Лифт наверх

Феликс замер в идеальной, отточенной до автоматизма позе: локти на холодном столе из темного дерева, подбородок на сложенных ладонях, спина выгнута в тонком намёке на кошачью грацию. Под этим движением шёлк дорогой рубашки натянулся, подчёркивая лопатки, а тонкая ткань брюк обтянула линию бёдер с соблазнительной, почти неприличной откровенностью. Он знал каждый миллиметр этого спектакля. Его взгляд, томный и рассеянный, был прикован к господину Чону. Альфа сидел напротив, в кресле для гостей, и его поза кричала о напряжении громче любых слов. Седые виски — тщательно уложенный шик, резкий, навязчивый аромат кедра — броня «природного лидера». Но его глаза, эти тёмные от скрытого желания глаза, бегали. От двери к портфелю, от портфеля к безмолвному экрану на стене, от экрана — и быстрее всего, с нервным подёргиванием века, — к фигуре Феликса, замершей у стола Хёнджина. Смотрел и тут же отводил взгляд, будто касался раскалённого металла. Четвёртый за три недели, — холодно констатировал внутренний голос, который когда-то считал монеты в потрёпанном кошельке. — Первый был слишком молод и пах страхом. Второй — жадностью и мятной жвачкой. Третий… третий пытался смотреть прямо, но в уголках губ дрожала неуверенность. А этот… этот пахнет старой казармой и отчаянием. Он уже проиграл, даже не начав. Феликс почувствовал знакомое, едкое, почти садистское удовольствие. Оно разливалось тёплой тяжестью под рёбрами, сладким и токсичным сиропом. Это была власть. Не та, что декларируется в контрактах, а тихая, грязная власть над чьим-то комфортом, над чьим-то нервным срывом. Власть красивой, наглой игрушки, которая оказалась острым скальпелем в бархатных ножнах. Он позволил себе хлопнуть ресницами — медленно, томно, будто просыпался от сладкого сна. Звук был почти слышен в гробовой тишине кабинета. — Господин Чон, — голосок Феликса зазвенел, как хрустальный бокал, о который провели влажным пальцем. Он нарочито сбил дыхание, вложив в два слова целую поэму скучающего кокетства. — Вы молчите, и я начинаю думать, что вы меня… игнорируете. Или я вам не нравлюсь? Он видел, как кадык у альфы заходил ходуном. Видел, как пальцы сцепились на коленях так, что костяшки побелели. Чон сделал вид, что снова погрузился в созерцание дипломов на стене Хёнджина, но его ухо, обращённое к Феликсу, было напряжено, как локатор. — Я… сосредоточен на предстоящей беседе, — выдавил Чон, и его голос прозвучал на октаву выше, чем, должно быть, планировалось. — Деловые вопросы требуют… сосредоточенности. — Ой, какие вы все серьёзные у Хёнджина, — вздохнул Феликс, с ленивой грацией отрывая локти от стола и выпрямляясь. Он прошёлся пальцами по гладкой поверхности, оставляя невидимый след. — Сидите, молчите, пахнете… деревом. Скучно. Он тоже всегда такой же замкнутый, когда работает? Вопрос, невинный и ядовитый, повис в воздухе. Он был ловушкой. Любой ответ — жалоба, лесть, неуверенность — был бы провалом. Чон это понял, и его лицо стало маской из вежливого безразличия, но маленькая мышца под левым глазом дёргалась. — Господин Хван — человек дела, — произнёс он, выговаривая каждое слово, будто разминируя бомбу. — Это вызывает уважение. «Вызывает у тебя желание сбежать», — мысленно закончил за него Феликс. Его внутренняя ухмылка стала ещё шире. Он наклонился чуть вперёд, якобы чтобы лучше рассмотреть модель яхты на полке, и снова поймал на себе тот краешек взгляда — быстрый, полный смеси запретного интереса и животного страха. Страха не столько перед ним, сколько перед тем, что скажет его шеф, застав свою «прихоть» в таком положении. Дверь лифта за стеной мягко щёлкнула. Шаги в коридоре — твёрдые, размеренные, неспешные. Шаги Хёнджина. Феликс, не меняя позы, поймал взгляд Чона. Альфа моментально вжался в кресло, выпрямив спину, а лицо застыло в выражении деловой готовности. Но в его глазах, на последнюю долю секунды встретившихся с глазами омеги, Феликс прочитал чистую, неприкрытую ненависть. Ненависть к тому, кто видел его слабость. К тому, кто был частью этого теста, который он, возможно, уже провалил. И Феликс, прямо перед тем как дверь кабинета начала беззвучно отъезжать в сторону, позволил уголку своих губ дрогнуть в самой лёгкой, самой невинной и самой беспощадной улыбке. Тест завершён. Результат: отрицательный. И это было даже приятнее, чем сам контракт. Дверь отъехала в сторону беззвучно, как занавес на сцене, и едва в проёме показалась знакомая тень в идеально сидящем пиджаке, Феликс разом выпрямился. Все мышцы, только что расслабленные в мнимой неге, собрались в безупречную позу, и он вплыл в пространство между дверью и Хёнджином, как будто его притянуло невидимым полем. — Масик, наконец-то! — его голосок, томный и капризный секунду назад, теперь звенел искусственной, хрустальной радостью. Его пальцы, лёгкие и наглые, коснулись шёлкового узла галстука Хёнджина, и он провёл подушечкой указательного пальца от узла вниз, по тёмному шёлку, задерживаясь на миг, будто проверяя фактуру. Жест был интимным, собственническим, граничащим с похабностью на глазах у будущего начальника охраны. — Твои новые игрушки такие… тихие, — прошептал Феликс, закатывая глаза так, чтобы это увидел и Чон, застывший в кресле. — Мне с ними скучно. Умираю со скуки. Я подожду тебя внизу, в холле, там хоть фонтанчик побулькивает. Веселее. Он поднял взгляд на Хёнджина, и в этот миг всё притворство в его огромных, казалось бы, пустых глазах схлопнулось. На долю секунды в них не осталось ни каприза, ни томности. Только холодная, отточенная сталь. Чистая информация, переданная в одном взгляде: «Этот не годится. Нервы ни к чертям. Боится даже меня». Хёнджин, не шелохнувшись, принял этот взгляд. Его собственные глаза, тёмные и непроницаемые, лишь чуть сузились, уловив послание. Он не кивнул и не улыбнулся. Просто позволил Феликсу закончить свой спектакль. — Как скажешь, солнышко, — его бархатный голос был ровным, но в нём, только для Феликса, читалась лёгкая, одобрительная усмешка. Феликс, получив что хотел, тут же «остыл». Его пальцы сорвались с галстука, и он отпрыгнул назад, снова изображая легкомысленное создание. — Не заставляй ждать долго! — бросил он уже на ходу, игривым тоном, и поплыл к выходу из кабинета, нарочито медленно, демонстрируя всем видом, как ему неинтересно это «скучное взрослое совещание». Дверь кабинета, тяжелая и массивная, захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным звуком. Тихий щелчок автоматического замка прозвучал, как выстрел стартового пистолета. Маска сброшена. Всё напряжение, вся сладкая, липкая мимика сползла с его лица разом. Щёки, только что округлённые в наивной дуге, обмякли. Брови, приподнятые в вечном удивлении, слетели на своё естественное, почти прямое место. Губы, подкрашенные блеском, сжались в тонкую, твёрдую линию. Он стоял в пустом, стерильном коридоре, и на его лице не осталось ничего от Ли Феликса. Только холодная, усталая маска Ёнбока. Его взгляд, острый и безжалостный, метнулся в сторону секретаря Хёнджина, замершего за своим столом. Парень, ловя этот взгляд, инстинктивно опустил глаза в экран монитора, сделав вид, что не видит ничего. Он знал. Все они тут знали и боялись. Не его капризов, а вот этого — внезапной, леденящей пустоты в глазах, которая появлялась, когда он оставался один. Феликс не сказал ни слова, развернувшись на каблуках своих туфель, и направился к лифтам. Его походка изменилась — исчезла пластичная, чуть вразвалку походка избалованного котёнка. Шаг стал чётким и быстрым, и каждый мускул работал на движение вперёд, а не на демонстрацию. Вызванный лифт прибыл мгновенно. Войдя в пустую кабину с зеркальными стенами, он на секунду поймал своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, скрытые тональным кремом, и глаза, в которых плескалась усталость и что-то ещё — горькое, знакомое раздражение. Он нажал кнопку первого этажа. Нужно было выйти. Нужно было пространство, пахнущее не деньгами и властью, а никотином и городской грязью. Курилка. Универсальное чистилище для нервов, место, где на несколько затяжек можно было перестать быть кем-то. Можно было просто стоять, чувствуя, как едкий дым выжигает изнутри сладкий привкус сыгранной роли. Лифт мягко тронулся вниз, унося его от мира галстуков, кедрового аромата и чужих испуганных глаз. Впереди были только бетон, стекло и несколько минут своего, украденного, никчемного времени.

