"У меня нет хозяина"

      Тишина. В кабинете Мори после ухода Эхо воздух стал словно густой, почти осязаемый. Она не была мирной — в ней змеились отзвуки только что сказанного, взглядов Лиги, холодной оценки жестяных глаз посла Зависти. Иван стоял у стола, его пальцы нервно теребили край серой хитоны, а глаза были направлены на скорпиона. Мори, откинувшись в кресле, смотрел в потолок, его лицо уже не скрывалось за маской — на нём читалась некая усталость, задумчивость, расчёт.       — Итак. Они заметили, — наконец произнёс Иван, не выдержав этой вязкой тишины. Его голос прозвучал тише обычного, почти беззвучно в этой каменной гробнице мыслей. — Тот, от Зависти… Он видит во мне твою… особую «вещь».       Мори медленно опустил взгляд на него. Медные зрачки сузились.       — Это и была наша цель. Заставить их видеть. Чтобы Уныние заинтересовалось сюжетом, что сама придумала, а Зависть — предметом, который выделяют. Это держит их в поле. А также держит нас на их карте.       — Тогда что дальше? — Иван сделал шаг вперёд. В его белых глазах, обычно таких пустых, теперь горело тревожное понимание. — Мы… просто будем продолжать эту игру до самого фестиваля? А если они начнут копать? Захотят понять, насколько я ценен. Могут… потребовать. Как пробу… услугу. Или просто «взять», чтобы посмотреть на твою реакцию. — Он сглотнул. — А что, если они… что, если кто-то из оверлордов, увидев этот интерес, действительно решит выкупить меня? Предложит такую цену, от которой… от которой нельзя отказаться?       Он произнёс последнюю фразу не как обвинение, а как холодный, логичный вопрос. Он уже начал понимать и научился думать категориями этого мира. Всё здесь, в этом кругу, по крайней мере, было товаром и сделкой ради собственного удовлетворения желаний и потребностей, какими бы они ни были.       Мори не ответил сразу. Он поднялся с кресла и подошёл к небольшому, тёмному серванту, где стояли странные сосуды. Он налил себе что-то тёмно-янтарное в хрустальный бокал, но не стал пить, просто повертел его в пальцах, наблюдая, как жидкость цепляется за стенки. Как когда-то Иван — за последнюю надежду выжить и остаться нетронутым.       — Сбить цену? — наконец произнёс он, и в его голосе звучала странная, горькая ирония. Вопрос сам к себе или к аномалии в его стенах. — О, мы попробуем тогда так. Добавь к своему образу это. Будь неловким. Слишком тихим. В моменты, когда ты работаешь и не нужно сопровождать гостей, занимаясь поручениями, играй… разиню. Будешь ронять подносы на глазах у Грамма, чтобы он решил, что ты неуклюжий и испортишь эстетику трапезы. Будешь тупить в ответ на вопросы Калька о бухгалтерии, чтобы он решил, что ты необучаем и твоё содержание не окупается. Для Эхо… — он сделал глоток, — …для него можем сделать тебя слегка… испорченным. Намекнуть, что эта моя «слабость» — результат сентиментальности к бракованному товару. Он презирает слабости. Возможно, потеряет интерес.       Он повернулся к Ивану, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из тёмного дерева.       Иван стоял в шоке. Ему правда предлагают, после всего, отыгрывать какого-то олуха? Нет, может, это и сработает, но… Такое унижение… Ощущения были словно о его старания только что ноги вытерли. Не успел парень сказать своё мнение об этой идее, как Мори его опередил.       — Но ты прав. Это может не сработать. Уныние может вмешаться, если решит, что мы портим её «сюжет». Жадность может всё равно захотеть тебя как редкий, пусть и бракованный, экземпляр — для коллекции, у них и бракованные детальки пускают на переработку… А Зависть… Зависть может захотеть тебя именно потому, что ты МОЯ слабость. Чтобы доказать, что может отнять даже это и поглотить…       Он поставил бокал со звоном, размышляя об идее с разных сторон. Обдумывая плюсы и минусы. Стараясь найти оптимальный вариант.       — Так что да. Может поступить предложение. Официальное. От имени одного из Владык. Золото, земли, политические уступки, артефакты. Вещи, о которых я даже не смею мечтать. Вещи, которые могут поднять мой род из грязи в князи или уничтожить всех моих врагов разом. Заманчиво. Какой дурак откажется от такой возможности? Даже если это случится, пусть и с малой долей вероятности.       