"У меня нет хозяина"

      Седьмой день фестиваля. Нервы у Мори были натянуты тоньше струны лютни, на которой играл для Альбеды очередной наложник. Казалось, сама ткань реальности в «Оазисе» начинала трещать по швам под тяжестью семи бессмертных капризов. И самое страшное — складывалось стойкое, леденящее душу ощущение, что никто не собирается уезжать.       Альбеда нашла в «Оазисе» идеальную сцену для своих наблюдений и, кажется, решила продлить гастроли. Бабилус был в восторге от кухни и уже заказал меню на следующую «адскую неделю». Айда вела какие-то затяжные, муторные переговоры с Мори о «перспективах долгосрочного партнёрства». Даже Соль, Оверлорд Уныния, как будто обрёл здесь свою уникальную, апатичную зону комфорта и не торопился её покидать.       Это был кошмар. Каждый дополнительный день увеличивал шанс на роковую ошибку, на взрывной конфликт между Оверлордами или на то, что кто-то из них окончательно и бесповоротно положит глаз на слугу как на свой законный трофей.       Иван, стоя в тени колоннады во время очередного званого ужина, ловил себя на мысли, что привык к их присутствию. Это было страшно. Не сам факт — привыкание к чудовищам. Страшно было то, что он начал различать их настроения по едва уловимым оттенкам: капризная нота Альбеды в воздухе, тяжёлый пресс Гарганту, сладковатая гнильца Демиурга. Он становился частью их экосистемы. И это было хуже любой клетки.       Именно поэтому, когда утром в покои Мори поступил тревожный доклад о нехарактерном запахе и изменении давления в трубах из внешнего источника, он увидел в этом не проблему, а возможность. Возможность вырваться из этого золотого ада, пусть и на пару часов. Возможность проверить состояние реальной, физической основы своего владения — геотермальных источников за пределами города. И, что немаловажно, возможность поговорить с Иваном наедине, без ушей, глаз и магических шпионов семи кругов.       — Собирайся, — бросил он Ивану, едва тот переступил порог кабинета. — Мы едем к внешним ключам. Сирена остаётся здесь — присматривать.       Иван только и успел, что похлопать глазами. Оглянуться не успел, как он уже вместе с Мори летел на гиппогрифе. Всё дальше и дальше от «Оазиса» и всё ближе к скалам. К границе Сладострастия и Лимбо.       Дорога на арендованном гиппогрифе — Мори специально выбрал самого спокойного и неброского — была долгой и проходила в почти полном молчании. Не столько от напряжения, сколько от усталости. Ветер свистел в ушах, смывая на время тяжёлые ароматы «Оазиса». Внизу проплывали торговые улицы, трущобы и скалистые пустоши, окаймляющие Сладострастие.       Пещеры, где скрывались источники, находились в естественном гроте, скрытом от посторонних глаз в недрах Сладострастия. Воздух здесь был горячим, влажным и густо пахнущим сероводородом и минералами. Гул подземных потоков заглушал любые звуки снаружи. Здесь они были по-настоящему одни.       Приземлившись, Иван, сбросив плащ, сразу приступил к осмотру каменных желобов и медных труб, отводящих воду. Мори же обходил периметр, проверяя древние защитные руны и механические затворы, установленные весьма давно.       — Давление действительно скачет, — сообщил Иван, прикоснувшись ладонью к тёплой, влажной трубе и сразу отдёрнув, когда рядом из засова вышел пар. — И запах… более резкий. Не просто сера. Есть что-то ещё. Металлическое. Железо? Или цинк? Как будто что-то разъедает. Всё глубже.       Мори подошёл, его лицо в тусклом свете светящихся мхов было серьёзным.       — Культиваторы? — предположил он, но сам же и ответил: — Нет. Их следы были бы другими. Это что-то… иное.       Он задумался, глядя на пульсирующий в полумраке источник — глубокую расщелину в камне, из которой с шипением вырывался пар и струилась почти кипящая вода.       — Эти источники… они не просто природные. Они как кровеносные сосуды круга. Если в них попадает что-то чужеродное…       Он не договорил. Но Иван, похоже, догадался. Если Оверлорды — это мозг и нервы, то такие места — нечто вроде пищеварения, потоки, где происходит обмен веществ. Но если кровь заражена, то отравится и всё остальное. И это могло иметь катастрофические последствия, далеко выходящие за рамки проблем одного трактира.       Именно в этот момент, когда они стояли, погружённые в тревожные размышления, снаружи, из-за гула воды, донёсся новый звук. Не крик зверя и не шум ветра. Это был скрежет. Скрежет металла о камень. Медленный, неумолимый и раздражающий.       Мори мгновенно замер, его рука легла на рукоять скрытого кинжала. Иван инстинктивно прижался к стене.       Из узкого прохода в глубине грота, того самого, откуда шли основные трубы, показалась фигура. Огромная, громоздкая, закованная в тусклый, покрытый известковым налётом и ржавчиной металл. Из-под шлема, похожего на перевёрнутый котёл, доносилось тяжёлое, хриплое дыхание, знакомое до мурашек.       Техномант.       И не один. За ним, скрипя и лязгая, выступили ещё. Их броня была грубее, примитивнее, чем у того, что разгромил склад. Кажется, это были не охотники. Скорее сапёры, инженеры или сборщики. В их руках были не оружия, а какие-то щупы, свёрла и ёмкости для проб.       Они не увидели Мори и Ивана сразу — те стояли далеко и в тени. Техноманты медленно, но верно приближались к самому сердцу источника, к той самой расщелине.       — Образец… вызывает аномалии в энергопотоках Лимбо, — донёсся механический голос одного из них. — Источник загрязнён его… резонансом. Необходимы пробы. Определить точку внедрения. Для ритуала усиления.       Они пришли не за ним, а за источником. Потому что он, Иван, «загрязнил» его своим присутствием, своей аномальной природой. Вернее, тем, что пытался сохранить жизнь в «Оазисе», используя элементы, чтобы избежать катастрофы. Они хотят «очистить» его… или использовать эту связь для своих безумных целей.       Мори понял это по-своему, но недалеко от рассуждений Ивана. Его лицо исказила не ярость, а холодная, безжалостная решимость. Эти твари покушались на саму основу его власти, на его дом. На воду, которая грела бани, питала защитные чары, приносила доход. На физическую плоть «Оазиса».       Техноманты были уже в трёх шагах от расщелины, готовые снова погрузить в кипящую воду свои инструменты.       Мори выступил из тени. Его движение было плавным и абсолютно бесшумным. Но техноманты, почувствовав присутствие, разом повернули свои «головы». Прорези-глазницы уставились на него.       — Частная собственность, — произнёс Мори, и его голос в гроте звучал как удар хлыста. — Уходите. Сейчас.       Ответом был скрежет шестерёнок и шипение пара. Центральный техномант поднял свою руку-клешню, на конце которой завращалось маленькое, остроконечное сверло.       — Препятствие… удалить. Пробы… взять. Во имя Кузницы Виайра.       И в этот момент Иван, забыв про страх, сделал единственное, что пришло в голову. Он рванулся не к техномантам, а к боковой трубе, отводящей часть воды в резервный бассейн. Рядом на камне лежал тяжёлый гаечный ключ — инструмент для обслуживания. Со всей силы он ударил по ржавому запорному вентилю.       Раздался оглушительный, металлический лязг. И шипение пара сменилось рёвом. Заслонка, сорванная с резьбы, отлетела, и из трубы хлынул мощный поток обжигающей минеральной воды прямо под ноги техномантам.       Каменный пол грота мгновенно покрылся скользкой, кипящей пеной. Один из техномантов, сделав неверный шаг, с грохотом рухнул на спину. Другой отпрянул, его сверло беспомощно вращалось в воздухе.       Центральный техномант устоял. Металл на его ногах нагревался. Его «взгляд» переключился с Мори на Ивана. Из-под шлема донёсся ликующий скрежет.       — Образец… на месте. Проявляет… активность. Данные… бесценны. Взять.       Он сделал шаг через бурлящий поток, его клешня потянулась к Ивану, игнорируя Мори.       