Масик
28 февраля 2026 г., 11:09
Феликс недовольно постукивал острым носком лофера по мраморному полу, наблюдая за бледным секретарём Хёнджина из-под затемнённых линз «Cartier». Вся эта игра в избалованного котика начинала его утомлять. Он поправил воротник белой кашемировой шубы, стоившей как годовой доход из его прошлой жизни в трущобах.
«Терпение, — напоминал он себе, — Самое дорогое в этом бизнесе — терпение и информация». И вот дверь кабинета распахнулась.
Хёнджин появился не как выход – это было явление. Высокий, с безупречной осанкой альфы, от которого исходила аура спокойной, недешёвой силы. Взгляд его был тёплым, но не глупым.
— Масик! — взвизгнул Феликс нарочито тонким, слегка плаксивым голоском и влетел в его объятия, как мотылёк на огонь. Он прижался щекой к идеально отглаженному лацкану пиджака, улавливая дорогой, древесный аромат. — Я так устал ждать! Ты опять зарылся в своих скучных бумажках! Хочу есть, живот к позвоночнику прилип!
Он болтал без умолку, играя в рассеянного дурачка, чьи мысли не залетают дальше дизайнерской сумки и меню в модном ресторане. Боковым зрением он видел, как у некоторых сотрудников дёргается глаз, а секретарь смотрит в пол, пряча усмешку. Идеально. Пусть думают, что он — очередная мимолётная прихоть богатого альфы, пустышка с глупыми глазами и полным кошельком.
Хёнджин мягко освободился из его цепких объятий, но не убрал руку с его талии. Его прикосновение было твёрдым и собственническим.
— Виноват, солнышко, — голос у него был бархатный, низкий. Он извинился без тени подобострастия, глядя прямо в глаза Феликсу сквозь затемнённые стёкла. — Нехорошо заставлять тебя ждать. Конечно, поедем. «La Pergola»? Ты так любишь их трюфельное ризотто.
— Да-да-да! — закивал Феликс, делая большие глаза.
Хёнджин подставил локоть, и Феликс с готовностью ухватился за него, как за якорь спасения, позволяя вести себя к лифту. Омега не умолкал ни на секунду.
— Ой, масик, ты просто не представляешь, какие колечки выставили в «Buccellati»! — тараторил он, закатывая глаза под ударом искусственного восторга. — Аж плакать хочется, что они не на моих пальчиках. Такие тоненькие, с листиками… Прямо как в сказке!
Лифт плавно спустился в подземный паркинг. Двери открылись, открывая взгляду не просто «машинку», а длинную, низкую тень цвета вороного крыла — бронированный лимузин.
— Ух ты! Какая у тебя красивая… лодочка! — поправился Феликс, делая вид, что чуть не споткнулся от изумления. Внутри всё сжалось. Это не показуха молодого мажора. Это транспорт человека, который не просто богат, а ценит приватность и безопасность выше мишуры. Информация к размышлению.
Хёнджин лишь усмехнулся в уголке губ. Он открыл дверь, жестом приглашая омегу внутрь.
— Рад, что тебе нравится. Садись, солнышко.
Феликс вскользь посмотрел на водителя — крепкий, непроницаемый альфа в тёмном костюме, с устремлённым вперёд взглядом, будто он часть интерьера. Ещё одна деталь пазла.
Он устроился на мягчайшей кожаной поверхности, продолжая свой монолог о ювелирных новинках, но его ум уже анализировал обстановку: тонированные стекла, отсутствие каких-либо личных вещей в салоне, минималистичный бар с закрытым на ключ холодильником для шампанского. Стерильно. Безлико. Безопасно.
Хёнджин сел в машину следом, плавным движением прикрыв тяжелую дверь. Замкнутое пространство наполнилось его присутствием, древесным ароматом и тишиной, которая тут же стала тесной. Феликс набрал в легкие воздух, собираясь снова запустить свою карусель из глупостей о сумках или сплетен о знаменитостях, которые он якобы видел в инстаграме.
Но прежде чем первый звук сорвался с его губ, из внутреннего кармана пиджака Хёнджина раздалась мягкая, но настойчивая вибрация. Альфа взглянул на экран, и на его лице на миг появилось деловое, сосредоточенное выражение.
— Извини, солнышко, это по работе. Мне нужно ответить, — сказал он, и его голос потерял ту снисходительную сладость, с которой он обращался к Феликсу. — Поедем, ничего страшного.
Он поднес телефон к уху, коротко бросив водителю: «Едем, Пак». Машина тронулась с места с призрачной плавностью, и Хёнджин погрузился в разговор на каком-то финансовом диалекте, полном цифр, аббревиатур и холодной аналитики.
И Феликс… выдохнул.
Тишина, пахнущая кожей и деньгами, обняла его, как благословение. Он послушно замолчал, изображая на лице легкую, понимающую обиду — мол, работа опять важнее меня. Но внутри все его мускулы, сжатые в тугой узел для поддержания дурацкой маски, начали понемногу расслабляться.
Он отвернулся к тонированному окну, делая вид, что любуется мелькающими огнями города. Его взгляд, острый и жаждущий, бездумно скользил по деталям салона, но ум был далеко. Эти несколько мгновений стали для него глотком чистого воздуха, крошечным островком реальности в море выдумки.
Его тошнило. Буквально физически подташнивало от слащавого тона его собственного голоса, от натянутой улыбки, от всей этой жалкой, унизительной пантомимы. Он ненавидел это. Ненавидел того глупого, жеманного омегу, которым притворялся. Ненавидел то, что ему приходилось это делать. И больше всего в этот момент он ненавидел облегчение, которое испытывал, когда мог на секунду перестать это делать.
В отражении в стекле он поймал свой собственный взгляд — без притворства, без прищура. Усталый. Опытный. Жесткий. Взгляд Ли Феликса, который выжил в трущобах и выгрыз себе место под солнцем острыми клыками. Этот взгляд длился лишь долю секунды. Потом он моргнул, и снова появилось пустое, ожидающее одобрения выражение.
Тишина в салоне была густой, Феликс смотрел в тонированное стекло, где его собственное отражение было неясным пятном на фоне мелькающих городских огней. И все же он различал черты: мягкие, почти детские, с большими глазами, которые умели становиться невинными лужами. Оружие, отточенное годами.
Он был товаром. С самого начала.
Трущобы не воспитывают философов. Они воспитывают крыс — цепких, умных, готовых на всё, чтобы урвать свой кусок и сбежать из вони и сырости. Сбежал он не в шикарный район. Он сбежал в собственное тело, в это лицо, в эту хрупкую, податливую внешность омеги, которая вызывала у альф не желание защищать, а желание обладать. А обладание делает людей слепыми.
Восемнадцать лет, три украденных кошелька и пять сорванных с чужих шеек цепочек. Стоя у липкой двери в подворотне, где пахло дешевым сигаретным дымом и отчаянием, он почти договорился о цене. Почти. Что-то внутри, оставшееся от папы, который таскал его за собой по дешевым ночлежкам, сжалось в тугой, болезненный узел.
И тогда появился Хан Джисон.
Джисон не был похож на спасителя. Он был похож на хищную птицу в отутюженном костюме — острый, холодный и наблюдательный. Он нашел Феликса у ломбарда, где тот пытался сбыть очередную безделушку. Взгляд Джисона, лишенный пошлого интереса, оценил не тело, а глаза. Глаза, в которых горел голод не желудка, а души. Голод на большее.
— Продавать себя — последнее дело, мальчик, — сказал Джисон тогда, купив ему чашку лапши в забегаловке. — Тебя купят на ночь и выбросят. А ты можешь продавать то, что услышишь. Или увидишь. То, что одни считают мелочью, для кого-то это будет стоить миллионы.
Джисон стал его спасителем. Он обучил его не просто кокетству, а целой науке: как читать в позах, в оброненной фразе, в выборе галстука — слабость, страх, тайну. Как быть идеальным пустым сосудом, в который уставшие от собственной значимости альфы будут с радостью выливать свои секреты. Как смешивать лесть с капризностью, наивность с алчностью, чтобы выглядеть безопасной, милой игрушкой.
— Ты — слух, — говорил Джисон, поправляя ему воротник дорогой, но не кричащей рубашки. — Ты — тень. Ты — красивая, глупая стена, в которую они бьются, как мячики, и оставляют на тебе отпечатки.
И он учился.
Учился с жадностью загнанного зверя, который наконец-то увидел лазейку из клетки. Первые уроки Джисона были суровыми — его заставляли часами отрабатывать интонации — этот особый, слегка гнусавый смешок, этот плаксивый шепот «масик», этот восхищенный визг при виде очередной безделушки. Его учили падать — не как падают на улице, а как падают в объятия: пластично, беззащитно, с полным доверием к тому, кто поймает.
— Сломай в себе всё, — говорил Джисон, наблюдая, как Феликс в сотый раз пытается изобразить на лице чистый, незамутненный восторг. — Каждую косточку. Каждую мысль. Ты — глина. Они — скульпторы. Их желание, их высокомерие лепят из тебя того, кого они хотят видеть. Твоя задача — быть идеально податливой глиной.
Первые клиенты были тестом на прочность. Стареющий финансист, жаждавший невинности. Молодой наследник, желавший видеть рядом дерзкую, но покорную игрушку. Каждый — новый характер, новая маска. Джисон подбирал их, как режиссер подбирает роли для талантливого актера. И они делили прибыль поровну — пятьдесят на пятьдесят. Феликс помнил каждый счет, каждую пачку хрустящих банкнот, которые сжимал в руке, чувствуя, как его старая жизнь медленно отстает, как шелуха.
Но глина запоминает форму.
С каждым годом, с каждым новым «масиком» и каждым подаренным «Buccellati», Феликс менялся. Он впитывал манеры, вкусы, обороты речи. Он учился разбираться в вине не по цене, а по винтажу, в искусстве — не по имени художника, а по мазку. Его собственная личность, та самая, с острыми клыками и голодным взглядом, медленно растворялась, как сахар в горячем чае. Она не исчезла. Она стала сиропом на дне — густым, темным, очень сладким и очень опасным. Иногда по ночам он ловил себя на мысли, что, болтая о новых коллекциях, он и правда испытывает легкий, почти настоящий интерес. Это было страшнее любой угрозы.
А потом пришло время, когда он взглянул на Джисона и понял: учитель больше не нужен. Он сам стал мастером. Он обрастал связями, его имя — вернее, его текущий образ стал желанным трофеем в определенных кругах. Их пути разошлись без ссор, по-деловому. Последний разговор состоялся в таком же лимузине, как этот.
— Ты перерос мои уроки, — сказал Джисон, глядя на него с гордостью. — Помни только одно: никто не должен увидеть дно твоего стакана. Никогда.
Теперь Феликс работал только на себя. Он был фантомом, блуждающим огоньком в мире плоти и денег. Он мог быть кем угодно. Для одного — страстным, почти дерзким любовником, который шепчет на ухо не только нежности, но и смелые деловые идеи, подсмотренные у предыдущего «спонсора». Для другого — терпеливым, всепонимающим слушателем, в чьем молчании утопают семейные тайны и корпоративные кошмары. Для третьего, вроде Хёнджина, — глуповатым украшением, живым доказательством успеха.
Границы стерлись. Лифт, ресторан, чужая постель — все это было сценой. Просыпаясь утром в шелках, он на секунду ловил себя на вопросе: «А кто я сегодня?» Ответ приходил с первым взглядом в зеркало: тот, кого нужно видеть. Его подлинное «я» стало тихим, бдительным сторожем, притаившимся глубоко внутри, наблюдающим за игрой, записывающим факты, взвешивающим риски. Оно почти не выходило на свет.
Обычно его работа напоминала быстрый, точный удар скальпеля — два-три свидания, небрежно оброненные фразы, ловко подставленное ухо в момент слабости. Клиент получал нужные цифры, имена, детали контракта. Он получал свой гонорар. Все просто.
Ким Тэян сломал этот шаблон.
Прошло уже три недели. Двадцать один день, в течение которых Ли Феликс не был собой. А был им — этим позолоченным пузырем, влюбленным в блестящие безделушки. Проект требовал погружения. Не просто флирта на вечеринке, а систематического завоевания внимания Хван Хёнджина. И не просто внимания — доверия. Или, точнее, той его иллюзии, которую испытывают сильные мира сего к милым, безобидным существам у себя на коленях.
Феликс прищурился, вспоминая первое предложение Тэяна. Встреча в полутемном кабинете частного клуба. Бывший альфы не выглядел ни сломленным, ни мстительным. Он выглядел холодным, как лезвие, и таким же острым.
— Мне нужно всё, — сказал Тэян, его голос был тихим, но в нем не было просьбы. Это был приказ. — Не только текущие проекты или партнеры. Мне нужны его слабости. Привычки. Кого он видит по воскресеньям. Какие таблетки пьет от головной боли. Что хранит в сейфе дома, помимо документов. Всё, что он считает личным.