***

Чужие пальцы перехватили его запястье прежде, чем он успел сделать последнюю затяжку. Недокуренная почти на треть сигарета исчезла изо рта Феликса, мелькнула в воздухе огненной точкой и с тихим, мерзким шипением умерла о шершавую стену старого кирпича. Феликс даже не вздрогнул. Он просто проследил взглядом за этой маленькой смертью, потом медленно, с нарочитой ленцой, повернул голову. Хёнджин стоял рядом, прислонившись плечом к той же стене, и вытирал пальцы платком. На его безупречном лице не читалось ни гнева, ни даже неодобрения, только лёгкое, почти скучающее любопытство. В свете тусклого фонаря чёрного выхода его черты казались вырезанными из камня — резкими, красивыми и абсолютно непроницаемыми. — Долго же ты, — хмыкнул Феликс, не меняя позы. Он стоял, прислонившись спиной к холодному кирпичу, засунув руки в карманы дорогих брюк — жест, который его альтер эго, сияющий Ли Феликс, никогда бы себе не позволил. — Я уж думал, вы там до полуночи будете любовью заниматься с этими вашими графиками. Хёнджин спрятал платок обратно в карман пиджака. Его взгляд скользнул по лицу Феликса — по бледной коже, по губам, ещё хранящим горьковатый привкус табака, по глазам, в которых больше не было ни капли той дурацкой, сияющей пустоты. — Решили быстро, — ответил он ровно. — Господин Чон… не подошёл. Феликс фыркнул. — Я знаю, — сказал он и отвернулся, уставившись в тёмный переулок, где ветер гонял обёртку от дешёвой жвачки. — С первого взгляда знал. Ещё когда он в кабинет вошёл. Тишина повисла между ними, тягучая и напряжённая, как струна перед разрывом. Потом альфа заговорил снова, и в его голосе впервые за вечер прозвучал неподдельный, живой интерес. — Как ты это делаешь? — спросил он, не глядя на Феликса, устремив взгляд куда-то в темноту переулка. — Я видел его досье. Безупречная служба, рекомендации, психологические тесты. Всё чисто, а ты за пять минут, просто сидя у моего стола и хлопая ресницами, превратил его в дрожащего зайца. Он чуть не сбежал, когда я вошёл. Феликс усмехнулся. Звук вышел нехороший — горький, циничный, без тени веселья. — Скучный вопрос, — бросил он, вытаскивая руки из карманов и скрещивая их на груди. Защитный жест, которого не заметил бы никто, кроме очень внимательного наблюдателя. — Альфы все одинаковые. Серьёзно. За двадцать пять лет, я таких перевидал… как грязи. Он повернул голову и посмотрел на Хёнджина в упор. В его глазах, тёмных и бездонных в этом скудном свете, горело что-то острое. — Садись, встань, будь мужественным, не показывай слабость. А в глазах — страх, жадность, похоть. Всё как на ладони. Им кажется, что они — скалы, а на самом деле они — студень в тёплой комнате. Достаточно просто… дунуть. Немного внимания, чуть-чуть презрения, завёрнутого в сахар, и они текут. Он говорил это спокойно, без злости, как будто обсуждал погоду. — Тот, которого ты привёл сегодня, — продолжил Феликс, отворачиваясь обратно к переулку. — Пахнет казармой. Привык, что ему подчиняются, а тут я. Красивый, наглый, сижу на территории его будущего босса и даже не смотрю в его сторону. Для него это вызов. Он не знает, как реагировать — хочет поставить на место, но не может, я же «игрушка» хозяина. Злится. Боится. Нервничает. Всё, готово. Начальник охраны, который боится омеги в кабинете, — Феликс хмыкнул. — Такой охранять будет не компанию, а собственную задницу. Он помолчал, потом добавил, и в его голосе зазвенела ледяная насмешка: — Кстати, о твоих кандидатах. Ты который месяц уже ищешь? Четырёх привёл. Первый щенок обосрался бы от первого выстрела. Второй — жадный, продаст за лишний ноль в контракте. Третий — трус, прятал глаза, когда говорил о лояльности. Этот, четвёртый, — трус, но с выправкой. Трус в дорогой обёртке. — он резко повернулся к Хёнджину, и в его взгляде полыхнуло раздражение. — Слушай, Хван Хёнджин. Ты что, специально выбираешь таких? Или у тебя отдел кадров работает по принципу «чем хуже, тем лучше»? Он ткнул пальцем в сторону чёрного входа, откуда доносились приглушённые звуки работы. — Эти твои «профессионалы» с идеальными досье и выправкой годятся только для одного: стоять у входа в дешёвый мотель и пугать пьяных студентов. И то, если мотель на отшибе и студенты очень пьяные. А начальник службы безопасности для твоей империи? — Феликс покачал головой, и в этом жесте было столько презрения, сколько сам