"У меня нет хозяина"

      Багровые сумерки Сладострастия в тот день казались гуще и насыщеннее — будто сам воздух сгустился в ожидании торжества. Обычный гул города стих, сменившись напряжённым, но радостным молчанием. Толпы демонов теснились по краям главной улицы, не смея ступить на мостовую: здесь и сейчас вершилась история, и каждый хотел стать её свидетелем. Даже воздух дрожал от подавленного восхищения и сладкого предвкушения.       Первой, как и подобало хозяйке круга, показалась Альбеда. Её появление было подобно волне томного аромата, от которого кружилась голова — но не до обморока, а до приятной, щемящей истомы. Открытый паланкин из чёрного дерева и перламутра несли восемь демонов-наложников, чьи глаза блестели преданностью. Сама повелительница Сладострастия не смотрела на толпу — она выискивала в лицах искры эмоций, и её длинные пальцы едва заметно перебирали в воздухе невидимые нити, заставляя сердца биться чаще.       — Она словно сон… — выдохнул кто-то в первых рядах.       Рядом в тени паланкина застыл её сын Шеразад. Едва процессия показалась из-за поворота, толпа замерла в почтительном восторге. Демон-торговец забыл о барышах, суккуб прижала руки к груди. Каждый смотрел на Альбеду и видел нечто своё, сокровенное, но никто не терял рассудок — это был праздник, а не казнь. Когда паланкин проплыл мимо, несколько существ остались стоять с блаженными улыбками, а другие тихо зааплодировали.       Вслед за ними, разорвав чувственную тишину, прогремели тяжёлые, мерные шаги. Гарганту, Оверлорд Гнева, шёл пешком. Каждый его шаг заставлял дрожать камни мостовой — но толпа не разбегалась, лишь расступалась с почтением. От него исходила лёгкая, едва ощутимая аура давления, от которой перехватывало дыхание, но не страшно, а торжественно — словно перед грозой, которая освежит, а не уничтожит. Самые смелые выкрикивали приветствия. Гарганту не оглядывался, его кулаки были сжаты, но не в ярости — в привычной суровой сосредоточенности. Когда гигант прошёл, раздались робкие, но искренние аплодисменты, а один старый воин прошептал:       — Вот это сила… настоящая, без фальши.       Следом, почти незаметно, скользнул Демиург, Оверлорд Зависти. Хрупкая фигура двигалась бесшумно, словно не касаясь земли. Рядом из тени возник его слуга Эхо. Тут колокольчик на тонком хвосте Демиурга издал едва слышный звон — не тревожный, а мелодичный, как капли дождя. Те, чья душа была в смятении, на миг ощутили лёгкую, щемящую тоску по чему-то несбывшемуся, но праздник быстро рассеял это чувство.       — Какой странный… и печальный… — заметила молодая демоница, и её сосед кивнул, не в силах отвести взгляд от маски Демиурга.       Когда тот скрылся в дверях, несколько демонов задумчиво покачали головами, но тут же вернулись к смеху и угощениям.       Прямо за ними, будто вырастая из мостовой, возникла Айда, Оверлорд Жадности. Её членистоногая фигура вызывала у жителей Сладострастия смесь любопытства и почтительного уважения. Она скользила мерным шагом, и в этом ритме слышалось тиканье часов. Холодный взгляд Айды скользнул по толпе — и торговцы инстинктивно прижали кошельки к поясам, но тут же улыбнулись:       — Госпожа Айда сегодня в хорошем расположении духа, не до нас ей.       У входа её встречал Кальк с поклоном. Айда не произнесла ни слова, но после того, как она прошла, купцы лишь переглянулись и пожали плечами: торговать так торговать, а сегодня можно и отдохнуть.       Затем по улице прокатился раскатистый смех — низкий, грудной, сразу с трёх разных тонов. Прибывал Бабилус, Оверлорд Чревоугодия. Его трёхголовая фигура восседала на разукрашенной повозке, и он спрыгнул с неё ловко, как акробат. На его шерсти гирляндами висели пучки трав и съедобные конфетки, которые он щедро бросал в толпу.       — Лови, мелюзга! — крикнула левая голова, а правая добавила: — И не обляпайтесь!       Толпа взорвалась смехом, демоны ловили угощение, дети тянули руки. Бабилус подмигивал сразу тремя глазами. Когда он прошёл, несколько демонов ещё долго жевали сладости и довольно улыбались.       