Феликс свистнул сквозь зубы, мысленно прикидывая риски. Хван Хёнджин был не тем, к кому можно просто подкатиться на вечеринке. Его репутация — ледяная, безупречная стена.
— Это не разовая встреча, — ответил тогда Феликс. — Это инфильтрация. Цена будет соответственной, и гарантий я не даю. Он не дурак.
— Я знаю, что он не дурак, — в глазах Тэяна вспыхнуло что-то темное, быстро погасшее. — Поэтому я пришел к вам. Мне говорили, вы лучший в том, чтобы… становиться тем, кого не замечают. Кого считают фоном. Или игрушкой.
Щедрость Тэяна действительно оказалась баснословной. Аванс составлял сумму, за которую Феликс обычно работал полгода. И это был только аванс. Итоговый платеж обещал обеспечить его на годы вперед, позволить исчезнуть, сменить имя, начать жизнь заново где-нибудь на побережье, где его лицо ничего не будет значить.
Соблазн был сильным, как наркотик. И опасность — соразмерной.
Первые дни были самыми сложными. Нужно было не просто «встретиться» с Хёнджином, а попасть в его орбиту естественно, ненавязчиво. Это потребовало тонкой игры: «случайная» встреча на благотворительном аукционе, растерянный и восхищенный взгляд через переполненный зал, маленькая, наивная оплошность с бокалом шампанского, который едва не залил дорогой ковер. Феликс играл на контрасте: не нахальный искатель приключений, а немного потерянный, сияющий от окружающей роскоши омега, которому все это в новинку и который не скрывает своего восторга.
И это сработало. Хёнджин заметил его. Не сразу, не в первую встречу. Но заметил. Пригласил на обед. Потом в театр.
И вот уже три недели Феликс живет в этой роли. Каждое утро он надевает маску вместе с дизайнерской одеждой. Каждое «ой, масик!» отзывается тихим внутренним спазмом. Он изучает Хёнджина с жадностью ученого: его распорядок, его вкусы, его молчание, которое говорит больше, чем слова. Он уже знает, что альфа предпочитает классическую музыку джазу, что пьет только определенную воду с Альп, что его смех, тихий и редкий, никогда не отдается эхом в глазах.
Но личного? Глубинного? Того, что нужно Тэяну? Пока ничего. Хёнджин был щедр, внимателен, даже снисходительно нежен. Но непроницаем. Как этот бронированный лимузин — комфортный, роскошный, но абсолютно герметичный.
Наконец, в салоне воцарилась тишина. Хёнджин положил телефон во внутренний карман пиджака, провел рукой по переносице — жест легкой усталости, который Феликс тут же зафиксировал в памяти. Привычка. Признак напряжения. Ценность: низкая, но для отчета сойдет.
И в этот момент Феликс ожил. Он повернулся к альфе, сложив губы бантиком, и хлопнул его по плечу ладонью.
— Ну наконец-то! — его голос снова стал высоким, звонким, капризным. — Я уже думал, ты там с этой своей скучной работой женишься! Целую вечность болтал!
Хёнджин повернул к нему голову. Его взгляд был спокойным, изучающим. «Смотрит, как на диковинную птицу», — пронеслось в голове у Феликса.
— Виноват, солнышко. Нельзя было отложить, — сказал альфа, и в его голосе снова появились те бархатные, снисходительные нотки.
— Нельзя, нельзя! — передразнил его Феликс, играючи надув щеки. — А про меня подумал? Я тут заскучал! У меня от голода уже мысли путаются. Ой, масик, кстати! — он сделал большие, сияющие глаза, хватая Хёнджина за рукав. — Ты же в среду рассказывал про свою новую яхточку! Ту, что в Генуе достраивают. «Утренняя звезда», кажется?
— «Заря в океане», — мягко поправил Хёнджин, но в его глазах мелькнула тень легкого удивления.
— Да, да, «Заря»! — Феликс махнул рукой, словно это не имело значения. — Так вот, раз уж ты меня целую вечность игнорировал по телефону, ты просто обязан меня на ней покатать! Ну пожалуйста! — он прильнул к плечу альфы, заглядывая ему в лицо снизу вверх — проверенный прием, работавший безотказно. — Я хочу увидеть ее первым! Ну, или почти первым. Можно? Мы можем махнуть туда на выходные? Сейчас там же так тепло! Я уже представляю, как загораю на палубе…
Он продолжал тараторить, рисуя в воздухе картинки из глянцевых журналов: шампанское на закате, лазурные бухты, его новый купальник от кутюр, который будет просто смотреться на фоне белоснежного корпуса. Каждое слово было пустым, легким, как пенопласт. Каждое движение — рассчитанным.
Хёнджин слушал, его лицо было невозмутимым полотном. Он не отстранялся, но и не поддакивал с привычной легкостью, и когда Феликс наконец выдохнул, сделав драматическую паузу, альфа медленно улыбнулся.
— Яхта, к сожалению, еще не готова к приему гостей, — произнес он спокойно. — Идут последние работы. Шум, грязь, рабочие… Тебе не понравится.
— Но… — начал Феликс.
— Но, — перебил его Хёнджин, и его палец легонько коснулся кончика носа омеги, — Если ты так мечтаешь о море… У меня есть другая. Поменьше, скромнее. Она стоит в Пусанском яхт-клубе. Мы можем слетать туда в ближайшие дни. Тихо, уютно. Только мы.
В его голосе была мягкая нежность. Предложение звучало как уступка, как щедрый подарок, но для Феликса оно прозвучало как хлопок захлопывающейся ловушки. «Поменьше. Скромнее». Та, про которую и так всё известно. Та, что не представляет интереса. Его не пускают туда, где есть что скрывать. Его мягко, но неуклонно отводят в сторону.
Внутри всё похолодело, но на лице Феликса расцвела восторженная, сияющая улыбка. Он снова вжался в плечо Хёнджина.
— Правда? Ой, масик, ты просто ангел! Я так хочу! — выдохнул он, и в его глазах играли отражения городских огней, как будто и не было за ними ничего, кроме предвкушения новой фотосессии для инстаграма.
А сам он уже лихорадочно перебирал варианты в голове. Пусан. Значит, нужно готовиться к поездке. Искать другие лазейки. Яхта в Генуя — ключевой момент. Почему он ее упомянул тогда, но теперь отказывает? Что там такое?
Лимузин бесшумно остановился у подъезда знаменитого ресторана. Швейцар уже спешил к двери.
— Ну, пошли кушать? — щебетала его версия, вылезая из машины с помощью альфы и тут же цепляясь за его руку. — А после, может, заедем куда-нибудь? Мне скучно просто домой ехать!
Хёнджин поправил воротник своего пальто, его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его сияющим, пустым глазам.
— Посмотрим, солнышко, — сказал он загадочно. — Сначала поужинаем. У меня для тебя сюрприз.
И в этой фразе, произнесенной с обычной ласковой снисходительностью, Феликсу почудился легкий, почти неосязаемый холодок. Будто альфа смотрел не на него, а сквозь него — туда, где за фасадом глуповатой красоты шевелились тени, и одна из этих теней была очень похожа на правду.
Войдя в ресторан, Феликс сразу же переключился на высокие частоты. Он сбросил кашемировую шубу в руки молчаливого гардеробщика с таким видом, будто вручал ему новорожденного младенца.
— Осторожней, осторожней! — защебетал он, нервно поправляя пушистый воротник на вешалке. — Вы только посмотрите, какая она нежная! Одно неловкое движение — и всё, прощай фактура. Масик, ты же видишь, он обращается с ней, как с мешковиной! — он обернулся к Хёнджину, ища поддержки, всем видом изображая трагедию вселенского масштаба.
Хёнджин лишь кивнул гардеробщику, коротко и веско: «Поберегите». Тому хватило одного взгляда, чтобы застыть в почтительной неподвижности. Шуба была принята как священная реликвия.
Сбросив верхнюю одежду, Феликс совершил свой маленький выход. Он отступил на шаг, позволив свету хрустальных люстр упасть на него, и игриво покрутился на каблуках.
— Ну как? — спросил он, и в его голосе звенел подобранный до идеала микс кокетства и наивной гордости. — Признайся, я сегодня просто конфетка?
Костюм был действительно произведением искусства. Глубокий, бархатисто-сапфировый синий, цвет ночного неба над океаном. Пиджак, сидящий безупречно по узким плечам и резко сужающийся в талии. Брюки с идеальной стрелкой, чуть укороченные, чтобы щеголять щиколотками в тончайших носках. Ткань, плотная и матовая, при каждом движении играла тенями, то скрывая, то откровенно подчеркивая каждую линию его тела: хрупкую шею, острые ключицы, тонкую талию и округлые, характерные для омеги бедра. Это было дорого, дерзко и на грани.
Феликс стоял, слегка откинув голову, губы тронула заговорщицкая улыбка. Он ловил отражение в огромном зеркале у входа и отражение в глазах Хёнджина. Играл с огнем, как жонглер с ножами. Смотри, — говорила его поза, — Смотри и желай. Я красивая вещь. Трофей. Но трофей, который умеет говорить, капризничать и стоить очень дорого.
Хёнджин не ответил сразу. Его взгляд, медленный и тяжелый, как патока, прошелся от острых носков лоферов, вверх по длине ног, задержался на изгибе бедра, скользнул по тонкой талии, затянутой ремнем с матовой серебряной пряжкой, и остановился на лице. На глазах, сияющих ожиданием похвалы, и на губах, приоткрытых в полуулыбке.
Тишина затянулась на секунду дольше, чем было комфортно. В ней не было растерянности или восхищения. В ней был холодный, безоценочный анализ.
— Синий — твой цвет, — наконец произнес Хёнджин. Его голос был ровным, констатирующим факт. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Его пальцы, длинные и уверенные, поправили отворот пиджака на груди у Феликса, едва касаясь ткани. Прикосновение было легким, но от него по спине омеги пробежал невольный холодок. — Он оттеняет глаза. Идет тебе.
Комплимент был дан, но прозвучал он не как восторг, а как вывод эксперта, оценившего качество товара. В нём не было лихорадочного блеска, на который рассчитывал Феликс. Вместо этого — спокойное признание очевидного, которое почему-то унижало сильнее, чем пренебрежение.
— Я-то знаю, что идет, — фыркнул Феликс, отыгрывая лёгкую обиду и выворачиваясь из-под его руки, словно резвая рыбка. Он уловил момент и тут же вцепился в локоть альфы, прижимаясь к его руке всей грудью, демонстрируя не столько нежность, сколько собственнический жест. — А ты смотри не забывай. И не отвлекайся больше на свои звоночки, а то я обижусь по-настоящему! Иду за тобой, как синяя тень, предупреждаю!
Он залился своим звонким, искусственным смешком, и потянул его за собой вглубь зала, к их столику, продолжая болтать о том, как долго выбирал этот костюм и как чуть не поссорился со стилистом. Но внутри всё сжалось в тугой, настороженный комок.
Хёнджин позволил себя вести. Его губы тронула та же загадочная, недотягивающая до глаз улыбка. Он смотрел на сияющего омегу, на этот прекрасный, дорогой фантик, и в его взгляде читалось что-то большее, чем просто удовлетворение от удачной покупки.
Едва они устроились за столиком у огромного панорамного окна — Феликс настоял именно на этом, «чтобы на нас все смотрели, масик!» — официант бесшумно положил перед ними тяжелые фолианты меню.
Феликс не стал даже открывать свое. Он отодвинул кожаную обложку с легким, брезгливым щелчком, сложил руки на столешнице и уставился на Хёнджина огромными, полными укора глазами. Его нижняя губа, подкрашенная блеском, выпятилась в самом искусном капризном бантике, который только можно представить.
— Масик… — начал он, растягивая слог, голосок его стал тихим и проникновенным. — Скажи честно. Я сегодня могу заказать десерт?
Он сделал паузу, в которой висело целое море драматизма.
— Я же на диете. Я ведь должен следить за своими формами, — он кокетливо провел рукой по тонкой талии, подчеркнутой синим пиджаком. — Но сегодня… сегодня ты так меня расстроил своим этим… бесконечным звонком! Я всю дорогу так грустил в машине. А грусть, ты знаешь, она прямо здесь оседает, — Феликс прижал ладонь к солнечному сплетению, изображая душевную муку. — И ее нужно заесть, иначе я просто завяну, как цветочек. Ты же не хочешь, чтобы твой цветочек завял?
Он смотрел на альфу, не моргая, весь превратившись в один большой, немой упрек. В его позе, в наклоне головы, в дрогнувшей нижней губе был выверенный до миллиметра расчет. Это был маленький спектакль на тему «позволь мне нарушить моё же правило, потому что ты виноват».
Хёнджин наблюдал за этой минутной пантомимой, не отрываясь, пока его пальцы медленно постукивали по обложке меню. И вдруг — он не сдержал тихого, хрипловатого смешка. Это был не тот снисходительный смех, которого ждал Феликс. В нём прозвучала настоящая, живая искорка мгновенного развлечения, будто он увидел что-то неожиданно забавное.