Хёнджин, наверное, не видел за всю свою жизнь. — Да они даже меня напугать не могут, а я просто омега, который строит из себя дурака. Что они будут делать с реальной угрозой? Умолять её подождать, пока закончится их рабочая смена? Он выдохнул, и его плечи, напряжённые во время этой тирады, слегка опустились. Он замолчал, снова отворачиваясь к темноте. Тишина, повисшая между ними, была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Хёнджин не отвечал долго. Он просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел на профиль Феликса — острый, чёткий, лишённый всякой сладости. В его тёмных глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас медленно, как патока, текло что-то новое. Что-то, похожее на изумление человека, который всю жизнь коллекционировал картины по каталогам и вдруг наткнулся на подлинник, спрятанный на задворках захолустной галереи. — А ты, значит, эксперт по альфам? — наконец произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Феликс дёрнул плечом. — Я эксперт по выживанию среди вас, — поправил он, не оборачиваясь. — Это разные вещи. — И поэтому ты, эксперт по выживанию, стоишь здесь, в переулке, в дорогой одежде, и критикуешь мой выбор кадров? Феликс наконец-то повернулся к нему полностью. В его взгляде мелькнула знакомая, ядовитая искра. — Я стою здесь, потому что ты зачем-то притащил меня на эту работу, — отрезал он. — Твоя идея, не моя. Я просто делаю то, что ты просишь: смотрю на них. Смотрю и вижу. И вижу я одно: ты ищешь не там. Или не тех. — А где искать? — вопрос прозвучал тихо, но в нём была сталь. Феликс прищурился. Ветер шевелил его волосы, сбивая идеальную укладку, но ему было плевать. — Не знаю, — честно ответил он. — Может, среди тех, кто не будет бояться омеги с ресницами. Может, среди тех, кто хотя бы раз в жизни видел не только полированные столы, но и грязь. Может, среди тех, кто понимает, что настоящая угроза — не та, что ломится в дверь, а та, что уже сидит в кресле напротив и улыбается. Он помолчал, глядя прямо в глаза Хёнджину. — Но таких, как я, нанимать в охрану опасно. Мы слишком хорошо знаем, куда бить. В его словах не было угрозы. Была просто правда — голая, неудобная, выставленная напоказ. И в этой правде, в этом внезапном, откровенном разговоре в тёмном переулке, между ними снова, как в ту ночь в пентхаусе, проскочила искра странного, извращённого взаимопонимания между хищниками, которые внезапно увидели друг в друге не добычу, а равного. Хёнджин долго смотрел на него, а потом, не говоря ни слова, он протянул руку и вытащил из кармана пиджака новую пачку сигарет. Распечатал, выбил одну, протянул Феликсу. И зажигалку. Феликс принял это молча. Прикурил и глубоко затянулся, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, вытесняя остатки сладкого привкуса роли. Он не спрашивал, откуда у безупречного Хван Хёнджина сигареты, и почему тот позволяет ему курить теперь. Просто стоял и курил, чувствуя спиной холодный кирпич, а кожей — близость опасного, непредсказуемого человека, который месяц назад приставил пистолет к его виску, а теперь молча стоял рядом и смотрел, как дым тает в ночном воздухе. — Через два дня будет ещё один, — голос Хёнджина прозвучал будто из темноты переулка, хотя он стоял рядом, почти касаясь плечом. Феликс даже не повернул головы. Он смотрел, как дым от его сигареты поднимается в серое предрассветное небо, смешиваясь с холодным туманом и запахом мокрого асфальта. Где-то за горизонтом небоскрёбов уже начинало светлеть, окрашивая края туч в бледно-розовый. Он просто кивнул и этого было достаточно. За четыре недели их странного симбиоза они научились говорить без слов. Хёнджин не объяснял, откуда берутся эти кандидаты, кто их рекомендует, почему их так много и почему все они такие… никчёмные. Феликс не спрашивал. Это было частью их негласного контракта: он делал свою работу — смотрел, видел, оценивал, а остальное его не касалось. — Я отвезу тебя домой, — добавил Хёнджин, отлепляясь от стены. Он не спрашивал. Он просто ставил перед фактом. Как всегда. Феликс докурил сигарету до самого фильтра, чувствуя, как горький жар обжигает кончики пальцев. Бросил окурок в мутную лужу у своих ног — маленький кораблик, отправившийся в никуда. Развернулся и, не говоря ни слова, пошёл за Хёнджином. Не споря. Не задавая вопросов. Не играя больше ни в какие игры.

