимый толчок в спину, перехвативший дыхание. Будто сама гравитация под ним пошатнулась. Он не просто споткнулся, а полетел вниз по нескольким ступеням, пока не рухнул на площадку внизу, ударившись плечом и локтем о каменный пол. Боль пронзила тело, из горла вырвался сдавленный стон. Не исключались ни перелом, ни вывих.       — Ох! — воскликнула Мориэра, обернувшись с искренне-озабоченным выражением на прекрасном лице. — Боже мой! Мальчик, ты в порядке? Какая неловкость! Эти лестницы действительно коварны. — Она сделала шаг к нему, платье зашелестело. В её глазах была забота, участие… и абсолютная, ледяная пустота. Ни капли реального сочувствия. Это была игра. Идеально сыгранная мать, беспокоящаяся о слуге.       Мори, чьё лицо на миг стало каменным, тут же наклонился, помогая Ивану подняться, взяв за локоть.       — Глупый недотёпа, — произнёс он ровным голосом, но его пальцы, сжимающие локоть Ивана, были неожиданно крепкими и слегка дрожали, почти защищая. — Извините, ваша светлость. Неловкость слуги.       — Ничего, ничего, — Мориэра махнула изящной рукой, на пальцах которой сверкали когти, покрытые золотом. — Главное, что не серьёзно. Но, хозяин Мори, — её голос стал чуть тише, интимнее, — вам стоит получше присматривать за таким… хрупким персоналом. Всё может произойти. В нашем мире неосторожность часто карается больнее, чем просто синяками.       Её взгляд скользнул с Ивана на Мори, и здесь игра закончилась. На миг её глаза, алые, глубокие и проницательные, утратили всякое подобие тепла. Они изучали Мори. Не как хозяина заведения, а как противника. Как того, кто позволяет такой слабости находиться рядом. В них читался холодный интерес с рассуждением:       «Почему? Почему этот холодный, расчётливый скорпион держит рядом такое… легко ломающееся существо? Что он в нём видит? В чём его ценность, перевешивающая такой очевидный недостаток — хрупкость и привлекательность для неприятностей? А может, он его козырь? Иначе зачем ещё таскаться с этим недокормышем?»       Это был не вопрос. Это был диагноз. Мориэра видела то, что видели другие послы, — особенное отношение. Но в отличие от Лиги, её интересовала не драма, а стратегическая уязвимость. В отличие от Калька, её интересовала не цена, а причина. В отличие от Дирла, её не волновала эстетика — её волновала сила. А наличие такой явной «слабости» рядом с таким существом, как Мори, говорило либо о глупости, либо о чём-то очень, очень важном.       — Пожалуй, давайте продолжим, — мягко сказала Мориэра, снова надевая маску любезной гостьи. Но её взгляд, брошенный на удаляющуюся, прихрамывающую фигуру Ивана, которого Мори вежливо отпустил, чтобы тот «привёл себя в порядок», был красноречивее любых слов. Леди Гнева решила проверить прочность стен «Оазиса» самым прямым способом — атаковав его самое слабое, по её мнению, звено. Показывая, что даже пол здесь небезопасен для того, кого Мори решил держать при себе. А может, всё куда сложнее?       Оставшись наедине с Мори, проводящим её дальше, она улыбалась и кивала, но её алые глаза, полные скрытых молний, продолжали сканировать его, ища трещины в броне. Она пришла не просто оценить покои. Она пришла оценить хозяина. И её тест уже дал первый, очень показательный результат.

***

      Возвращение по коридору, освещённому голубыми светильниками, сопровождалось ощущением слоёного пирога из унижения, страха, обиды, ярости и леденящего озарения.       После визита Дирла в воздухе ещё висели его слова, острые и точные, как скальпель. Они не жгли, как оскорбление. Они замораживали. Потому что в них не было злобы. Было холодное, безжалостное высказывание мнения с позиции незыблемых, бесчеловечных критериев красоты. Это было хуже любой брани.       «Диссонанс, бельмо на глазу, недостаток вкуса» — думал Иван, стоя в коридоре и глядя в пустоту. Его пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в ладони. — «Живой изъян, встроенный в интерьер. Терпкая нота. Слабое место. Хрупкое существо…»       В этом была какая-то извращённая правда. Он и правда был инородным телом. Белым пятном на полотне Даантры. И Мори… Мори превратил это в стратегию. В «смелый замысел». Иван уже чувствовал не благодарность. Чувствовал, как его использовали с новой, пугающей изощрённостью. Его недостаток стал частью пиара. Это было гениально и отвратительно. Но под слоем унижения тлел уголёк ярости. Ярости уже не столько на Дирла, сколько на себя. За то, что опустил глаза. За то, что позволил этим словам дойти до самого нутра.       «Он смотрит на мир, как на музейный экспонат, а на людей — как на бракованные вазы. Его мнение… его мнение ничего не значит о том, кто я есть. Оно значит только то, как я вписываюсь в его больную, выхолощенную эстетику». — он заставил себя выпрямить спину, пусть и через ноющую боль. — «Осанка приемлема, сказал он. Хорошо. Значит, хоть что-то сделал правильно. Значит, можно держаться. Даже будучи „бельмом“. Но что делать с ней?»       