И тогда скорпион атаковал. Не жалом, не кинжалом. Он использовал их же оружие — среду. Его хвост, защищённый хитином, быстрый как молния, ударил не по броне, а по каменной стене над головой техноманта, где нависала старая, частично обрушенная кладка труб. Удар был настолько мощным, что посыпались камни и куски ржавого металла, обрушившись на культиста с оглушительным грохотом.       Это была не победа. Это была задержка. Мори схватил Ивана за руку.       — Беги!       Они бросились назад по тому же тоннелю, по которому пришли. Сзади доносился скрежет, рёв воды и механический вой техномантов, выбирающихся из-под завала и кипящей лужи.       Выбравшись на свет, они вскочили на гиппогрифа и дали ему шпоры, не оглядываясь. Только когда скалы с пещерами скрылись из виду, Иван перевёл дух.       — Они… они пришли за источником, — выдохнул он. — Из-за меня.       — Они пришли потому, что ты здесь, — поправил Мори, его голос был хриплым от напряжения. — И теперь они знают, что ты не ушёл от меня. И знают, что источник связан с тобой. — Он сжал поводья так, что гиппогриф взвился.       — Такое ощущение, что наш «Оазис» только что перестал быть просто гостиницей, а стал мишенью в войне, о которой даже не догадывались… Ещё и эта отсрочка отъезда Оверлордов. Не работа, а смертный приговор. Потому что теперь, если они не уедут до того, как техноманты решат действовать прямо… они окажутся в эпицентре всего. Вместе с нами, — тихо высказался Иван.       Мори подтвердил это молчанием.       Они летели обратно, и далёкие багровые сумерки Сладострастия, обычно такие знакомые, теперь казались зловещим закатом над полем битвы, которое только-только обозначило свои границы. И эти границы проходили прямо через сердце «Оазиса» и двух существ, чьи жизни оказались переплетены с его судьбой куда сильнее, чем они могли себе представить.       Ветер свистел в ушах, вырывая с корнем мысли и оставляя лишь чистый, животный инстинкт: держаться. Шкура гиппогрифа под Иваном была тёплой, живой, ощутимой реальностью посреди всего этого кошмара. А впереди — спина Мори. Прямая, жёсткая, закованная в тёмную дорожную кожу, но… живая.       Иван смотрел на эту спину и впервые за все эти дни заметил: плечи скорпиона чуть опущены. Не расслабленно — опущены под тяжестью. Той самой, которую никто не видел. Оверлорды видели безупречного хозяина. Слуги — несгибаемого командира. А Иван видел усталость. Не слабость — усталость. И это почему-то было страшнее любой угрозы. Потому что если даже этот камень трескается… что тогда остаётся ему?       Ивана трясло. Не только от адреналина после стычки с ходячим железом, а от всего: от бесконечных дней под прицелом, от понимания, что он сам — причина этой новой, чудовищной угрозы, от осознания, что даже каменные стены теперь не защита. Внутри была пустота, холодная и звенящая, как пещера после обвала.       И тогда он сделал это. Не думая, подчиняясь глубинному, доставшемуся ещё от той, человеческой жизни, инстинкту — искать опору в другом живом существе. Он прижался лбом к спине Мори, обхватив его руками за талию крепче, чем того требовала необходимость просто не упасть. Кожа под тонкой тканью рубашки была тёплой, мышцы под ней — напряжёнными, как тетива.       Мори вздрогнул. Вздрогнул всем телом, как от удара током. Его спина на мгновение стала абсолютно неподвижной, даже дыхание, казалось, прервалось. Это был не контакт хозяина и слуги. Это было что-то… иное. Слишком личное, слишком человеческое в этом бесчеловечном месте.       — Прости, — выдохнул Иван прямо ему в спину, его голос был приглушён ветром и тканью. — Я… просто… — он не нашёл слов для достаточного оправдания.       В голове вертелось всякое, что стыдно было произнести вслух.       «Просто хочу почувствовать, что ты настоящий. Что я не один. Что есть что-то, кроме этого страха».       Он молчал, но не отпустил. Его пальцы впились в ткань.       