***

Феликс повернул голову к окну, но на деле смотрел не на город, а на отражение Хёнджина в тёмном стекле. Альфа сидел за рулём джипа — сегодня без водителя, без бронированного лимузина, без всей этой показной мишуры. Город за стеклом плыл размытыми огнями — жёлтые, белые, редкие красные. Феликс смотрел сквозь них, сквозь собственное отражение, сквозь время. Четыре недели. Всего месяц назад этот человек приставил пистолет к его виску в самый унизительный, самый уязвимый момент его жизни. А потом... Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как где-то глубоко в животе привычно, по-прежнему остро отзывается то воспоминание. Твёрдые руки, влажные губы, этот бархатный голос, срывающийся на хрип. Чужое тело, накрывающее его, ломающее, заставляющее забыть, кто он и зачем здесь. Лучший секс в его жизни. Феликс усмехнулся собственным мыслям. Ирония судьбы — человек, который мог его убить, подарил ему единственное настоящее удовольствие за последние годы, а может быть, и за всю жизнь. Он не анализировал это, не раскладывал по полочкам своего холодного, расчётливого ума. Просто знал, как знал, что люди дышат воздухом, а вода — мокрая. А теперь? Теперь он работал на Хёнджина. Взгляд омеги скользнул по отражению альфы. Тот вёл машину спокойно, уверенно, держа одну руку на руле, а вторую на подлокотнике. Его лицо — бесстрастная маска, за которой Феликс за четыре недели научился угадывать десятки оттенков. Сейчас там была просто усталость — спокойная, вечерняя усталость человека, закончившего рабочий день. Странно. Феликс действительно думал, что надоест ему через неделю. Что интерес Хёнджина — охотничий азарт, желание докопаться до сути, сломать последние барьеры — угаснет, как только он получит то, что хотел. Но Хёнджин не угас. Он слушал. Он действительно слушал то, что говорил Феликс, и, что поражало ещё больше, прислушивался. Четыре недели. Четыре кандидата в начальники службы безопасности. Два потенциальных партнёра по бизнесу, которых Феликс «случайно» увидел на обедах. Один старый друг Хёнджина, с которым тот советовался по инвестициям. Каждому из них Феликс вынес вердикт — и каждый раз Хёнджин кивал, задавал уточняющие вопросы, а потом... эти люди больше не появлялись в офисе. Контракты не подписывались, а дружеские советы оставались без внимания. Феликс не знал, что Хёнджин с ними делал. Не спрашивал. Но факт оставался фактом: альфа доверял его чутью. Это пугало. И грело душу. — О чём думаешь? — голос Хёнджина вырвал его из размышлений. Феликс моргнул, возвращаясь в реальность. В отражении он видел, что альфа мельком взглянул на него, прежде чем снова уставиться на дорогу. — Ни о чём, — ответил он автоматически, голосом, в котором не было ни капли прежней сладости. Хёнджин не настаивал. Он вообще редко настаивал на разговорах, если Феликс не хотел говорить. Ещё одна странность, ещё одна деталь, которая не вписывалась в образ безжалостного хищника, контролирующего всё и вся. Феликс снова отвернулся к окну, но мыслями остался в салоне рядом с ним. В тишине, которая больше не была напряжённой, а стала... почти привычной. Почти уютной. И именно в этой тишине, в этом проклятом спокойствии, его настигала мысль, которая мучила его все четыре недели. Которая просыпалась по ночам и заставляла ворочаться на дешёвом матрасе в облезлой квартире. Которая делала каждую их встречу маленькой пыткой. Он хотел, чтобы Хёнджин снова его трахнул. Не для дела или информации. Не для того, чтобы доказать что-то или выиграть в их странной игре. Просто... хотел, чтобы эти руки снова сжали его бёдра. Чтобы эти губы, такие мягкие вопреки всему, снова прижались к его шее, к его рту, заставляя терять сознание от жара. Чтобы этот голос сорвался на хрип и прошептал его имя — не Феликс, а Ёнбок, настоящее, только для них двоих — в момент, когда мир схлопнется до одной точки. Феликс хотел этого так сильно, что иногда становился противен сам себе от этого желания. Гордость, старая, и выжившая в трущобах, не позволяла даже намекнуть на это желание. Он не будет просить. Не будет унижаться. Не будет становиться тем, кто умоляет. Но тело... тело не слушалось. Тело помнило, и с каждым днём, с каждой проведённой рядом с Хёнджином минутой, с каждым его случайным прикосновением — поправить воротник, коснуться плеча, просто пройти слишком близко — память эта