— Солнышко, — произнес он, и в бархатном голосе всё ещё дрожали отголоски смеха. — Ты можешь заказать хоть всё меню. От супа до тирамису. Весь этот ресторан, если захочешь. Главное — перестань делать это лицо, на тебя сейчас упадёт люстра от вселенской скорби.
Он дотянулся через стол и легонько щелкнул его по кончику носа. Его глаза, обычно непроницаемые, в этот миг светились каким-то внутренним, тёплым огоньком.
Феликс, поймав эту смешинку в его глазах, мгновенно «оттаял». Обидное выражение с его лица смыло, словно волной, и сменилось сияющим, почти триумфальным восторгом.
— Правда? Всё меню? — вскрикнул он, хлопая в ладоши, и тут же, забыв про диету и грусть, уткнулся в список десертов, бормоча себе под нос: — Шоколадный ганаш с маракуйей… Нет, павлова с манго… Ой, а это что? Торт «Опера»? Масик, смотри, они его на три персоны делают! Мы вдвоём не съедим… Хотя…
Он продолжал бормотать, полностью погрузившись в мир сахарных соблазнов, играя роль капризного ребёнка, которому только что разрешили целую кондитерскую. Но краем сознания он ловил тот самый смешок Хёнджина. Альфа не просто разрешил ему каприз. Он наслаждался им. Как зритель наслаждается хорошо сыгранной сценой, и в этом осознании, под сладкую болтовню о выборе между эклером и профитролями, у Феликса в глубине души, там, где жил настоящий он, повис холодный, звенящий вопрос. Он старался изо всех сил быть обворожительным. Но что, если его обаяние развлекало Хёнджина не больше, чем ловкие трюки дрессированной собачки?
Феликс, поймав снисходительный смешок Хёнджина, решил сыграть ва-банк. Когда к ним подошел официант, он, не моргнув глазом, заказал не просто десерт, а целую процессию сладостей: шоколадный ганаш, тарт с карамелью, павлову с ягодами и тот самый торт «Опера» на троих.
— Пусть подают всё и сразу, мне нужно выбрать, с чего начать грустить, — заявил он с наигранной серьезностью, наблюдая, как у официанта слегка дергается бровь. Он прекрасно знал, что не съест и четверти, но в этом был вызов — смотри, я могу себе позволить каприз в твою честь, я могу быть не просто красивым, но и расточительным.
Хёнджин лишь кивнул, его лицо оставалось невозмутимым амфитеатром для этого маленького представления.
Пока заказ готовился, Феликс кокетливо встал.
— Масик, я на минутку, — сказал он, делая вид, что поправляет непослушную прядь волос. — Нужно припудрить носик, а то после твоего хохота у меня, наверное, весь макияж поплыл от слёз обиды.
Хёнджин, уже погрузившийся в экран своего телефона, лишь отстранённо махнул рукой.
В уборной, отделанной черным мрамором и золотом, царила тишина. Феликс прошел мимо зеркал, не глядя на свое отражение, и заперся в дальней кабинке. Он прислушался. Ни звука, кроме едва слышного гудения вентиляции, и только тогда он вытащил из внутреннего кармана пиджака не тот показной, хрупкий телефон, а другой — плоский, матовый, безликий.
Набрал номер, сохраненный под именем «Агентство цветов». Тот ответил со второго гудка.
— Говори, — голос Ким Тэяна звучал без эмоций, как скрип льда.
— Он сегодня отшил меня по яхте, — выпалил Феликс, опустив голос до шепота, хоть и был уверен в одиночестве. Его лицо, еще минуту назад сиявшее дурацкой радостью, стало острым и сосредоточенным. — Не пускает на «Зарю», предлагает какую-то старую посудину в Пусане. Отвлек на глупый разговор, когда я завел речь. Чувствует контроль, играет в кошки-мышки, и сегодня смотрел не на меня, а сквозь. Как будто знает, что под костюмом сидит кто-то другой.
Он выдохнул, сжав телефон так, что костяшки побелели. В тишине кабинки его собственное дыхание казалось громким.
Тэян помолчал. На другом конце провода слышалось лишь ровное, спокойное дыхание.
— Ты параноик, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало легкое, ледяное раздражение. — Хёнджин слишком самоуверен. Он привык считать всех вокруг фоном, даже красивых. Особенно красивых. Ты для него — очередная безделушка, которая чуть наглее других просит внимания. Вот и всё. Не усложняй.
— Но…
— Никаких «но», — отрезал Тэян. — Твоя задача — быть безделушкой. Слушать, смотреть, запоминать. И не высовываться с догадками. Когда я захочу узнать твое мнение о его психологии, я спрошу. Доложи факты.
Феликс ощутил прилив жгучей обиды, знакомой еще со времен трущоб, когда старшие альфы отбирали у него последнюю булку. Он сглотнул комок в горле.
— Факты: в среду встреча с инвесторами, проект «Аквамарин». В пятницу улетает в Токио на один день, формально — на открытие галереи. Личный врач приезжает к нему по вторникам и пятницам. Больше пока ничего личного.
— Видишь, можешь, когда хочешь, — голос Тэяна смягчился на градус, став просто холодным, а не ледяным. — Продолжай в том же духе, и перестань нервничать.
Связь прервалась. Феликс опустил руку с телефоном, упираясь лбом в прохладную дверь кабинки. «Самоуверенный. Безделушка». Слова жгли, как пощечина. Он глубоко вдохнул, пытаясь загнать обратно ту осторожную, дикую тварь, что подняла голову внутри. Потом медленно выдохнул, представляя не пахнущий деньгами ресторан, а шум прибоя, белый песок и полное, безразличное ни к кому солнце.
«После этого дела, — мысленно пообещал он себе, глядя в потолок, — После этого — точно уезжаю. На Мальдивы. Или на Сейшелы. Да хоть на край света. Где это лицо ничего не будет значить, и никто не будет смотреть сквозь меня».
Он спрятал телефон, поправил идеально лежащие волосы, натянул на лицо знакомую, сияющую маску легкомыслия и вышел из кабинки. В зеркале его встретил красивый, немного взволнованный омега, который просто припудрил носик. Ни тени сомнений, ни отсвета холодного страха. Только предвкушение сладкого. Он улыбнулся своему отражению, блеснув ровными зубами, и направился назад в зал, к своему альфе, к своей горе десертов и к своей красивой, зыбкой лжи.
Вернувшись к столу, Феликс снова стал тем сияющим, нетерпеливым существом, каким его знал весь ресторан. Его место уже украшала внушительная процессия тарелок, а аромат шоколада, карамели и свежих ягод смешивался в дразнящий коктейль.
— Ух ты! — воскликнул он, хлопнув в ладоши, будто увидел не десерты, а чудеса света. — Ну, с чего же начать? С трагедии или с комедии?
Хёнджин, доедавший свой стейк с невозмутимым спокойствием, лишь поднял на него взгляд. В его тарелке уже лежали идеально чистые косточки от трюфельного ризотто. Омега, несмотря на все капризы насчет диеты, свой главный деликатес уничтожил с молниеносной жадностью, не оставив ни крошки. Это было одно из немногих проявлений подлинности — голод, привитый годами лишений, который даже маска избалованного мажора не могла до конца скрыть.
Но теперь настал черед десертов, и здесь начинался спектакль иного рода.
Феликс с торжественным видом взял маленькую вилочку и придвинул к себе тарелку с шоколадным ганашем. Он отломил микроскопический кусочек, поднес к губам, закатил глаза в театральном блаженстве.
— М-м-м… Божественно! Масик, ты должен попробовать! — воскликнул он и тут же, не дождавшись ответа, отодвинул тарелку, будто одного касания было достаточно.
Следующей жертвой стал тарт с карамелью. Он аккуратно срезал самый кончик, где хрустящая глазурь встречалась с нежным кремом. Попробовал. Сделал задумчивое лицо.
— Слишком сладко… — вздохнул он с разочарованием, оставляя на тарелке почти нетронутый, идеальный треугольник. — У меня даже зуб заболел.
Павлову с ягодами он атаковал вилкой, стараясь захватить только безе и клубнику, избегая взбитых сливок. Съел две ягоды, покрошил кусочек безе и отставил в сторону.
— Воздушно, но… пресно как-то. Не мое.
Наконец, он добрался до грандиозного торта «Опера», возвышавшегося, как многослойная крепость из шоколада и кофейного бисквита. Он взглянул на него с почтительным ужасом, затем проткнул вилкой самый край, добыв крошечную порцию всех слоев сразу. Прожевал медленно, с видом знатока.
— Сложно… Очень сложный вкус. На любителя, — и оставил гигантский торт в гордом, но печальном одиночестве, с единственной маленькой ранкой на боку.
Перед ним выстроился печальный ряд: пять почти полных тарелок с десертами, каждый из которых был лишь слегка тронут, осквернён одним-двумя укусами. Дорогая, изящная демонстрация каприза. Он не просто не доел — он продегустировал с видом принца, которому всё приелось, и отвергнул каждый вариант как недостойный своего окончательного одобрения. Это был немой упрек Хёнджину: «Смотри, что ты со мной сделал. Из-за твоей скуки я заказал всё это, а теперь ничто не может меня удовлетворить».
Феликс откинулся на спинку стула, вытирая кончики пальцев изящной льняной салфеткой. На его лице играла смесь легкой тоски и пресыщения.
— Всё не то, масик, — произнес он с театральной грустью, глядя на свое «поле битвы». — Вкус какой-то… фальшивый. Или это у меня настроение такое после твоего звонка. Не знаю.
Он вздохнул, переводя взгляд на Хёнджина, ожидая реакции — досады, раздражения, снисходительной улыбки. Но альфа лишь отложил нож и вилку, отпил воды и поставил бокал на стол. Его взгляд скользнул по ряду нетронутых десертов, затем медленно поднялся и встретился с глазами Феликса. В этих темных глазах не было ни раздражения, ни досады. Было лишь тихое, всепонимающее наблюдение, будто он видел не каприз, а сам его механизм. Видел, как за каждым недоеденным кусочком стоит не привередливость, а холодный расчет, желание что-то доказать, выделить, отомстить за тот смешок в начале ужина.
— Ничего страшного, солнышко, — сказал Хёнджин наконец, и его голос был ровным и спокойным, как поверхность глубокого озера. — Главное — попробовал. Вкусы, как и настроения, меняются. Официант, — он поднял руку, не повышая голоса. — Упакуйте, пожалуйста, всё, что не доели. Мы отдадим бездомным у метро. И принесите счет.
Он не стал играть в его игру. Не стал упрекать, утешать или потакать. Он просто… превратил дорогой каприз в акт показной благотворительности, лишив его всякого личного смысла и драмы. И в этой простой, практичной фразе прозвучал беззвучный укор, который ударил сильнее любой критики: «Ты даже капризничать эффективно не умеешь. Ты просто делаешь беспорядок, который другим приходится убирать».
Феликс почувствовал, как внутри него что-то мелко и противно дрогнуло. Он заставил себя улыбнуться, слабой, благодарной улыбкой.
— Какой ты добрый, масик, — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней сладости. Была лишь усталая, пустая нота, и холодок, начавшийся в лимузине, теперь медленно, неотвратимо доползал до самого сердца.
Когда Хёнджин скользнул картой по терминалу, не глядя на сумму, Феликс ощутил знакомое, горькое удовлетворение. Деньги как мера всего — его прошлых страданий и нынешней унизительной игры. Альфа поднялся, жестом приглашая следовать за собой, и они направились к гардеробу.
Там, в мягком свете, Хёнджин сам взял с вешалки кашемировую шубу. Он не отдал её Феликсу и не позволил гардеробщику помочь. Он развернул драгоценную ткань и аккуратно накинул её на плечи омеги. Его руки, большие и уверенные, легли на хрупкие плечи Феликса, поправляя воротник, и на секунду стали тяжелыми, почти собственническими. В этом жесте была не просто галантность — был контроль.
— Помнишь, я обещал сюрприз? — тихо произнес Хёнджин, его губы оказались совсем близко к уху Феликса.
Феликс, изображая сладкое предвкушение, прижался щекой к его руке.
— М-м-м, помню. И жду.
— Тогда поехали ко мне, — альфа отступил на шаг, но его взгляд не отпускал. — Продолжим вечер более… приватно. У меня есть отличное «Шато Марго» 2005 года. Оценишь.
Внутри Феликса всё ёкнуло и скривилось. Вино. Ещё это проклятое, кислящее вино или шампанское, от которого щиплет язык и ноет голова. Его рот, привыкший к жгучему, честному вкусу дешёвого виски из трущобных баров, невольно скривился в почти гримасе отвращения. Он едва успел поймать эту реакцию и превратить её в кокетливую игривость, зажмурившись.
— Ой, масик, опять твое вычурное вино! — пожаловался он, но тут же прильнул к его руке. — Оно же такое терпкое! У меня после него во рту, как в дубовой бочке.