После «несчастного случая» с Мориэрой здесь не было слоёв. Здесь был чистый, животный ужас, замешанный на боли и полном бессилии. Падение с лестницы отозвалось в теле глухой, разлитой болью. Синяк на плече пылал огнём, локоть ныл. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с метафизическим ужасом от взгляда.       «Почему у меня ощущение, что это она это сделала?» — в этой мысли не было ни капли сомнения. Эти «случайные» толчки, исчезновение опоры под ногой — это была не его неуклюжесть. Он уверен в своей способности держать равновесие, но… Это была тонкая, невидимая пытка. Демонстрация власти. Не та грубая сила техноманта, а что-то более утончённое и оттого более жуткое. Она могла нарушить законы физики вокруг него, просто потому что захотела. Просто потому что могла. Тяжело быть тем, кто оказался в мире магии без крупицы собственной силы и даже без умения её распознать.       Эта женщина играла с ним, как кот с мышкой, которая и не подозревает, что уже в лапах. А её лицо… её лицо в момент его падения. Прекрасная маска заботы, за которой сквозила ледяная, бездонная пустота.       «Она наслаждалась? Наслаждалась моим унижением? Реакцией? Всей этой маленькой сценкой?»       Всё это было экспериментом. Стресс-тестом для них обоих. Который он, похоже, провалил. Но это не страшно. Самое страшное — её взгляд на Мори. Иван уловил его, даже корчась от боли. Этот взгляд был не оценивающим, а разоблачающим. Она смотрела на Мори не как на хозяина «Оазиса», а как на слабое звено. И слабость эта — он сам.       Цель быть слабостью Мори можно сказать, выполнена идеально, но… Эта идея и её осознание жгли сильнее синяков. Он был не просто обузой. Он стал орудием против Мори. Его присутствие, его очевидная уязвимость делали Мори уязвимым. Леди Гнева это могла вычислить и тут же нанесла точечный удар. Не по нему — через него.       Когда Мори помогал ему подняться, его хватка была железной. В ней не было нежности, но была… сигнальная твёрдость. «Держись. Это атака. Мы под обстрелом». Иван это понял без слов.       «Но что это была за дрожь в пальцах? Переживание? Да ну нет, не может быть. Правда же? Мори сильнее и не допустил бы случайных жестов… Что ж. В любом случае теперь нужно отойти в сторону, чтобы привести себя в порядок», — он чувствовал не просто боль от удара, но и стыд. Чувствовал тяжёлую, холодную ответственность. Он осознанно стал мишенью. Мишенью, которая, будучи поражённой, наносила урон по своему… по своему союзнику.       Хотя встречи с Мори в этот вечер не состоялось, мысленно Иван уже составил отчёт себе и не забыл об общих ощущениях после этих двух унизительных визитов.       Мир «Оазиса», который начал казаться хоть каким-то подобием убежища, раскололся, обнажив свою истинную суть. Это не дом. Это театр военных действий, где битва ведётся не мечами, а взглядами, словами и невидимыми силами.       «Гордыня хочет, чтобы всё соответствовало её безупречному, бесчеловечному идеалу. Всё, что не вписывается, должно быть либо исправлено, либо уничтожено как портящее картину. А гнев, в лице Мориэры, ищет слабые места, чтобы проверить на прочность. Её метод — не критика, а давление. Прямое, безжалостное, демонстрирующее, что даже законы физики могут быть оружием против тех, кого она сочтёт слабыми. Что до меня… Я опять оказался в эпицентре. Для одного — эстетический брак. Для другой — тактическая уязвимость. Чёрт…»       Где-то в глубине, под страхом и болью, зрело новое, чужеродное для Ивана чувство — холодное, сосредоточенное. Он не позволит им использовать его как слабость Мори или как-то ещё. Если он уж стал «диссонансом» и «мишенью», то станет и несгибаемым, и неудобным для них. Он научится предвидеть эти невидимые толчки. Научится падать так, чтобы тут же вставать. Научится встречать ледяной взгляд Дирла не опущенными глазами, а таким же оценивающим, человеческим взглядом, который будет безмолвно говорить:       «Я вижу твою красоту. И мне жаль, что она такая пустая».       Он вытер кровь с разбитого локтя, стиснув зубы. Боль была ясной, простой, почти очищающей. Она напоминала, что он жив. Что он здесь. И что отступать некуда. Оазис стал его крепостью не по выбору, а по необходимости. И теперь эту крепость атакуют. Значит, надо защищать. Себя. Его. Всё, что между ними возникло… всё, что стало важным. Даже если это всего лишь договор о взаимном выживании. Даже если это иллюзия. За эту иллюзию сейчас стоит драться. Потому что альтернатива — быть разобранным на части по чьему-то капризу или стать причиной падения того, кто, вопреки всему, пока что держит щит над его головой.       Белые глаза, обычно такие пустые, в этот миг отражали не страх, а твёрдое, холодное пламя принятого решения.        Что ж. Он научился играть в шахматы с техномантами, торговцами и легионерами, с Мори в роли ферзя. Научится играть и с воплощениями грехов — теперь уже в роли ладьи, что держит линию обороны, даже когда поле вокруг горит.