становилась только острее. А через неделю... Феликс стиснул зубы, глядя, как за стеклом проплывает знакомый район. Через неделю у него должна была начаться течка, и если обычно он справлялся с этим годами выработанными методами — подавителями, изоляцией, холодным душем и железной волей, то сейчас... Сейчас он не был уверен, что справится. Потому что теперь он знал, каково это — когда рядом есть альфа, способный утолить эту жажду. И этот альфа сидел в полуметре от него. Джип остановился у знакомого подъезда. Феликс потянулся к ручке двери, но замер, почувствовав на себе взгляд. — Ёнбок. Голос Хёнджина был тихим, но в нём снова была сталь, от которой по позвоночнику побежали мурашки. Феликс не обернулся, замерев, и глядя перед собой на облезлую дверь подъезда. — Что? Пауза. Длинная. Тягучая. — Ты сегодня молчаливый, — сказал Хёнджин. Феликс криво усмехнулся, глядя в стекло. — Устал, — ответил он коротко. — Четыре недели этой... клоунады. Любой устанет. Он открыл дверь, вышел под холодный ночной воздух. Обернулся, чтобы захлопнуть дверь, и встретился взглядом с Хёнджином. Тот смотрел на него в упор, тёмные глаза горели в полумраке салона чем-то, чему Феликс боялся дать название. — До послезавтра, — сказал альфа. Феликс кивнул и захлопнул дверь. Пошёл к подъезду, чувствуя спиной этот взгляд, чувствуя, как внизу живота разгорается знакомый, мучительный жар. Он не знал, что будет через неделю. Не знал, хватит ли ему сил справиться в одиночку теперь, когда он знает, каково это — не быть одному. Не знал, что сделает, если Хёнджин за эти дни случайно коснётся его, посмотрит, скажет что-то своим бархатным голосом. Но одно он знал точно. Он никогда не попросит, даже если сгорит в этом огне дотла.

***

Хёнджин смотрел на экран и не мог отвести взгляда. Камеры в его кабинете были установлены давно — для безопасности, для контроля, для тех редких случаев, когда нужно было пересмотреть важные переговоры. Сейчас они выполняли совсем иную функцию. Они показывали ему Феликса. Омега сидел в том же кресле, где два дня назад довёл до нервного тика господина Чона. Та же поза — локти на столе, подбородок на сложенных ладонях, спина изогнута с кошачьей грацией. Та же дорогая рубашка, обтягивающая худые плечи. Те же глаза — огромные, невинные, хлопающие ресницами с убийственной медлительностью. Но напротив него сегодня сидел другой альфа. Хёнджин всматривался в лицо кандидата — очередного претендента на пост начальника службы безопасности, пятого за месяц. Этот отличался от предыдущих. Спокойный взгляд, ровное дыхание, никакой суетливости в жестах, а когда Феликс начал своё представление — этот томный вздох, этот невинный вопрос, эту лёгкую, почти невесомую провокацию, — альфа не дёрнулся, не отвёл глаз и не вцепился побелевшими пальцами в подлокотники. Он просто смотрел на Феликса. Спокойно. Внимательно. Без страха и без похотливого блеска, который Хёнджин успел изучить за четыре недели до тошноты. — Вы такой тихий, — щебетал Феликс на экране, склонив голову к плечу. — Мне кажется, вы меня совсем не замечаете. Или я вам просто не нравлюсь? Альфа — Хёнджин мельком глянул в досье на столе, Пак Хёну, сорок три года, бывший военный, сейчас руководил частным охранным агентством, — чуть приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на… понимание? Интерес? Но не тот, грязный, от которого у Хёнджина сводило скулы. Другой. Оценивающий. — Вы кажетесь мне вполне заметным, — ответил Пак спокойно. — Просто я не привык обсуждать личные качества во время собеседования. Феликс на экране на секунду замер. Хёнджин знал эту паузу — омега переключал стратегию, оценивал нового противника. И в этом движении, в этом мгновенном исчезновении дурацкой маски и появлении настоящего, острого, холодного Ёнбока, было что-то до мурашек прекрасное. Хёнджин откинулся в кресле у себя в кабинете безопасности, не отрывая взгляда от монитора. Четыре недели. Четыре недели он наблюдал за Феликсом. Сначала как за шпионом, которого поймал и перевербовал. Потом как за инструментом, полезным в его кадровой политике. А теперь… Теперь он просто не мог отвести взгляда. Феликс был удивительным, — Хёнджин понял это ещё тогда, в первые три недели их знакомства, когда омега играл перед ним роль пустоголового дурачка. Уже тогда, сквозь слой приторной лжи, он видел острый ум, стальные