Однако отказ даже не промелькнул в его мыслях. Три недели. Три недели ужинов, театров, подарков, но ни разу — за порогом его личного пространства. Квартира Хёнджина была белым пятном на карте, самым охраняемым секретом. Это был шанс. Возможность увидеть не публичную, отутюженную версию альфы, а ту, что скрывается за дверями. Увидеть обстановку, фотографии, книги, бар — тысячи мелочей, которые могут рассказать больше, чем все деловые разговоры.
— Но… если ты настаиваешь, — вздохнул Феликс с показной покорностью, заглядывая ему в глаза. — Только ты обещай, что там будет что-то вкусненькое к этому твоему… деревянному соку. Ягоды там, сыр или что-то такое, а то я с голоду помру после всех этих несъеденных десертов.
Он говорил это своим визгливым тоном, но мозг уже работал с лихорадочной скоростью. Квартира. Сейф? Кабинет? Компьютер? Фотографии семьи? Лекарства в ванной? Нужно будет отвлечь его, попросить показать вид или коллекцию чего-нибудь. Нужно всё осмотреть.
— Обещаю, — улыбнулся Хёнджин, и в его улыбке вновь промелькнуло то странное, понимающее выражение, будто он слышит не только слова, но и скрежет шестеренок за ними. Он взял Феликса под локоть и повел к выходу, где уже ждал все тот же черный лимузин. — У меня как раз есть миндальное печенье, которое, кажется, может тебе понравиться.
Дверь лимузина мягко захлопнулась, отсекая мир ресторанного света и любопытных взглядов. Салон погрузился в полумрак, нарушаемый лишь приглушенной синей подсветкой. Едва машина тронулась с места, Феликс, не теряя ни секунды, сделал то, чего от него, наверное, ждали. С наигранной, дерзкой развязностью он щелкнул переключатель, и тяжелая тонированная шторка с мягким шелестом скользнула по направляющим, наглухо отделив их от водителя.
— Ну наконец-то! — выдохнул он с преувеличенным облегчением, и его голос в тишине салона прозвучал громко, почти вызывающе.
Затем он, не колеблясь, перелез через широкий подлокотник, и устроился верхом на коленях у Хёнджина, отчего синий пиджак слегка задрался. Феликс обвил руками шею альфы, запустил пальцы в его идеально уложенные волосы и, не дав тому опомниться, притянул к себе, жадно прильнув губами к его рту.
Поцелуи с Хёнджином, наверное, были единственной приятной вещью во всем этом выматывающем спектакле. И это осознание злило Феликса почти так же сильно, как и собственная слабость.
Губы альфы были неожиданно мягкими и пухлыми, совершенно не сочетавшимися с его острыми, резкими чертами лица. И целовался он… просто отменно. С первой же встречи на том злополучном аукционе, когда их губы едва коснулись в шумной суматохе ухода, Феликс это отметил про себя как сухую, профессиональную деталь: «Тактильная память. Приятный контакт. Можно использовать». Но с тех пор, с каждым новым поцелуем — сдержанным в такси, игривым в лифте отеля, долгим под дождем у машины — эта деталь обрастала мясом непрошеных ощущений.
Хёнджин не давил, не пытался подавить или съесть. Он отвечал с такой же, казалось бы, страстью, но в ней всегда была та неуловимая дистанция, что и в его взгляде. Он был мастером темпа: то замедлял поцелуй до едва ощутимого трепета, то вдруг углублял его, заставляя Феликса на секунду забыть, где он и зачем здесь, то отрывался, оставляя губы влажными и холодными от внезапной пустоты. Он целовал так, будто знал все тайные карты в этой игре и позволял партнеру делать ход, лишь мягко направляя его.
И хотя за все три недели они так и не перешли последнюю черту — Хёнджин неизменно останавливался на пороге спальни, будто дразня или проверяя, Феликс был уверен, что в постели альфа так же точен и изобретателен. В его прикосновениях, даже сквозь одежду, читалась скрытая сила, податливая и точная, как стальная пружина в бархате. Он не хватал, а изучал. И от этого изучения по коже Феликса бежали мурашки — не только от игры, но и от чего-то более глубокого.
Сейчас, сидя у него на коленях и пытаясь захлестнуть его волной наигранного желания, Феликс с горечью ловил себя на мысли. Он, Ли Феликс, выживший крысёнок с острыми зубами, продающий чужие секреты за пачки наличных, был бы не против… оседлать этого альфу на пару ночей. Не для отчета, не для информации. Просто так. Чтобы почувствовать, каково это — быть тем, к кому прикасаются эти уверенные руки безо всякой задней мысли. Чтобы услышать, теряет ли его бархатный голос свою безупречную ровность в момент настоящей страсти.
Это признание было похоже на глоток отвратительного, но крепкого ликера — обжигало стыдом, но давало смутное, постыдное тепло где-то в глубине живота. Оно делало его уязвимым. Оно превращало холодного наблюдателя внутри него в живого, жадного человека, который хотел не просто выиграть, но и получить что-то для себя.
И это было опасно. Опасно, как забыть проверить замок на двери в трущобах. Потому что желание — это слабость, а слабостью в его мире всегда пользовались.
Он с силой вжался в поцелуй, пытаясь заглушить эту крамольную мысль грубостью, превратить её обратно в часть спектакля. Но губы Хёнджина под его напором оставались всё такими же мягкими, такими же контролирующими.
Феликс оторвался от его губ с шумным, преувеличенным вздохом, будто вынырнул из воды. Его собственные губы были опухшими, влажными, и это физическое доказательство близости заставило его сердце учащенно биться — от ярости, от стыда, от нежелательного возбуждения.
— Масик… — прошептал он, прижимаясь лбом к щеке альфы, его голос стал тихим, плаксиво-воркующим. — Ты даже не представляешь, как я ждал этого целый день. С самого утра, когда ты ушел на свои скучные встречи, я только об этом и думал.
Он изгибался у него на коленях, позволяя синей ткани пиджака задираться еще выше, обнажая тонкую полоску кожи между брюками и шелковой рубашкой. Рука Хёнджина лежала на его бедре, и большой палец медленно водил по ткани, ощупывая под ней мускулы. Это прикосновение было одновременно успокаивающим и возбуждающим, и Феликс ненавидел то, как его тело само собой отзывалось на него, стремясь прижаться ближе.
Хёнджин слушал его жалобный лепет, и в уголках его губ заиграла улыбка — не широкая, а скорее внутренняя, знающая. Его пальцы слегка сжали бедро Феликса, прежде чем продолжить свой путь.
— Если ты с самого утра об этом мечтал, — произнес альфа тихо, его губы почти касались уха омеги, и от теплого дыхания по спине Феликса пробежала мелкая дрожь. — Тогда тебе точно понравится то, что я приготовил.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в густом воздухе салона, насыщенном запахом кожи, дорогого парфюма и их общим дыханием.
— У меня дома, — продолжал Хёнджин, и его голос стал еще тише, интимнее, обещая тайны, скрытые за стенами пентхауса, — Есть не только вино и печенье. Есть кое-что… особенное. Что-то, что я приберег для особого случая. И для особого гостя.
Его рука перестала двигаться, просто лежала на бедре Феликса, тяжелая и горячая, как печать. В этих словах не было прямого намека, но они висели в воздухе плотнее любого обещания. Они рисовали картины: темные комнаты, приглушенный свет, незнакомые ощущения. Они были приманкой, брошенной с таким расчетливым спокойствием, что от этого становилось еще страшнее.
Феликс почувствовал, как внутри него что-то ёкнуло — смесь дикого любопытства и леденящего предчувствия. «Особенное». Что это могло быть? Какая-то коллекция? Сейф с документами? Или… что-то более личное, темное, соответствующее этой странной, контролируемой чувственности Хёнджина?
Он заставил себя рассмеяться, легким, игривым смешком, который прозвучал чуть более нервно, чем он планировал.
— Ой, масик, ты меня интригуешь! — воскликнул он, откидываясь назад, чтобы заглянуть ему в лицо, делая большие, полные наивного любопытства глаза. — Это что, еще одна машинка? Или драгоценность? Говори сразу, а то я сгорю от любопытства!
Но за этим щебетом его ум уже лихорадочно работал. «Особенное». Ключевое слово. Нужно увидеть. Нужно узнать, что он считает «особым». Это может быть всё что угодно — от компрометирующих файлов до извращенной коллекции. И странное, постыдное желание, которое он лишь сейчас признал, зашевелилось вместе с профессиональным азартом. Возможно, эта «особенная» вещь окажется… приятной. Опасной, но приятной.
Хёнджин лишь улыбнулся в ответ, его взгляд скользнул по возбужденному лицу омеги, будто читая каждый скачущий за ним вопрос.
— Терпение, солнышко, — сказал он, и его палец наконец поднялся, чтобы провести по вздернутой нижней губе Феликса. — Все хорошее требует… правильной атмосферы. А мы уже почти приехали.
Он посмотрел в темное стекло, за которым замелькали знакомые силуэты небоскребов его района. Феликс, всё еще сидя у него на коленях, почувствовал, как машина начинает замедляться, чтобы свернуть на частную подъездную дорогу. Сердце его заколотилось, уже не только от игры, но и от предвкушения. Страха. И того самого невыносимого, непрофессионального любопытства, которое могло стоить ему всего.
Лимузин мягко остановился в подземном гараже, похожем на стерильный бетонный грот, освещенный холодным люминесцентным светом. Феликс, словно не замечая смены обстановки, продолжал виснуть на руке Хёнджина, как роскошный, но навязчивый паразит. Его мозг, однако, был далек от капризного щебета. Он сканировал пространство: камеры в углах (три, минимум), лифт с биометрическим сканером, пара других машин — все дорогие, все непыльные, безликие. Ничего личного. Никаких подсказок.
— Ой, какой у тебя мрачный гараж, масик, — пробормотал он, прижимаясь к его плечу, пока они шли к лифту. — Прямо как в фильмах про шпионов. Ты у нас, оказывается, секретный агент?
Хёнджин лишь улыбнулся, приложив палец к сканеру. Двери лифта раздвинулись беззвучно. Внутри — зеркальные стены и запах богатства. Феликс продолжал болтать, но его внутренний голос кричал: «Безопасность. Полный контроль. Ни одной случайной детали».
Пентхаус встретил их не кричащей роскошью, а расширяющимся пространством, тишиной и панорамным видом на ночной город, залитый миллионами огней. Полы — темный полированный камень, стены — грубый натуральный бетон и стекло. Минимализм, доведенный до абсолюта. Ни безделушек, ни картин, только пара абстрактных скульптур, похожих на застывшие молнии. Воздух пах чистотой, дорогим деревом и легкой, едва уловимой нотой сандала.
Феликс замер на секунду, впечатленный не красотой, а этим ледяным, выверенным совершенством. Здесь не жили. Здесь существовали. И контролировали.
— Ну и ну… — вырвалось у него, и на этот раз в голосе не было притворства, только щемящее чувство собственной незначительности перед этой бездушной мощью.
Но у него не было времени на раздумья. Едва дверь закрылась с тихим щелчком, Хёнджин развернул его, прижал спиной к холодной бетонной стене прихожей и накрыл своим телом. Его поцелуй теперь был не мягким, а требовательным, властным, лишенным той игривой дистанции, что была в машине.
Феликс ответил с такой же жадностью, но на этот раз в его реакции было меньше расчета и больше отклика. Адреналин, страх, подавленное любопытство и то постыдное желание — всё смешалось в один горючий коктейль.
Хёнджин, не прерывая поцелуя, сбросил с него белую шубу. Дорогая ткань беззвучно соскользнула на пол, но Феликсу уже не было дела до её судьбы. Кровь гудела в его ушах, а всё тело будто наэлектризовало от близости альфы, от его рук, скользящих под синим пиджаком, от твердого бедра, вжатого между его ног.
— Масик… — успел прохрипеть он, прежде чем Хёнджин подхватил его под ягодицы, словно невесомую куклу. Феликс инстинктивно обвил его талию ногами, вцепившись руками в плечи.
Альфа понес его по просторной гостиной. Свет был приглушен, только город за стеклом сиял холодным сапфировым маревом. Феликс, болтаясь в его руках, краем глаза пытался зацепиться за детали: закрытую дверь, похожую на дверь кабинета, массивный стальной сейф, встроенный в стену рядом с камином, абсолютную пустоту на всех поверхностях. Никаких бумаг. Никаких следов жизни.
Затем Хёнджин перенес поцелуи на его шею, на чувствительную кожу за ухом. Его губы были горячими, язык — влажным и точным, знающим, где искать слабые места, и Феликс не смог сдержать тихого, сдавленного стона. Этот звук, неподдельный и жалкий, вырвался из него сам, помимо воли. Он откинул голову, подставляя шею еще больше, его пальцы впились в ткань пиджака Хёнджина, и он почувствовал, как всё его тело трепещет в ожидании.