Совершенно иным было появление Соля, Оверлорда Уныния. Он не шествовал — он просто уже стоял у ворот, словно вылепленный из серого утреннего тумана. Его высокая худая фигура в бесформенных одеждах застыла на мгновение. Лига, его секретарь, осторожно коснулась локтя повелителя, и Соль медленно повернул голову. Толпа притихла, и некоторые почувствовали лёгкую сонливость, зевнули — но это было похоже на тёплый летний полдень, когда клонит в дрёму.       — Спокойный какой… даже завидую, — прошептал молодой демон, и его друг кивнул.       Когда Соль переступил порог, за ним осталась лишь тишина — не мёртвая, а созерцательная, и Лига бесшумно последовала за хозяином.       И последним завершил шествие Зэзил, Оверлорд Гордыни. Он двигался с идеально выверенной грацией — каждый шаг, каждый поворот головы были безупречны. За его спиной переливались металлические крылья, отполированные до зеркального блеска. Он не шёл — он шествовал, и слуги стелили перед ним ковёр. Лёгкое облачко его яда коснулось толпы — и демоны невольно выпрямили спины, поправили одежду, пригладили волосы.       — Вот это стать… — восхищённо выдохнула демоница, поправляя выбившийся локон.       — Да уж, нам до него далеко, — усмехнулся её спутник, но без горечи, а с лёгкой самоиронией. Когда Зэзил прошёл, многие почувствовали желание стать чуточку лучше — и это было приятное, вдохновляющее чувство.       А в это время на пороге «Оазиса» стоял Мори.       Он встречал каждого гостя с непроницаемым, вежливым лицом, но внутри него всё сжималось. Альбеда — с её томным взглядом, от которого хотелось разгадать загадку под вуалью. Гарганту — с его тяжёлой, давящей мощью, от которой Мори невольно напрягал плечи. Демиург — тихий и скользкий, оставляющий после себя странный привкус потери. Айда — холодная и точная, как лезвие; её взгляд, казалось, просчитывал каждую костяшку на его хитиновых пальцах. Бабилус — шумный и щедрый, он похлопал Мори по плечу так, что тот едва устоял на ногах. Соль — едва кивнул, и от этого кивка повеяло вековой усталостью, от которой у Мори на миг опустились руки. И наконец Зэзил — тот окинул Мори долгим, изучающим взглядом, оценил его строгий синий камзол, безупречную осанку и холодно улыбнулся:       — Вы выглядите… достойно, Мори.       Это прозвучало как высшая похвала и как приговор одновременно.       Мори держался. Он склонился в поклоне, произнёс слова приветствия, и его голос не дрогнул.       — Оазис смиренно приветствует своих почтенных гостей. Войдите. И да пребудет фестиваль в радости для каждого.       Когда последний Оверлорд скрылся в глубине зала, он на мгновение закрыл глаза и выдохнул — медленно, шумно, как невольник, который только что разжал тиски. Семь живых катастроф под одной крышей. Семь воплощений греха, каждый из которых мог сломать его «Оазис» одним капризом. И он, Мори — всего лишь хозяин этого дома — должен был удержать их всех в узде хотя бы на время фестиваля.       Он открыл глаза и улыбнулся — той самой холодной, вежливой улыбкой, за которой никто не видел ни страха, ни усталости.       А на балконе, в глубокой тени колонны, стоял Иван.       Он сжимал перила так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле. Он видел всё — и эту процессию, и толпу, и то, как даже самые сильные демоны склонялись перед правителями. Видел, как Мори встречал их — один против всех, безоружный, но несгибаемый. Иван перевёл дыхание.       «Это они… все семеро, — подумал он, и от этой мысли по спине пробежал холодок. — И каждый из них — целый мир. Каждый — закон для себя. А я… человек, который случайно оказался здесь, в самой гуще».       Его взгляд упал на Мори — тот уже шёл в зал, прямой, как клинок.       «Но он держится. Он их не боится. Или боится, но не показывает. Значит, и я смогу».       Иван отлепился от колонны, поправил манжеты и очки и шагнул в тень коридора, откуда доносились первые аккорды праздничной музыки.       Фестиваль Либертин начинался.