нервы, умение читать людей как открытые книги. Но сейчас, за этот месяц, Феликс открылся ему с новых сторон. Хёнджин видел, как он работает, как сбрасывает маску, едва за кандидатом закрывается дверь, как холодно и точно формулирует свои выводы — без эмоций, без жалости, без желания понравиться. Как умеет слушать и слышать. Как в его глазах загорается тот самый огонь — не дурацкий, не капризный, а настоящий, хищный, когда он говорит о людях, об их слабостях, об их истинной природе. Хёнджин видел его усталым, злым, молчаливым, забившимся в угол чёрного входа с сигаретой, когда мир становился слишком тяжёлым. Видел, как он защищается — не от внешних угроз, а от самого Хёнджина, от той близости, которая возникла между ними помимо воли. И с каждым днём, с каждым новым кусочком настоящего Ёнбока, Хёнджин проваливался всё глубже. Он понял это неделю назад. Была ночь, они снова стояли у чёрного входа, Феликс курил, а Хёнджин смотрел, как дым тает в холодном воздухе, и вдруг осознал: ему плевать на его прошлое. Плевать на то, что он был шпионом. Плевать на то, что он продавал информацию и играл роли. Ему нужен был этот человек, этот конкретный омега с острым языком и глазами, в которых плескалась бездна. Хёнджин хотел узнать его, как того, с кем хочется просыпаться по утрам и засыпать по ночам. Как того, чьё присутствие делает тишину не пустой, а наполненной. Признание было неприятным. Хёнджин не привык хотеть чего-то, что нельзя купить, нельзя проконтролировать, нельзя получить силой. А Феликса нельзя было получить ничем из этого арсенала. Разве что — самой большой редкостью в мире Хван Хёнджина — честностью. Но как подступиться? Как подойти к омеге, которого он сначала использовал как наживку, потом шантажировал работой, потом… трахнул? Как объяснить, что то, что произошло в пентхаусе, не было просто грубым удовлетворением похоти? Что Хёнджин до сих пор помнит каждую секунду, каждую дрожь его тела, каждый звук, сорвавшийся с его губ? Феликс гордый. Феликс не простит слабости. Феликс скорее сгорит, чем признается, что хочет того же, что и Хёнджин. А альфа не сомневался, что он хочет — Хёнджин видел это в этих украдкой брошенных взглядах, когда омега думал, что он не смотрит. Видел, как напрягается его тело при случайных касаниях. Видел, как темнеют его глаза, когда Хёнджин говорит слишком близко. Но слова… Слова застревали в горле. Хван Хёнджин, который вёл переговоры на миллиарды, который разрушал империи одним словом, не знал, что сказать одному омеге в прокуренном переулке. На экране Феликс сменил тактику. Наигранная томность исчезла, сменившись лёгкой, едва уловимой колкостью в голосе. — Вы не боитесь, господин Пак? — спросил он, и его тон стал чуть ниже, чуть серьёзнее. — Я здесь сижу, строю из себя дурачка, а вы даже не дёрнулись. Это странно. Все дёргались. Пак Хёну чуть наклонил голову, разглядывая его с новым интересом. — А вы, оказывается, не дурачок, — сказал он спокойно. — Зачем притворяться? Феликс усмехнулся настоящей усмешкой, без капли игры. — Затем, что так проще проверять людей, — ответил он прямо. — Те, кто дёргаются, кто смотрит сально, кто злится — они не годятся для серьёзной работы. Вы не дёрнулись. Это плюс. Пак кивнул, принимая информацию без удивления. — А вы, значит, фильтр? — спросил он. — Интересная кадровая политика. — Не моя, — Феликс пожал плечом. — Я просто делаю, что просят. Хёнджин смотрел на этот диалог и чувствовал, как в груди разгорается странное, незнакомое чувство. Гордость? Ревность? Феликс говорил с этим Паком как с равным, и Паку это, кажется, нравилось. Чёрт. Хёнджин провёл рукой по лицу, стирая напряжение. Он не имел права ревновать. Феликс не был его. Феликс был его сотрудником, его инструментом, его… никем. Между ними был секс один раз. Один, пусть и лучший в жизни, но один. И контракт на работу. Всё. Но внутри, где-то глубоко, где не было места расчёту и контролю, сидело жгучее, липкое желание, чтобы Феликс смотрел только на него. Говорил только с ним. Усмехался только ему. Неделю назад он понял, что хочет узнать Феликса. Сегодня он понял, что хочет, чтобы Феликс позволил себя узнать. И это было куда страшнее. На экране Пак задал ещё один вопрос, Феликс ответил, и в его ответе снова мелькнула та самая искра — живая, настоящая. Хёнджин замер, впитывая это, как наркоман дозу. Как