Он ждал. Ждал, что Мори отдёрнется, сбросит его руку, скажет что-то ледяное. Но скорпион молчал. Его спина под щекой Ивана была твёрдой, как нагревшаяся на солнце скала, но живой. И в этой неподвижности было не отторжение — растерянность. Тот, кто всегда знал, что делать, сейчас не знал, как быть с этим простым, человеческим прикосновением. И это молчание сказало Ивану больше, чем любые слова.       Пауза длилась вечность. Или пару ударов сердца. Потом Мори… не расслабился. Это было бы слишком легко. Но его спина перестала быть каменной глыбой. В ней появилось едва уловимое напряжение иного рода — не боевой готовности, а… принятия? Сложного, натянутого, возможно, даже раздражённого, но принятия.       — Держись, если боишься упасть, — прозвучал его голос. Ровный, без колебаний. Но в нём не было ни гнева, ни отвращения. Была та же усталая, стальная прагматика, что и всегда. Только сейчас она звучала как разрешение с лёгкой нотой какой-то нежности, что скорпион и сам не понял. Как молчаливое: «Ладно. Так уж и быть. На этот раз».       У Ивана дрогнуло в груди. Мори не оттолкнул его. Не сказал «отойди». Не заморозил ещё больше. Он позволил. И в этом простом, вынужденном позволении было больше доверия и близости, чем в тысяче слов и наград.       Иван закрыл глаза, чувствуя, как тряска в теле понемногу стихает, сменяясь странным, неловким теплом. Это был не покой. Покой был невозможен. Не здесь. Но это была передышка. Мгновение, украденное у вселенной, где они были не скорпионом и его диковинкой, не стратегом и активом, а просто двумя существами в седле, летящими прочь от общей беды. Двумя фигурами, прижатыми друг к другу не из нужды, а из… необходимости души.       Он не спрашивал больше. Ответ уже был дан — в том, что его не сбросили. В том, что спина перед ним, хоть и оставалась твёрдой, больше не отстранялась.       Так они и летели остаток пути — в тишине, нарушаемой лишь свистом ветра и тяжёлым дыханием гиппогрифа. Молчание было густым, но не враждебным. В нём витало то, что они оба понимали, но не решались назвать: эта связь, эта вынужденная зависимость переросла во что-то хрупкое, неудобное и опасное. Во что-то, за что в этом аду можно было заплатить страшную цену. Но что, возможно, и было единственной причиной, по которой стоило продолжать эту безумную игру.       Когда башни Сладострастия выросли на горизонте, Иван медленно, почти неохотно, ослабил хватку. Он снова стал слугой. Мори снова стал хозяином. Но что-то между ними сдвинулось. Необратимо. Как трещина в камне после удара.       И теперь им предстояло лететь дальше, не зная, выдержит ли этот новый, хрупкий баланс предстоящие удары — от Оверлордов, техномантов и всех прочих сил, жаждущих разорвать эту странную, зародившуюся в аду связь. Но пока гиппогриф нёс их к дому, они хотя бы знали: в этом полёте они были вместе. И это было больше, чем ничего.       Ворота «Оазиса» сомкнулись за ними с мягким, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка ловушки. Тишина внутреннего двора после рёва ветра в полёте была оглушительной. Воздух, привычный, пропитанный запахом дорогих благовоний, пыли и скрытого напряжения, обрушился на них всей своей тяжестью.       Мори соскочил с гиппогрифа первым, его движения были резкими, отточенными, смывающими остатки той хрупкой близости, что была в полёте. Он снова стал хозяином, фигурой из гранита и стали, несущей на себе груз невысказанных проблем.       — Сирена, — его голос, низкий и ровный, разрезал тишину. Она возникла из тени арки, как будто всегда там стояла. — Техноманты у внешних ключей. Усилить охрану по периметру. Особое внимание к подземным коммуникациям, вентиляции, всем точкам входа воды. Ни одной щели. Ворота тоже держать на контроле.       Сирена молча кивнула, её хитиновый панцирь на мгновение отразил багровый свет фонарей. Её «взгляд» скользнул по Ивану, оценивая, цел ли, затем она растворилась, чтобы выполнять приказ.       