Хёнджин вошел в спальню. Она была такой же огромной и минималистичной: гигантская низкая платформа кровати, застеленная темно-серым шелком, и всё тот же панорамный вид. Он опустил Феликса на прохладную шелковую простыню, не отпуская, продолжая исследовать его шею и ключицы губами и зубами, оставляя на коже влажные, горячие следы.
Феликс лежал, задыхаясь, его синий костюм теперь казался дурацким, тесным фантиком. Разум на мгновение полностью отключился, захлестнутый волной желания. В этой спальне, на этой кровати, под этим безжалостным взглядом ночного города, он был просто омегой, пойманным в силки альфы. И самая страшная часть заключалась в том, что ему нравилось это ощущение.
Стон вырвался из груди Феликса громко и хрипло, когда губы Хёнджина прикусили пульсирующую жилку на его шее. Боль, смешанная с невыносимым наслаждением, на миг затуманила сознание, превратив мир в водоворот ощущений. Он уже почти потерялся, почти растворился в этом темном водовороте, как вдруг — холод.
Резкий, металлический, абсолютно чуждый всему, что было секунду назад, холод уперся прямо в центр его лба. И сразу же — короткий, сухой щелчок, отчетливый, как хруст ломающейся кости. Щелчок взведенного курка.
Мир рухнул обратно в реальность со скоростью падающего стекла. Мурашки леденящего ужаса мгновенно пробежали по разгоряченной коже, сменив жар на леденящий пот. Феликс замер, его глаза, еще секунду назад затуманенные страстью, широко раскрылись, натыкаясь на темный, бездушный цилиндр ствола, направленный прямо между бровей.
Его тело, только что гибкое и податливое, окаменело. Но разум, тот самый, что выжил в трущобах, сработал на опережение. Он сделал огромные, невинные глаза, и губы его задрожали в попытке улыбнуться.
— М-масик… — голос его сорвался, стал тонким и испуганным, но он вдохнул и выдавил из себя слабый, испуганный смешок. — У тебя… очень странные игры. Я… я не знал, что ты любишь такие острые ощущения. Можно я… можно без пистолета? Он холодный…
Он попытался отодвинуться, но Хёнджин, все так же нависая над ним, не шелохнулся. Циклон страсти в его глазах угас, сменившись абсолютным, кристальным холодом. Уголки его губ дрогнули в усмешке, но это была не улыбка. Это был оскал.
— Странные игры? — произнес он тихо, и его бархатный голос теперь звучал как скрежет стали по льду. — Согласен. Но твои, Феликс, мне нравятся куда больше. Они куда изобретательнее. Ты играешь в них уже три недели. И играешь блестяще.
Он наклонился чуть ближе, и холодный металл сильнее вжался в кожу Феликса.
— Но мне больше нравится твое другое имя. Оно куда лучше тебе подходит. Ёнбок.
Имя ударило, как молоток по стеклу, а внутри Феликса всё разом оборвалось и застыло. Воздух вырвался из легких беззвучным спазмом. Холод, уже не от пистолета, а из самой глубины, медленно пополз от позвоночника к конечностям, парализуя. Он знает. Он знает имя. Настоящее.
Маска «солнышка» треснула, по ней поползли сколы, но годы тренировок, годы жизни в чужой шкуре, не прошли даром. Он заставил лицо изобразить искреннее, растерянное недоумение.
— Ён… что? Масик, ты что-то перепутал, я… — начал он, но Хёнджин перебил его, голосом, не терпящим возражений.
— Не надо. Не унижай нас обоих. Я знаю всё. От твоего первого воришки в Инчхоне до последнего звонка Ким Тэяну сегодня в уборной ресторана.
Каждое слово падало, как гирька на весы, безвозвратно перевешивая чашу с игрой в его пользу. Феликс почувствовал, как его сердце бьется где-то в горле, дико и бешено.
— Так кто, Ёнбок? — спросил Хёнджин, и его палец лежал на спусковом крючке, не нажимая, но эта угроза была красноречивее любых криков. — Кто тебя подослал? Тэян? Или за ним стоит кто-то еще? Говори. Это твой последний шанс говорить на чистом корейском, без этого противного визга.
Взгляд альфы был лишен всего: гнева, разочарования, даже презрения. И в этой ледяной ясности Феликс наконец-то увидел правду, которую так долго от себя скрывал. Альфа был не на шаг впереди. Он был на целую игру впереди. И все эти три недели Феликс не вел его за собой. Он сам танцевал на ладони у Хёнджина, как заводная кукла, под забавную музыку собственного обмана.
Всё притворство, весь натянутый, сладкий фарс лопнул, как мыльный пузырь, лопнувший от прикосновения холодной стали. Напряженные мускулы лица обмякли. С тела будто стекала липкая, невидимая пленка маски. Исчезла приподнятость бровей, жеманность губ, влажный блеск наигранного испуга в глазах. Остался только человек. Бледный, с тёмными, бездонными глазами, в которых плескалась холодная ярость и расчётливая, животная осторожность.
Голос, когда он заговорил, был не тем звонким, надтреснутым щебетом. Он стал низким, хрипловатым, простуженным от долгого неупотребления. В нём слышалось хриплое дыхание и абсолютная, голая правда.
— Убери это, — произнёс Феликс. Не «масик», не «пожалуйста». Прямой приказ, выдохнутый сквозь стиснутые зубы. — Убери ствол, и я скажу.
Этот голос, неожиданный и чуждый всему образу пустоголовой игрушки, на секунду ошеломил Хёнджина. В его ледяных глазах промелькнула тень чего-то похожего на удивление, будто он наконец-то увидел за куклой настоящие механизмы. Его палец на спусковом крючке не дрогнул, но веко слегка подрагивало.
— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, Ёнбок, — ответил он, но его собственный голос потерял часть своей леденящей монотонности.
— Я в том положении, — Феликс говорил медленно, а его взгляд не отрывался от глаз альфы, — Где мне будет абсолютно плевать, что ты там хочешь услышать, если ты размажешь мои мозги по этому шелку. Ты хочешь информацию? Отлично. У меня она есть, но не через дуло пистолета. Или ты думаешь, я буду болтать, чувствуя этот холод на лбу? — он почти презрительно фыркнул, и это был жест настоящего Ли Феликса, того, что вырос в грязи и научился торговаться за свою жизнь с ножом у горла. — Решай. Либо ты убираешь игрушку, и мы говорим как взрослые люди. Либо ты нажимаешь на курок, и твой бывший омега так и останется для тебя загадкой, а я, возможно, получу довольно быстрый и не самый худший конец. Мне, если честно, уже всё надоело.
Он не умолял. Он предлагал сделку. Грубую, рискованную, но сделку. И в его низком, хриплом голосе, лишённом всякой сладости, была такая усталая, наглая правда, что в неё невозможно было не поверить.
Хёнджин смерил его долгим, пристальным взглядом. Он видел, как дрожит тонкая жилка на виске Феликса, видел бледность его кожи. Но видел и полное отсутствие истерики. Видел холодный, почти деловой расчёт в его взгляде. Это был не тот, кто ломается. Это был тот, кто торгуется.
Молчание повисло в спальне, нарушаемое только тихим гулом города за стеклом. Потом, медленно, не отводя взгляда, Хёнджин убрал пистолет. Он не спрятал его, а просто опустил руку, так, чтобы ствол смотрел в пол. Курок остался взведенным.
— Говори, — приказал он, и в его голосе вернулась та же ледяная ровность, но теперь в ней читалось сосредоточенное внимание. — И лучше не затягивай. Мое терпение, в отличие от твоего притворного, не безгранично.
Феликс почувствовал, как мучительное давление на лбу исчезло, оставив после себя лишь ледяное, липкое пятно. Он медленно, чтобы не спровоцировать резких движений, приподнялся на локтях, отодвигаясь по шелку на пару дюймов. Его синий пиджак был расстёгнут, рубашка мятая. Он был уязвим, раздет, приперт к стене, но в его низком голосе, когда он наконец заговорил снова, звучала не сломленность, а первая, хрупкая победа в этой новой, смертельно опасной игре.
— Я не вникал в ваши личные драмы, — произнес он тем же низким, хриплым голосом. — Не знаю, что ты сделал с ним такого, что он так… привязан. Но это не просто обида. Это зависимость. Он хотел знать о тебе всё. Не только бизнес. Привычки. Какие таблетки ты пьешь от мигрени. Что хранишь в том сейфе, — Феликс кивнул в сторону гостиной. — С кем видишься по воскресеньям. Он хотел твою жизнь, разложенную по полочкам, чтобы знать, куда надавить, чтобы тебе было больнее всего. Как альфе. Не как конкуренту.
Он сделал паузу, изучая лицо Хёнджина в поисках реакции. Но альфа оставался каменной глыбой, лишь тень чего-то темного и быстрого мелькнула в глубине его глаз.
— И ты согласился быть его шпионом? — спросил Хёнджин, и в его голосе прозвучало не столько осуждение, сколько холодное любопытство. — Притворяться этим… этим сладким, глупым существом. Продавать не тело, а душу по кусочкам. Это ведь даже хуже проституции.
Вопрос ударил не в самолюбие, а в ту самую рану, которую Феликс годами прикрывал деньгами и цинизмом. И от этого было еще больнее, но он не опустил глаз. Вместо этого он горько усмехнулся, коротко, беззвучно.
— Роль? — переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Хёнджин-а, ты вырос в шелках и учился в лучших школах. У тебя был выбор между отдыхом на море и отпуском в горах, а у меня выбор был между ролью и голодной смертью в канаве. Или той самой проституцией, которую ты так презираешь. Мне плевать, кем быть. Дурачком, шлюхой, слугой, тенью. Пока это приносит деньги, а денег Тэян обещал столько, — он сделал паузу, и в его глазах на миг вспыхнул тот самый голод, дикий и неприкрытый. — Что хватило бы на билет в один конец. На Мальдивы. На Сейшелы. На край света. Где это лицо, — он провел рукой по своей щеке, жестом, полным отвращения к самому себе. — Ничего не значит. Где Ли Феликс может наконец сгнить в земле, а Ёнбок — исчезнуть. И больше никогда ни перед кем не изображать ничего.
Слова, тяжёлые и голые, повисли в воздухе, как дым после выстрела. И в этой густой тишине Феликс внезапно дёрнулся. Адреналин, сменяющий страх, вытолкнул его в действие. Он сделал резкое движение, пытаясь подняться с кровати, оттолкнуться от этого места, от этого человека, от собственного унизительного откровения.
— Всё, — выдохнул он, его голос снова стал резким, деловым. — Я всё сказал. Считай, что отчитался. Теперь мне пора.
Он даже не смотрел на Хёнджина, его взгляд метнулся к двери в коридор, где там, на полу прихожей осталась валяться его шуба. В голове лихорадочно щёлкали знакомые механизмы выживания: «Нужно сообщить Тэяну о провале. Осторожно, чтобы не выдать себя. Искать новых клиентов. Сменить город. Возможно, страну. Деньги с аванса ещё есть…» Это был побег. Но его нога даже не успела коснуться пола.
Хёнджин двинулся с пугающей, обманчивой плавностью. Он не бросился, не закричал. Он просто откинул пистолет в сторону, на ковёр, где тот лежал теперь безобидным, чёрным пятном. И в следующее мгновение его рука, сильная и неумолимая, обхватила запястье Феликса, а вес всего тела обрушился на него, прижимая обратно к прохладному шелку.
— Пора? — произнес Хёнджин, и его голос, приглушенный, был так близко к его уху, что Феликс почувствовал вибрацию в собственных костях. — Куда это ты собрался, Ёнбок? Сообщать Тэяну? Искать новых клиентов?
Прижимая омегу к шелку, Хёнджин медленно, с неоспоримой силой просунул колено между его дрожащих бёдер. Одно резкое, точное движение – и колено с болезненной, невыносимой точностью упёрлось ровно в ту выпуклость, что отчётливо вырисовывалась под тонкой тканью брюк.
Феликс не сдержал тихого, сдавленного стона. Звук вырвался помимо воли – короткий, хриплый, пропитанный стыдом и невыносимым смешением боли и наслаждения. Его тело, ещё секунду назад напряжённое для бегства, предательски прогнулось навстречу этому давлению, требуя большего контакта, даже такого грубого. Он зажмурился, пытаясь отстраниться, но колено Хёнджина неотступно следовало за ним, вдавливаясь глубже, заставляя каждый нерв взрываться огненными вспышками.
— Вот видишь, — голос альфы прозвучал прямо у его уха, низко и густо, будто мёд, смешанный с ядом. — Рот может врать. Глаза могут притворяться. Но тело… тело всегда выдаёт, оно не умеет играть в такие сложные игры, Ёнбок. Оно знает только правду. А правда в том, что тебе это нравится.
Феликс тряхнул головой, пытаясь отрицать, но новый стон, уже более влажный и протяжный, перечеркнул это молчаливое отрицание. Его пальцы впились в шелк простыни, судорожно сжав ткань. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел своё тело, которое так легко предавало его, реагируя на врага, на того, кто только что держал у его виска пистолет. Но ненависть была бесполезна. Колено Хёнджина двигалось теперь медленно, создавая трение, которого было достаточно, чтобы свести с ума, но недостаточно для облегчения. Это была пытка. И самое ужасное, что часть Феликса молила о её продолжении.