Иван замер. Воздух словно выкачали из комнаты. Он ждал, ожидал такого ответа от того, кто живёт выгодой и интересом, но услышать его вслух было иным — физическим ударом в грудь. Удар заточенного осколка стекла, пронзающий и рвущий грудную клетку, сердце… лёгкие… Набрав воздуха, пусть и с тяжестью, Иван решился.       — И что ты сделаешь? — выдохнул он этот вопрос, не в силах отвести взгляд от медных глаз.       Мори подошёл вплотную. Не чтобы ударить или схватить. Просто сократил дистанцию практически до нуля. От него пахло дорогими чернилами и той скрытой, опасной энергией, что всегда исходила от него. Несмотря на щемящее чувство, белый призрак не дрожал, ибо знал, каким этот демон может быть.       — Я же сказал тебе когда-то, что друзей не бывает, — его голос был низким, грубым, лишённым привычной гладкости. — Есть интересы. Союзы. Долги. Ты был интересом. Потом стал активом. Потом… союзником по несчастью. — Он сделал паузу, его взгляд впивался в Ивана, будто пытаясь прочитать ответ раньше вопроса. — Ты спросил, что я сделаю.       Мори поднял руку. Не для ласки — его когти всё так же отчётливо выделялись на длинных пальцах. Он легонько, почти невесомо, провёл тыльной стороной указательного пальца по линии ошейника на шее Ивана. По холодному металлу знака скорпиона.       — Этот ошейник, — прошипел он, — это не только метка собственности. Это моё слово. Мой знак, данный всему миру. В нём сказано: «Это моё. Моя проблема. Моя ответственность. Моя диковинка. Мой актив. Мой союзник». — Его пальцы сомкнулись не на горле, а на самом ошейнике, чувствуя его форму. — Продать тебя, даже за все сокровища Транжа, даже за милость Оверлорда… это будет не сделка. Это будет публичное признание, что моё слово ничего не стоит. Что мою «слабость» можно купить. Что меня можно сломать.       Он отпустил ошейник, но его рука осталась в воздухе, рядом с щекой Ивана.       — Я — скорпион, Иван. Мы не самые сильные, не самые большие. Наша сила — в яде, в терпении и в том, что нас лучше не трогать. Если я покажу, что отступил, что продал то, что находится под моей защитой, пусть даже это глупо и сентиментально… меня сожрут. Мой род затопчут. «Оазис» разберут по камешку. Моя смерть в таком случае будет небыстрой и некрасивой.       Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось кожи скулы и уха Ивана.       — Так что отвечаю на твой вопрос: я буду торговаться. Я буду лгать. Я буду ставить условия, которые невозможно выполнить. Я буду рисковать всем, чтобы сделка сорвалась. И если… если всё-таки дойдёт до ультиматума, до приказа самого Оверлорда… — Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень того самого, настоящего, неприкрытого расчёта, холодного и безжалостного. — Тогда я сделаю то, что должен буду сделать, чтобы выжить. Но знай: до этого момента, пока есть хоть малейшая лазейка, хоть тень возможности сохранить лицо и тебя… я буду драться. Не потому что ты «друг». Потому что ты мой. И в этом аду это единственное, что имеет хоть какой-то вес. Понятно?       Иван стоял, не дыша. Вот он. Давно такого не было. Страх ледяной волной прошёлся по спине, но где-то под ним, в самой глубине, тлела странная, иррациональная искра — не надежды, а понимания. Это был не романтический обет. Это был адский договор, высеченный на камне цинизма и выживания. Его ценность стала частью репутации и власти Мори. И в этом была его худшая и лучшая защита.       — Понятно, — прошептал он. — Значит… драться. — Едва заметно дрогнули вверх уголки его губ.       — Драться, — подтвердил Мори, и его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее оскал, но лишённое злобы. Скорее, готовность к бою. — Игра началась. И теперь нам нужно не просто обманывать их. Нам нужно обманывать их так, чтобы они захотели оставить тебя здесь. Чтобы твоё присутствие стало для них более ценным, чем обладание тобой. — Он отошёл, снова становясь хозяином, стратегом. — Лига хочет драмы. Что ж, мы дадим ей драму. Но такую, где развязка должна оставаться здесь, в моих стенах. — Огонь предвкушения, смешанный с усталостью, разгорался и больше заряжал на продолжение.       Он кивнул в сторону двери — обычный жест «уходи». Но в этот раз в нём была не просто отсылка, а негласное: «Иди. Отдыхай. Нам понадобятся силы».       Иван кивнул и вышел, оставляя Мори одного с его тёмными мыслями, хрустальным бокалом и тяжёлым грузом решения, которое он, возможно, всё-таки однажды примет. Но пока что ошейник на шее, холодный и неудобный, чувствовался не как цепь, а как щит.