Иван слез с гиппогрифа, его ноги были ватными. Ну не привык он к верховой езде, да и какой был для него сюрприз, что скорпион хорош в подобном. Прикосновение к твёрдой земле после полёта казалось неестественным. Он стоял, не зная, что делать дальше — упасть на колени или опереться на зверя. Дрожь в коленях и икрах никак не спадала, а ощущение после объятий в седле повисло между ними невысказанным, неловким грузом.       Мори уже сделал шаг к выходу, но замер. Обернулся. Иван всё ещё стоял, держась за седло, с белыми от напряжения пальцами. Скорпион на миг замер — а потом, не говоря ни слова, протянул руку. Не для того, чтобы поддержать как слугу. А просто — чтобы дать опору.       Иван, не веря своим глазам, взял её. Ладонь была тёплой и сухой. И снова — ни слова. Только этот жест. И тишина, в которой было больше смысла, чем в любом отчёте.       Мори обернулся к нему. Медные глаза в полумраке были нечитаемы.       — Иди в подвал. Приведи в порядок снаряжение. Потом — на кухню, помочь с ужином для Оверлорда Чревоугодия. Он требовал чего-то «с дымком первозданного хаоса». Пусть повара что-нибудь придумают, а ты проследи, чтобы дым не пошёл в покои господина Гордыни.       Его голос был деловым, отстранённым. Никакого намёка на пережитое. Но скомканное и вдавленное вглубь груди.       Это было возвращение к ролям. К распорядку. К игре. Но теперь правила изменились. Иван кивнул, опустив голову.       — Понял.       Он сделал шаг, чтобы уйти, но Мори снова заговорил, уже тише, не глядя на него:       — И… будь готов. Теперь они знают, где искать. И игнорировать это они не станут. Следующая атака будет не на окраине.       Иван замер. Эти слова не были приказом. Это было предупреждение от тактика. Признание того, что их хрупкое убежище больше не безопасно.       — Что будем делать? — не оборачиваясь к нему, он тихо спросил.       — Что всегда, — Мори повернулся и направился к главному зданию. — Выживать. И ждать их хода. А пока — работа.       Иван тихо улыбнулся и посмотрел ему вслед, пока тёмная фигура не скрылась в дверях. Воздух, который в полёте казался таким свежим, здесь снова был густым и сладким, как похоронный сироп. Он был обратно в клетке. Но это была уже не та клетка, что была раньше. Её стены теперь были тоньше, а давление угроз за ними — больше. И единственный, кто держал ключ от этой клетки — и от его выживания — только что позволил ему на несколько минут прикоснуться к своей спине, а теперь снова стал непроницаемым владыкой этого маленького ада. И как ему это удаётся?       Иван тихо посмеялся в руку, пряча отчаянную улыбку, вздохнул, развернулся и побрёл к служебному входу, в свой укромный подвал. Работа не ждёт. Особенно там, где уже как неделю живут семь катастроф.       Отдых так мимолётен, а дел как всегда невпроворот. Привести в порядок снаряжение. Проследить за дымом. И следить за маской безупречного слуги. Это была его роль. Его щит. Его единственный способ не сойти с ума в этом кругу, пока техноманты роются в источниках, Оверлорды задерживаются на неопределённый срок, забросив дела, а в фундаменте уже прорастают чужие корни и распускаются фиолетовые глаза.       И где-то в глубине души теплилась та самая, опасная и нелепая мысль: в этом аду у него теперь было нечто большее. И за это, как ни парадоксально, он был готов играть эту роль до конца. Даже если концом станет огонь, корни, сталь или бездонная пасть самого ада.       Позже, уже в своём кабинете, Мори стоял у окна и смотрел на багровую ночь. Рука сама собой поднялась к спине — туда, где несколько часов назад прижимался лоб Ивана. Ткань камзола давно остыла. Но ощущение осталось.       «Что это было?» — спросил он себя.       И не нашёл ответа.       Стратег молчал. Холодный расчёт не работал. Осталось только это — нелепое, тёплое, совершенно непозволительное в его мире чувство.       Он не позволил себе назвать его. Но и забыть уже не мог.