— Нет… — выдохнул он, но это было не отрицание, а мольба, потерянная где-то между стыдом и отчаянием.
— Нет? — Хёнджин усмехнулся, и Феликс почувствовал, как его горячее дыхание обжигает кожу на шее. — Тогда почему ты дрожишь? Почему твоё сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди? И почему… — он усилил давление, заставив Феликса выгнуться дугой с тихим всхлипом, — Ты уже на грани, просто от одного прикосновения?
Правда, голая и постыдная, висела в воздухе, гуще любого запаха. Феликс был возбуждён. И каждое движение колена Хёнджина приближало его к краю, к той самой потере контроля, которой он так боялся и которой теперь отчаянно жаждал. В этом унижении, в этой болезненной близости была странная, извращённая свобода. Свобода от необходимости лгать. От необходимости быть кем-то другим.
Он открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, но в глубине, сквозь стыд и ярость, пробивался тот самый острый, живой огонёк, что горел в нём, когда он был просто Ёнбоком, выживающим на улицах. Он встретился взглядом с Хёнджином, и в этом взгляде уже не было притворства. Был вызов. Признание. И тёмное, всепоглощающее любопытство.
— Докажи, — прохрипел Феликс, и его голос звучал чужим, разбитым, но полным той самой дерзкой правды, что и раньше. — Что ты можешь больше, чем просто… давить.
Хёнджин замер на мгновение, изучая его лицо, словно впервые видя настоящие черты под стёршейся краской. Потом его губы тронула улыбка — не сладкая, не холодная, а хищная, удовлетворённая. Колено отстранилось, и Феликс невольно издал жалобный звук потери. Но прежде чем разочарование успело оформиться, горячая ладонь Хёнджина легла ему на живот, а затем скользнула ниже, к пряжке ремня.
— С удовольствием, — просто сказал альфа. И в его словах прозвучало обещание, куда более страшное и захватывающее, чем любая угроза.
Хёнджин накрыл его губы своим поцелуем, не спрашивая, не требуя — просто заявив право, и Феликс, с горечью и странным облегчением, с готовностью открылся ему. Губы разомкнулись, впуская влажный жар и настойчивый язык. Раз уж всё полетело к чертям, раз провал был оглушительным и тотальным, то хоть это. Хоть этот грубый, неприкрытый обмен, где не нужно было притворяться. Где он мог быть просто телом, которое хотят.
Новые стоны, низкие и хриплые, рождались у него в груди и тонули в гуще поцелуя, поглощались им, как волна поглощает крик утопающего. Он вцепился в плечи Хёнджина, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться, пока мир сужается до точек контакта: жгучий рот, тяжесть тела на своём, и…
Дерзко, без тени церемоний, Хёнджин стянул с него брюки. Дорогая ткань соскользнула с бёдер, оставив кожу открытой для прохладного воздуха и гораздо более жгучего прикосновения. Ладонь альфы проехалась по его взбудораженному члену, отчего Феликс вздрогнул всем телом, его бедра сами собой дёрнулись навстречу, а в горле сорвался надтреснутый, бесстыдный звук, который тут же был украден углубляющимся поцелуем.
Бархат сапфирового пиджака, прежде горделивый и прохладный, теперь прилип к потной спине Феликса мерзкой, липкой тканью. Каждое движение, каждый толчок бедер в поисках трения о грубую ткань брюк Хёнджина, заставляли дорогую подкладку ёрзать по коже, вызывая раздражение. Это был последний штрих к картине полного крушения — даже его дорогущий костюм превратился в неудобную, жалкую тряпку.
Хёнджин, не отрываясь от его шеи, где он оставлял влажные, горячие следы, двинул рукой. Не лаской, а деловым, резким движением, стянув пиджак с его плеч и сбросив на пол. Освобождение от душащей ткани принесло миг прохлады, тут же сожжённый жаром их тел.
— Как… заботливо, — выдохнул Феликс, и в его хриплом голосе зазвенела знакомая, острая язвительность. — Совсем как… ах!
Язвительность, как и всё остальное, была грубо раздавлена новым, более глубоким вторжением. Хёнджин молча, без предупреждения, сильной ладонью раздвинул его бедра шире, заставив Феликса лечь плашмя на шелк. Холодный воздух коснулся самой уязвимой, уже предательски влажной части его тела. И прежде чем стыд успел оформиться в мысль, в него вошли пальцы.
Не один. Сразу два. Длинные, уверенные, смазанные естественной смазкой омеги. Они вошли без церемоний, но и без излишней жестокости — просто заняли пространство, которое им предназначалось. Глубоко. Нагло. Растягивая, заполняя.
Феликс ахнул, и этот звук был лишён всего — даже язвительности, даже горечи. Чистый стон шока и стремительного, оглушительного наслаждения. Его спина выгнулась, пальцы вцепились в простыни так, что шелк мог порваться. Глаза широко распахнулись, уставившись в потолок, но не видя ничего, кроме внутренней вспышки белого света.
Хёнджин наблюдал за его лицом, за каждой судорогой, каждым движением век и губ. Его собственное дыхание стало чуть более прерывистым.
— Вот видишь, — голос Хёнджина прозвучал прямо над его ухом, густой и пропитанный тёмной усмешкой. — Говорил «нет», а сам уже течёшь, как… — он не закончил сравнение, намеренно оставив его в воздухе, ещё более унизительным из-за недосказанности.
Феликс, захлёбываясь от смеси стонов и дыхания, собрал остатки воли. Цинизм был его последним щитом.
— Это… физиология, — выдавил он, и его сорванный голос всё же попытался дерзнуть. — Рефлекс. Ты бы и от… ах!
Все мысли, все язвительные заготовки испарились в один миг, как капли на раскалённой сковороде. Хёнджин, не удостоив его слов ответом, просто ускорил толчки пальцев. Ритм стал жёстче, глубже, безжалостнее. Два пальца, уже привыкшие к его внутреннему пространству, теперь двигались точно, выбивая из него один прерывистый, хриплый звук за другим. Феликс откинул голову назад, его тело изгибалось на шелке, полностью отданное на волю этих вторжений.
Он уже не мог думать, мог только чувствовать. И чувствовал он, как напряжение внутри него нарастает, собираясь в тугой, болезненный узел где-то в самом низу живота. Он был на краю, так близко, что мир начал терять чёткость.
И тут движение внутри него изменилось. Пальцы не ускорились, а замедлились, стали ещё более намеренными. Давление, растяжение… и вдруг — щемящая, невыносимая пустота. Два пальца выскользнули, оставив его сжимающимся в мучительном ожидании.
Прежде чем успел родиться стон протеста, он почувствовал новый, более широкий нажим. Хёнджин, не церемонясь, добавил третий палец.
Феликс вскрикнул, его ноги инстинктивно попытались сомкнуться, но сильные руки альфы жёстко удерживали бёдра разведёнными.
— Тихо, — услышал он приглушённый, властный голос. — Терпи. Я готовлю тебя, солнышко. Хорошо готовлю.
Его пальцы двигались теперь медленно, с выверенным вращением, растягивая, привыкая к новому объёму. Боль постепенно отступала, смешиваясь с возвращающимся странным, глубоким удовлетворением от заполненности. Феликс лежал, весь в поту, дыша ртом, пока его сознание плавало в тумане между болью и нарастающим, пугающим наслаждением.
А потом пальцы Хёнджина нашли простату. Они не просто наткнулись — они прицельно, с неоспоримой точностью уперлись в ту самую точку внутри него. Мир взорвался белым светом.
Феликс взвыл. Длинно, бесстыдно, не контролируя ни звука, ни тела, которое дёрнулось на простыне. Каждое движение пальцев по этому чувствительному бугорку посылало по его позвоночнику судорожные разряды удовольствия.
— Вот она, — прозвучал над ним довольный, тёмный голос Хёнджина. Его пальцы замерли, надавливая, но не двигаясь, просто удерживая Феликса на самой острой кромке ощущений. — Истина, Ёнбок. Самая честная часть тебя. Та, что не умеет врать. И она говорит мне… что ты мой.
И с этими словами он снова начал движение, уже не растягивая, а целенаправленно массируя ту самую точку, заставляя Феликса терять последние остатки разума в водовороте невыносимого, позорного, божественного наслаждения.
Мир сузился до бешеного биения крови в висках и до той невыносимой, божественной точки, которую безжалостно атаковали пальцы Хёнджина. Каждый толчок, каждое вращение приближало его к краю, к той бездне, куда он сейчас рухнет с воем и конвульсиями. Сквозь туман стонов и разбитого дыхания в мозгу, словно искра в масле, вспыхнула ясная, холодная мысль: Он меня сейчас доведёт. Сведёт с ума и доведёт до конца, как какого-то щенка. И будет сверху, контролируя всё.
Этот расклад не устраивал Феликса. Даже в этом унизительном сексе он не мог позволить быть просто пассивной стороной. Не мог позволить, чтобы его «сломали» настолько окончательно.
Адреналин, острый и горький, вновь хлынул в жилы, смешавшись с огнём наслаждения. Собрав остатки сил, он с резким, хриплым выдохом дёрнулся, выкручиваясь из-под давящей тяжести альфы. Его движение было неожиданным, грубым, лишённым всякой грации. Локоть ударил Хёнджина в грудную клетку, заставив того на миг ослабить хватку. Этого мгновения хватило.
Феликс, как угорь, выскользнул из-под него, его потное тело едва не соскользнуло с шелковой простыни. Но он не убегал. Напротив, он рванулся вперёд, упираясь руками в плечи Хёнджина, и всей своей невеликой, но заряженной яростью массой заставил альфу опрокинуться на спину.
Шёлк захрустел, и Хёнджин ахнул от неожиданности, его глаза на миг расширились – в них мелькнуло не гнев, а стремительное, живое удивление. А может, даже одобрение.
Феликс не дал ему опомниться. Он навис сверху, опираясь коленями по бокам от мощных бёдер альфы. Его собственное тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, член стоял колом, влажный и просящий. Он был бледен, раздет, его волосы прилипли ко лбу, а в глазах горел тот самый дикий, неприрученный огонь Ёнбока.
— Нет, — прохрипел он, и это было не слово, а звук, вырванный из самой глотки. Он прижал ладони к груди Хёнджина, чувствуя под пальцами учащённый, сильный стук сердца. — Не так. Не сегодня.
Его дыхание было тяжёлым, рваным. Он смотрел сверху вниз в тёмные, изучающие глаза альфы, в которых теперь играли искры чего-то нового – не гнева, а азарта. Хёнджин не пытался перевернуть его обратно. Он лежал, позволяя Феликсу удерживать его, и медленная, одобрительная улыбка тронула его губы.
— А как, солнышко? — спросил он тихо, и его руки легли на бёдра омеги, не сдавливая, а просто ощупывая дрожащие мускулы. — Покажи, как ты это делаешь.
И в этом вызове, брошенном снизу, была новая опасность. И новая, пьянящая возможность. Феликс знал, что контроль его призрачен, что в любой момент альфа может скинуть его, как перышко, но в этот миг, глядя в эти тёмные, полные ожидания глаза, он чувствовал себя не добычей, а охотником. Пусть на мгновение. Пусть в последний раз.
Феликс, всё ещё пьянея от своего дерзкого порыва, не отводил взгляда от глаз Хёнджина. Он потянулся к поясу альфы, к пряжке дорогих брюк, и пальцы, обычно такие изящные и жеманные в своей роли, сейчас были просто инструментами — чуть дрожащими, но твёрдыми. Металлическая пряжка отстегнулась с глухим щелчком. Молния пошла вниз с низким, шипящим звуком, обнажая тёмную линию нижнего белья и чёткий, внушительный силуэт возбуждения под тканью.
Феликс не стал церемониться. Он вцепился в пояс брюк и трусов разом и стянул их вниз по мощным бёдрам Хёнджина, освобождая его член. Тот выпрямился, твёрдый и тёплый, почти пугающий своей готовностью и размером.
На миг Феликс завис, опустив взгляд. Его собственное дыхание застряло в горле. Он видел это раньше, ощущал через одежду, но сейчас, наяву, это было… больше. Реальнее. И это осознание, смешанное с остатками страха и взрывным коктейлем возбуждения, заставило его на секунду остолбенеть.
Сверху раздался тихий, сдержанный смешок. Хёнджин наблюдал за ним, за его замершим выражением лица, и в его глазах светилось тёмное развлечение.
— Что, солнышко, масштабы впечатляют? — прозвучал его бархатный, насмешливый голос. — Или передумал?
Эти слова, как удар хлыста, вогнали в Феликса новую порцию адреналина. Передумал? Сейчас? Когда он уже зашёл так далеко? Он выдохнул, и в его взгляде вновь вспыхнул тот самый вызов.
— Заткнись, — прохрипел он без всяких «масиков» и без тени игривости.