***

      Иван, шагая по холодному коридору в свою подвальную каморку, сопровождался словами:       «Мой».       «Щит».       «Драться».       Его собственные шаги отдавались в висках, смешиваясь с бешеным стуком сердца от этих действий Мори.       «Он сражается не за меня. За свою репутацию. За свой знак. Я — часть имущества, которое стыдно потерять. Как треснувшая дорогая ваза, которую не выбросишь, потому что все увидят твоё бессилие». — Мысль была горькой, но знакомой. Здравой. Безопасной. В этом месте доверять можно только расчёту и себе. Чувства здесь — роскошь, за которую платят кожей и душой.       Но почему тогда… когда он коснулся ошейника… не горла, а ошейника… В памяти всплыло ощущение: не грубая хватка, а почти… проверка. Тактильное напоминание — ты здесь, ты связан, ты под защитой этой железной безделушки. И тон его голоса, когда он сказал «пока есть хоть малейшая лазейка…». Не было клятв. Не было обещаний. Была холодная фактология стратегической целесообразности.       Не важно. Неважно, почему. Важно, что цель одна. Остаться. Здесь. Вместе. Слово «вместе» обожгло изнутри неловким теплом. Он резко отогнал его, заменив на «в одном месте, в одной стратегической ячейке». Оазис — наш форт. Мори — комендант. Я —… ценный актив. Вот и всё. Нечего думать о сантиментах. Не сейчас. Не когда вокруг столько глаз, столько желаний разорвать эту хрупкую связь.       Он вошёл в свою каморку, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, вглядываясь в темноту.       «А если это не расчёт?» — предательски прошептал внутренний голос. Если эта «слабость», в которую он заставляет меня играть… не совсем игра? Он тут же сжал кулаки, ногти впились в ладони. — «Глупости. Самообман. В этом месте любая мягкость — ловушка. Любая надежда — яд. Держись за цель. Выжить. Помочь выжить ему и этому месту. Всё остальное — смертельно».

***

      Мори же, оставшись один со своими мыслями в кабинете, снова налил в опустошённый бокал, но не пил:       «Что ты сделаешь?»       Казалось бы, простой вопрос. Прямой как клинок. И ответил он… максимально честно, насколько это возможно. С точки зрения стратегии, власти, выживания. Это был правильный ответ. Единственно верный для ушей падшего, который начинает понимать «правила игры».       «Но почему в голосе его был этот надлом? Не страх раба. Что-то иное. Как будто он боялся не продажи, а… моего выбора?» — Мори с силой поставил бокал, расплескав жидкость по столу. — «Чушь. Он боится за свою шкуру. И правильно делает».       Он прошёлся по комнате, его хвост нервно подрагивал за спиной. Образ Ивана в дверном проёме — бледное лицо, широкие белые глаза, полные этого тревожного понимания — не выходил из головы.       «Он учится слишком быстро. Слишком хорошо читает между строк. Опасно». — Схватившись рукой за голову, поморщился Мори.       — Ха. Ха-ха.       «Драться» — сказал он. И кивнул. Но не как покорный слуга, а как… соратник? Соратник, получающий приказ. Это было правильно. Это было в рамках их «договора». Но где-то в глубине, под толщей льда расчётов, кольнуло что-то острое и неудобное. Гордость? Да, отчасти. Он выковал из грубой находки инструмент, который начинает напоминать личность. Но было и другое. Миг, когда палец коснулся холодного металла ошейника, а не тёплой кожи под ним, был сознательным выбором. Границей. Чтобы не испугать. Чтобы не дать неправильного сигнала. Себе в первую очередь.       «Сантименты. Смертельный яд».       Он схватил со стола перо и с силой воткнул его в дерево.       «Цель — сохранить Оазис. Сохранить власть. Сохранить… актив. В таком порядке. Все мысли должны работать на это. Любое отклонение — слабость. А слабость здесь убивает! Убивают…»       Он закрыл глаза, пытаясь выстроить в голове чёткие схемы: как вести себя с каждым послом, как манипулировать Лигой, как отвадить Эхо. Но сквозь тактические схемы пробивался другой образ: человек в тёмном коридоре, спрашивающий тихим голосом о своём будущем. И его собственный, внутренний, невысказанный ответ, который даже самому себе он не решался сформулировать до конца:       «Пока я могу, я не отдам. Не потому что не смогу — потому что не хочу».       И это «не хочу» было опасней любого врага. Оно не вписывалось в колонки расходов и доходов, не подчинялось логике выживания сильнейшего. Это было чистое, иррациональное «моё».       «Хватит», — мысленно рявкнул он на себя, снова открывая глаза. В них горел привычный, холодный огонь. — «Партнёрские отношения. Общий интерес. Выживание. Всё остальное — шум, который нужно заглушить. Игры в чувства оставим этим грешникам Сладострастия, что приезжают сюда. Мы здесь, чтобы выстоять. Выстоять и снова жить всем вместе».       Но когда он погасил свет и остался в полной темноте, последней мыслью перед тем, как заснуть, было не о послах или оверлордах. Это была смутная, неоформленная картина: тишина в Оазисе после бури. Когда все уйдут. И двое — скорпион и его белая тень — останутся одни в уцелевшем доме.       «Что тогда?»       Он резко перевернулся на другой бок, с силой сомкнув веки. Не тогда. Сейчас. Выжить сейчас. А там… посмотрим. Но даже этот осторожный, условный «посмотрим» был уже уступкой той самой слабости, которую он так яростно отрицал. И от этого ему стало одновременно страшнее и… странно спокойнее.