Он приподнялся на коленях, одной рукой всё ещё вцепившись в плечо Хёнджина для равновесия, а другой нащупав его член, чтобы направить. Кожа под его пальцами была горячей, пульсирующей. Феликс зажмурился, сделал глубокий, дрожащий вдох и начал опускаться.
Первое ощущение было огненным и тесным. Даже после подготовки, даже влажный от собственного возбуждения, он не был готов к этой полноте, к этому ощущению глубокого, почти болезненного растяжения. Он сел не до конца, замер на полпути, сдавленно ахнув. Всё его тело напряглось, мышцы живота и бёдер задрожали от усилия и шока.
Хёнджин под ним тоже вздрогнул, и из его груди вырвался низкий, сдавленный стон — первый по-настоящему неконтролируемый звук, который Феликс от него слышал. Руки альфы, лежавшие на его бёдрах, вдруг сжались с железной силой, впиваясь пальцами в кожу, едва ли не оставляя синяки.
— Тихо… — сам не зная, к кому обращается, прошипел Хёнджин сквозь стиснутые зубы. Его глаза были прикрыты, на лбу выступили капли пота. — Дай… привыкнуть.
Феликс, вися над ним, сжимал его внутри себя, и чувствовал, как дрожь пробирается от их точки соединения по всему его телу. Боль понемногу отступала, превращаясь в глубокое, давящее, невыносимо приятное заполнение. Он сидел неподвижно, слушая их сбивчивое дыхание, чувствуя, как под ним пульсирует плоть Хёнджина. И в этой мучительной, интимной паузе, в этой тишине, нарушаемой только хрипами и стуком сердец, не было больше вражды. Была только голая, неудобная, невероятно острая правда двух тел, нашедших друг друга в самом неожиданном и неподходящем для этого месте.
Привыкнув к чужой грубости и растяжению, к пульсации внутри и к дрожи, сотрясающей его колени, Феликс сделал первый, неуверенный толчок. Он немного приподнялся на дрожащих бёдрах, чувствуя, как член Хёнджина почти выскальзывает из него, оставляя мучительную пустоту, и тут же опустился вниз с тяжестью, которую не мог контролировать.
Из его собственного горла вырвался сдавленный, хриплый вскрик. Из груди Хёнджина под ним — низкий стон, больше похожий на рычание. Хёнджин больше не ждал — его руки, сжимавшие бёдра Феликса, из статичной хватки превратились в мощные рычаги. Он встретил следующее движение омеги резким, сильным толчком бёдер навстречу.
Их тела сошлись с глухим, влажным шлепком кожи о кожу. Феликс взвыл, его голова запрокинулась назад, а пальцы, опиравшиеся на мускулистую грудь альфы, впились в неё, цепляясь за что попало. Равновесие было потеряно. Ритм, дикий и нестройный, задавал теперь Хёнджин. Он поднимал Феликса почти полностью, только чтобы с силой всадить его обратно на себя, заставляя их тела сталкиваться с новой силой. Каждый такой удар выбивал из Феликса новый стон — то хриплый и отчаянный, то высокий и надломленный.
Он едва мог держаться. Его руки скользили по потной груди Хёнджина, ноги дрожали так, что он боялся, как бы колени не подкосились совсем. Его мир сузился до точки их столкновения, до жгучего трения внутри, до шлепков их тел, звучавших в такт его собственному бешеному сердцебиению, до хриплого дыхания альфы под ним и собственных сдавленных воплей, которые он уже не мог сдержать.
Всё, что он мог — это держаться. Цепляться за твёрдые мускулы под ладонями и отдаваться этому водовороту, где уже не было места ни мысли, ни расчёту, ни даже язвительности.
Было уже не до контроля, не до позы или равновесия. Очередной яростный, глубокий толчок Хёнджина попал точно в цель — в ту самую чувствительную точку внутри, которую альфа нашёл пальцами ранее. Электрический разряд, яркий и ослепляющий, пронзил Феликса от самой макушки до кончиков пальцев ног.
С подавленным, надтреснутым вскриком он не выдержал. Его руки, скользившие по потной груди, соскочили. Он рухнул вперёд, всем телом, всей тяжестью, грудью на твёрдую грудную клетку Хёнджина. Его лицо уткнулось в горячее, солёное плечо альфы. Запах кожи, дорогого парфюма, смешанного с потом и сексом, ударил в ноздри, завершая сенсорное опьянение.
Но толчки не прекращались. Хёнджин, не сбавляя темпа, продолжал двигать бёдрами, вгоняя свой член в уже сжимающееся, перевозбуждённое тело омеги. Каждое движение вбивало его глубже в чужое тело, заставляя тереться грудью о мускулы Хёнджина, а губами — о его горячую кожу.
— Больше… — прохрипел он прямо в чужое плечо, и это уже не было ни язвительностью, ни вызовом. Это была голая, отчаянная мольба, выжатая из него наслаждением. — Пожалуйста, ещё…
Но его собственное тело решило иначе. Спазм, начавшийся глубоко внутри, прокатился волной по всему его существу. Он дико, судорожно сжался вокруг члена Хёнджина, его бёдра затряслись в последней, бессильной попытке двигаться в такт. Тихий, прерывистый стон сорвался с его губ, и тепло разлилось между их прижатыми животами — он кончил, беззвучно, содрогаясь, полностью потеряв контроль.
Ритм под ним сбился, стал неровным, прерывистым. Хёнджин, почувствовав горячие толчки внутри и сжимающие судороги вокруг себя, издал низкое, хриплое рычание. Его пальцы впились в бёдра Феликса почти болезненно. И в последний момент, с почти неестественной для такого накала силой воли, он вырвался из сжимающегося влажного плена.
Член Хёнджина выскользнул, и тут же горячие струи семени ударили Феликсу по внутренней стороне бедра и животу, пачкая кожу, смешиваясь с его собственным семенем. Глубокий, протяжный стон, полный облегчения и какой-то дикой победы, вырвался из груди альфы.
Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, хриплым дыханием. Феликс лежал распластанный, без сил, лицом в чужом плече, чувствуя, как их сердца колотятся в унисон, а по его коже стекают тёплые, липкие капли. Весь мир сжался до этой точки — до запаха, до жара, до остаточной дрожи в мышцах и до странного, опустошённого спокойствия, пришедшего на смену буре.
Время растянулось, как карамель, густое и липкое. В нём плавали только звуки: тяжёлое, постепенно выравнивающееся дыхание, далёкий гул города за стеклом и тихий шелест шелка под телом, когда Феликс попытался бессознательно отодвинуться от источника тепла, стыда и этой всеобъемлющей, парализующей опустошённости.
Но ему не дали. Рука Хёнджина, тяжёлая и влажная, скользнула с его бедра на талию и слабо, почти лениво сжала её.
— Ну что, солнышко? — голос альфы прозвучал прямо над его ухом, хриплый, простуженный страстью, но в нём уже вернулась та самая привычная, бархатистая интонация. Только теперь она звучала иначе — приглушённо, с оттенком усталого удовлетворения. — Понравилось?
Вопрос, простой и в то же время чудовищно сложный, вонзился в тишину. Феликс почувствовал, как по его спине пробежала новая, уже холодная дрожь — не от удовольствия, а от ярости и унижения. Он инстинктивно дёрнулся, попытался вырваться из этого слабого, но неумолимого кольца, оттолкнуться от груди, на которой лежал.
— Отстань, — выдохнул он, и его собственный голос был сиплым, разбитым. Он был слаб, мышцы не слушались, но гордость заставляла его брыкаться, как пойманный зверёк. — Просто… отстань.
Но Хёнджин был сильнее. Всегда был. Его рука на талии не отпустила, а лишь чуть усилила хватку, прижимая Феликса к себе. Вторая рука поднялась и легла ему на затылок, не грубо, а почти… удерживающе. Не давая спрятать лицо.
— Я отстану, — согласился альфа, и в его тихом голосе зазвенела стальная нить. — Когда ты ответишь. Честно. Не твоим визгом, не твоими колкостями. Ответом Ёнбока. Понравилось?
Он не угрожал. Он просто констатировал факт. Феликс мог биться, мог злиться, но он не вырвется, пока не даст то, что от него хотят. Пока не снимет последнюю, самую глубокую маску — маску безразличия к тому, что только что произошло.
Феликс замер, его дыхание снова участилось. Глаза, уткнувшиеся в темноту чужого плеча, широко раскрылись. Он ненавидел это. Ненавидел эту тотальную уязвимость, это ощущение, что его не только разоблачили, но и заставили принять это разоблачение на физическом уровне. А теперь требуют и словесного признания.
Молчание затягивалось, и Хёнджин чувствовал, как под его ладонью, лежащей на талии Феликса, напрягаются и дрожат мышцы. Слышал его сдавленное дыхание и понимал — омега не сдаётся. Упрямство, выношенное в грязи и отчаянии, оказалось крепче стали.
Лёгкая, тёмная усмешка тронула губы Хёнджина. Он наклонился чуть ближе, так что его губы почти коснулись уха Феликса, и его голос прозвучал тихо, почти ласково, но в этой ласке была ледяная сталь.
— Молчи, если хочешь, — прошептал он, пока его пальцы на затылке медленно перебирали влажные пряди волос. — У меня нет проблем с тем, чтобы ты остался здесь. На день. На неделю. Настолько, насколько потребуется, чтобы ты забыл, как звучит твой собственный голос, когда он не врёт. Я терпелив. У меня есть время.
Угроза, обёрнутая в шёлк. Не насилие, не грубая сила — а бесконечность. Плен в этой стерильной, прекрасной клетке, где нет места ни его ролям, ни его побегам. Мысль была леденящей.
И тогда Феликс рассмеялся. Коротко, хрипло, прямо в кожу его плеча. Звук был настолько неожиданным, что Хёнджин на миг замер.
Затем Феликс медленно, с преувеличенным усилием приподнял голову. Его лицо было бледным, разбитым, глаза покраснели, но губы растянулись в широкой, вызывающей, абсолютно бесстыдной ухмылке. В его взгляде, влажном и усталом, снова вспыхнули искры того самого дерзкого Ёнбока.
— Хёнджин-а, — произнёс он, и его голос, сорванный и сиплый, звенел новой, ядовитой нотой. — Если уж ты решил не отпускать… мог бы и постараться получше. А то как-то… скучновато вышло. На один раз — сойдёт. Но на неделю? — он фыркнул, и это был жест чистого, наглого презрения к только что пережитому потрясению. — Не потянешь. Нужно больше… изобретательности.
Он говорил это, всё ещё распластанный на нём, покрытый их семенем, и абсолютно уязвимый. Но в каждой скандальной фразе, в каждом взмахе ресниц был вызов. Не просто упрямство. А провокация. «Ты думаешь, что сломал меня? Ты думаешь, что прижал к стенке? Тогда докажи, что можешь больше. Что можешь не просто взять, а заставить хотеть этого даже меня».
И это был вызов, который Хёнджин, с его холодным, расчётливым умом и неутолимой жаждой контроля, не мог проигнорировать. Его глаза, до этого момента уставшие и удовлетворённые, внезапно вспыхнули новым, острым огнём. Не гневом. Интересом. Азартом охотника, которому добыча не просто сдалась, а бросила перчатку.
Его губы медленно растянулись в ответной улыбке. Не снисходительной. Не бархатной. Хищной.
— Изобретательности? — переспросил он тихо, и его рука на талии Феликса съехала ниже, крепко обхватывая его ягодицу, впиваясь пальцами в мягкую плоть. — О, Ёнбок… У меня её предостаточно. И как раз столько времени, сколько нужно, чтобы доказать тебе, насколько ты ошибаешься. Насчёт «скучно». Насчёт «одного раза». Насчёт всего.
И в его словах, произнесённых почти шёпотом, звучало обещание новой игры. Гораздо более опасной, гораздо более изощрённой, чем всё, что было до этого. И Феликс, глядя в эти тёмные, загоревшиеся глаза, понял, что его вызов принят. И что, возможно, он только что обменял одну ловушку на другую, куда более глубокую.
***
Два дня спустя Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась тонкая пыль. Феликс прислонился к щербатой деревянной поверхности спиной, закрыв глаза. В ушах всё ещё стоял пронзительный, истеричный голос Тэяна. Два часа на другом конце провода — два часа оскорблений, угроз и этого пронзительного возмущения, когда Феликс коротко и без эмоций сообщил о провале. «Бесполезная тварь! Я тебе столько заплатил! Ты думаешь, он тебя просто так отпустит? Он тебя сожрёт, и я буду этому аплодировать!» Феликс провёл ладонью по лицу, стирая с кожи воображаемую грязь того разговора. Его собственная квартира — две комнатки в старом, невзрачном доме на окраине, вдали от блестящих фасадов и панорамных видов — пахла пылью, дешёвым освежителем воздуха и тоской. Здесь не было ничего от Ли Феликса, только голые стены и самый необходимый скарб Ёнбока. Убежище, а не дом. Он сбросил на старый стул пиджак — уже не синий, а простой, тёмный, и направился в сторону кухни, мечтая о крепком, обжигающем виски. Шагнул из узкого коридора в чуть более просторную темноту гостиной. И замер. На краешке его поношенного дивана, вполоборота к окну, за которым мигали неоном вывески дешёвых магазинчиков, сидела тёмная, неподвижная фигура. Сердце Феликса на миг замерло, готовое выпрыгнуть из груди. Но инстинкт испуга, обычно острый как бритва, на этот раз не сработал. Вместо паники по телу разлилась странная, ледяная усталость. И предчувствие. Он не закричал. Не бросился к двери. Он просто протянул руку и щёлкнул выключателем. Люстра под потолком, дешёвая пластиковая в виде пропеллера, мигнула и залила комнату жёлтым, неприветливым светом. На диване сидел Хван Хёнджин. Он был одет не в безупречный костюм, а в простые тёмные брюки и свитер из тонкой шерсти, но даже это не делало его менее чужеродным в этой убогой обстановке. Он сидел спокойно, положив ногу на колено, и смотрел прямо на Феликса. Его взгляд был таким же проницательным, каким был в его собственном пентхаусе, но теперь в нём читалось ещё и тёмное, безмолвное удовлетворение. Феликс не шелохнулся. Он лишь медленно, преувеличенно высоко приподнял одну бровь. Усталость и злость сковали страх. — Ну что ж, — произнёс он своим низким, хриплым голосом, который звучал особенно грубо в этих стенах. — Объясни мне, какого чёрта ты делаешь в моей квартире, Хван Хёнджин? Или у тебя теперь хобби — вламываться в трущобы к неудачливым шпионам? Надоели пентхаусы, захотелось местного колорита? В его голосе не было ни капли прежнего сладкого визга. Была только наглая, уставшая от всего на свете дерзость. Дерзость того, кому уже нечего терять, кроме этой самой уродливой, но своей норы. Хёнджин не ответил на его колкость. Он медленно провел глазами по облупившимся обоям, по трещине на потолке, по потёртому линолеуму. Его взгляд, привыкший к безупречным линиям и дорогим материалам, скользил по этой убогой реальности с холодным, аналитическим интересом. — Забавно, — произнес он наконец, игнорируя вопрос. Его голос в тесной комнате звучал слишком громко, слишком бархатно. — Тебе, судя по счетам и авансу от Тэяна, хватило бы на приличную квартиру в хорошем районе. Или хотя бы на отель. Почему ты живёшь здесь? Феликс фыркнул, коротко и беззвучно. Он отвернулся и направился в крошечную кухню, заваленную дешёвым пластиком и пачками быстрой лапши. — Потому что я экономный, — бросил он через плечо, открывая шкафчик. — В отличие от некоторых, я не выбрасываю деньги на ветер, чтобы впечатлить кого-то. Здесь тепло, сухо и за это не просят половину гонорара. Всё, что мне нужно. Он поставил на плиту кастрюлю с водой, его движения были резкими, почти злыми. За его спиной раздались мягкие шаги. Хёнджин последовал за ним и теперь опирался о край кухонного стола, заполняя собой и без того крошечное пространство. От него пахло дорогим мылом и холодным ночным воздухом, и этот запах был здесь таким же чужеродным, как и он сам. — Экономный, — повторил Хёнджин, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая насмешка. — А сам просто сбежал. Феликс замер, держа в руках пачку лапши. Он не обернулся. — Сбежал от чего? От твоего гостеприимства? Спасибо, но той ночи с видом на город мне хватило. — Не от гостеприимства, — поправил его Хёнджин тихо. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, наполненном запахом дешёвого пластика и кипящей воды. — А от меня. После того, как всё… закончилось. Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок, несмотря на жар от плиты. Он всё ещё стоял спиной, не в силах повернуться. — Всё закончилось в тот момент, когда ты приставил мне к лбу пистолет. Всё остальное было… техническими деталями. — Техническими деталями, — Хёнджин произнес это так, будто пробовал странное блюдо на вкус. — Интересное определение. Для технических деталей ты отзывался довольно… выразительно. Феликс резко обернулся. В его глазах, усталых и запавших, вспыхнули злые, колючие искры. — Что ты хочешь услышать? Что ты лучший, с кем я когда-либо был? Что я чуть не забыл, как меня зовут, пока ты меня трахал? Поздравляю. Ты отлично справился. Удовлетворён? Хёнджин не отреагировал на вспышку. Он лишь слегка склонил голову набок, изучая его. — Я хочу понять, почему тогда, на рассвете, ты оделся, пока я спал, и исчез. Неужели тебе действительно так не понравилось? Или понравилось… слишком сильно? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Феликс отвернулся к плите, с силой бросив лапшу в кипящую воду. Пар обжег ему лицо. — Мне не понравилось быть твоей игрушкой, — прошипел он. — Трофеем. Ещё одним доказательством твоего превосходства. Ты выиграл. Ты всё про меня знаешь. Ты меня переиграл, трахнул, унизил. Что ещё тебе нужно? Зачем ты здесь? Чтобы посмотреть, как жалко я живу? Чтобы посмеяться? — Нет, — ответил Хёнджин просто. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию. — Я здесь, потому что ты сбежал, не дав мне закончить. И потому что настоящий Ёнбок, который торгуется с пистолетом у виска и ест дешёвую лапшу в трущобах, оказался… бесконечно интереснее того дурацкого синего котика, которого ты три недели из себя строил. Феликс замер, помешивая ложкой кипящую лапшу. Вода булькала, пар стелился по грязным обоям, но он ничего не видел, не слышал. Внутри него разверзалась настоящая гражданская война. Вся его омежья сущность, та самая, что он десятилетиями душил, запирал и продавал, сейчас выла и рвалась на свободу. Она кричала, чтобы он отбросил ложку, повернулся и бросился к этому альфе, который за три недели успел стать навязчивой идеей, опасной привычкой, невыносимым сочетанием страха и вожделения. Она шептала о том, как хорошо и безопасно было в его руках, даже когда они держали пистолет. Она напоминала о том самом постыдном, глубоком наслаждении, когда границы между врагами стирались, и оставались только тела, запахи, звуки. Но другая часть — рациональная, цепкая, крысиная часть, выжившая в трущобах, — впивалась в него стальными когтями. Она кричала громче. Он знает твоё имя. Он переиграл тебя. Он играет с тобой, как кошка с мышью. Это не интерес — это новый вид охоты. Повернись — и он сломает тебе хребет. Беги. Нужно бежать. — Уходи, — прошептал Феликс, и его голос был настолько тихим, что его едва было слышно над шипением плиты. Слова были обращены не только к Хёнджину, но и к тому дикому, жалкому существу внутри него самого. — Просто… уйди. Но Хёнджин не ушёл. Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что Феликс чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань своей футболки. Горячее дыхание опалило влажную кожу его шеи, заставив мурашки побежать по всему телу. — Я не для того сюда пришёл, чтобы уходить, — сказал Хёнджин тихо, почти ласково. Его губы почти касались раковины уха Феликса. — Ты сбежал от награды. Игрок такого уровня, как ты, заслуживает большего, чем аванс от мстительного омеги и эта… конура. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд. — Тэян платил тебе за информацию. За спектакль. Я предлагаю тебе нечто большее. Я предлагаю тебе… партнёрство иного рода. Феликс не двигался, его взгляд был прикован к мутной воде в кастрюле. Рука всё так же механически помешивала лапшу. — Какое партнёрство? — его голос был глухим. — Ты уже всё про меня знаешь. Я тебе больше не нужен. — Ошибаешься, — Хёнджин произнёс это с лёгкой улыбкой в голосе. — Мне нужен именно ты. Не Феликс. Ёнбок. Тот, кто может быть кем угодно и при этом оставаться настолько острым, что способен торговаться с пистолетом у виска. Тот, кто видит людей насквозь. Мне интересно… что он увидит, если посмотрит на меня без маски. И на других. На тех, с кем я веду дела. Он наклонился ещё ближе, и его следующая фраза была произнесена прямо в кожу, как признание в смертельном грехе. — Я заплачу тебе. В десять раз больше, чем обещал Тэян. Не за информацию. За твоё время. За твоё… внимание. За то, чтобы ты позволил мне узнать тебя ближе. И чтобы ты помог мне узнать других. Феликс перестал помешивать. Его рука застыла в воздухе. «В десять раз больше». Цифра ударила в виски, отозвавшись глухим гулом. Это был не просто выход из трущоб. Это была свобода. Та самая, о которой он мечтал, умноженная на десять. Это было забвение, купленное раз и навсегда. Но цена… — Позволить тебе узнать меня? — он фыркнул, но в звуке не было прежней злости, только горькая ирония. — Ты что, коллекционируешь сломанные игрушки? Или просто хочешь убедиться, что сможешь сломать меня окончательно? — Я хочу посмотреть, что находится под всеми этими слоями лжи, Ёнбок, — ответил Хёнджин, и его рука медленно, почти невесомо легла на его плечо. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. В нём было обещание. И угроза. — Мне интересен механизм. И я готов платить за то, чтобы его изучить. Щедро. Очень щедро. Феликс закрыл глаза. Пар от лапши обжигал лицо. Запах дешёвой еды смешивался с дорогим ароматом альфы. Внутри всё кричало и металось. Деньги. Свобода. Опасность. Желание. Предательство самого себя. Он стоял на краю, и шаг в любую сторону казался падением. Феликс открыл глаза. В них не осталось ни страха, ни гнева. Только холодный, мерцающий расчет. Он медленно повернулся, заставив себя выдержать эту невыносимую близость, встретить взгляд Хёнджина. Рука альфы всё ещё лежала на его плече, тяжелая и горячая, как печать. — Хорошо, — произнес он тем же низким, лишенным эмоций голосом. — Но условия мои. Хёнджин не отвел взгляда, лишь слегка приподнял бровь в молчаливом вопросе. — Оплата вперёд. Полная сумма. Безотзывный перевод на офшорный счёт, реквизиты я дам. Не пополам, не помесячно. Всё и сразу, — Феликс говорил чётко, как будто диктовал контракт. — И второе. Если я тебе надоем через неделю, через день или даже через час после перевода — деньги назад не верну. Ты платишь за доступ, а не за срок годности своего интереса. Понял, масик? Последнее слово он выдохнул с нарочитой, ядовитой сладостью, бросая ему в лицо, как осколок их прошлой игры. Это был вызов. Проверка. Хёнджин не отшатнулся. Наоборот, его губы дрогнули, и в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок — он усмехнулся. Настоящей, живой, почти беззвучной усмешкой. В ней не было ни злости, ни обиды. Было что-то похожее на восхищение. Наслаждение от того, что его новая «игрушка» оказалась с таким острым, ядовитым язычком и стальной хваткой. — Условия принимаю, — сказал он так же тихо, и его большой палец провел по ключице Феликса, едва касаясь кожи. Жест был одновременно интимным и собственническим. — Никаких возвратов. Никаких гарантий, кроме гарантии моей щедрости. Договорились, солнышко. Он произнес это ласковое прозвище с той же ядовитой, игривой интонацией, бросив его обратно, как мячик. В этом мгновении между ними проскочила искра — не страсти, а странного, извращенного взаимопонимания. Они оба играли. Но теперь правила были другими. Прозрачными. И невероятно дорогими. — Тогда, — Феликс резко дернул плечом, сбрасывая его руку, и снова повернулся к плите. Вода уже выкипала, лапша разваривалась в неаппетитную массу. Он щелкнул выключателем. — Первый пункт контракта: я доедаю свой ужин. Второй: я даю тебе реквизиты для перевода и ты уходишь. Третий: завтра… мы начинаем. Что бы это ни значило. Он не смотрел на него. Просто стоял, оперевшись руками о грязную столешницу, спиной к альфе, демонстрируя хрупкую, но несокрушимую независимость. Он только что продал не информацию, а себя. Своё время, своё внимание, своё — пусть и вынужденное — присутствие. Но он сделал это на своих условиях. И за безумную цену. За его спиной Хёнджин молчал секунду, потом мягко вздохнул — звук удовлетворения человека, который наконец-то приобрёл долгожданный, сложный и очень дорогой артефакт. — Как скажешь, — произнес он наконец. Феликс услышал, как за его спиной раздаются шаги, удаляющиеся в сторону гостиной. — Пришли реквизиты в течение часа. Приятного аппетита, Ёнбок. Завтра… будем знакомиться заново. Дверь в квартиру открылась и мягко закрылась. Феликс не обернулся. Он лишь сжал кулаки на пластиковой столешнице так сильно, что суставы побелели. Перед ним остывала кастрюля с дешёвой лапшой — символ его старой, убогой жизни. А в кармане его тёмного пиджака вскоре должен был завибрировать телефон с уведомлением о переводе суммы, за которую можно купить не просто будущее, а целую новую судьбу. И он понятия не имел, дороже ли эта новая судьба обойдётся ему, чем все трущобы мира, вместе взятые.