подступиться? Как сказать: «Я хочу знать тебя. Не для дела или работы. Просто — тебя»? Как объяснить, что все эти четыре недели он искал не начальника охраны? Что каждый новый кандидат был просто поводом увидеть Феликса в деле, услышать его голос, поймать его взгляд? Как признаться, что он, Хван Хёнджин, который никогда ни перед кем не отчитывался, готов стоять у чёрного входа и смотреть, как Феликс курит, просто чтобы быть рядом? Дверь кабинета на экране открылась. Вошёл секретарь, что-то сказал. Феликс поднялся, поправил рубашку — жест, от которого у Хёнджина каждый раз перехватывало дыхание, — и вышел. Через минуту в кабинет безопасности вошёл живой, настоящий Феликс и хмыкнул, увидев Хёнджина, уставившегося в монитор. — Подглядываешь? — спросил он без тени обиды. — Этот, кстати, неплох. Не дёргается, не боится, не лезет целоваться. Даже разговаривать умеет, а не мычит. Редкость по твоим меркам. Хёнджин медленно перевёл взгляд с монитора на него. Феликс стоял в дверях, расслабленный, и слегка взлохмаченный, но в его глазах не было ни капли той дурацкой игры, только усталая, знакомая прямота. — Ты ему понравился, — сказал Хёнджин, и голос прозвучал глуше, чем он планировал. Феликс приподнял бровь. — Я многим нравлюсь, — ответил он с кривой усмешкой. — Это не значит, что они годятся тебе в начальники охраны. — Я не про то. Тишина повисла между ними, густая и напряжённая. Феликс смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то — удивление? настороженность? — но тут же спряталось за привычной маской усталого безразличия. — А про что? — спросил он тихо. Хёнджин молчал. Слова застревали где-то в горле, не желая превращаться в звуки. Он смотрел на Феликса — на этого острого, гордого, невероятного омегу, который стоял в двух метрах и даже не подозревал, что творится у Хёнджина внутри. — Ни про что, — наконец сказал он, отводя взгляд. — Работай. Послезавтра будет ещё один. Феликс понимающе усмехнулся. — Как скажешь, масик, — бросил он, и в этом слове, произнесённом с ядовитой, почти ласковой интонацией, было столько всего, что Хёнджин на мгновение забыл, как дышать. Дверь закрылась. Феликс ушёл, а Хёнджин остался один перед монитором, на котором всё ещё была видна пустая комната его кабинета. Он смотрел на пустое кресло, где только что сидел Феликс, и думал о том, что он понятия не имеет, как подступиться к человеку, который стал для него важнее, чем все эти грёбаные переговоры и контракты.

***

Телефон завибрировал где-то между подушками дивана. Феликс, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, где очередной герой очередного детектива убегал от очередного злодея, запустил руку в это месиво из пледа, чипсов и собственной лени. Нашарил холодный металл, поднёс к глазам. «Хван Хёнджин» — высветилось на экране. Феликс нажал на ответ, не меняя положения — так и остался лежать, задрав ноги на подлокотник, с крошками от чипсов на футболке. — Слушаю, — бросил он в трубку без всякого намёка на прежнее сладкое «масик». — Сегодня отдыхаешь, — голос Хёнджина в динамике звучал ровно, как всегда. — Собеседований не будет. Феликс приподнял бровь, но даже не шевельнулся. — Нашёл-таки нормального? — спросил он, прекрасно зная, что это не просто вопрос. Это проверка. Ему почему-то всегда было важно знать, совпало ли его мнение с решением Хёнджина. — Пака взяли, — коротко подтвердил альфа. — Вчера подписали контракт. Феликс усмехнулся. Хмыкнул довольно, сам не ожидая от себя такой реакции. — Ну надо же, — протянул он, глядя в потолок. — А я уж думал, ты до пенсии будешь этих клоунов таскать. Поздравляю. Нормальный альфа, не пропадёшь. В трубке повисла короткая пауза. Феликс почти физически ощущал, как Хёнджин там, на другом конце, переваривает его слова. Слишком... честные. Но он давно перестал контролировать этот свой настоящий голос, когда говорил с Хёнджином по телефону. Не видел смысла. — Ты где? — спросил альфа после паузы. — Дома, — Феликс покосился на гору чипсов, на ноутбук, на собственные голые ступни, торчащие из-под пледа. — Развалился, смотрю сериал. Отдыхаю, как все нормальные люди в свой законный выходной. — Хорошо, — сказал Хёнджин, и в его голосе послышалось что-то странное. То ли одобрение, то ли... Феликс не стал додумывать. — Отдыхай. И сбросил вызов, даже не попрощавшись. Феликс посмотрел на потухший экран телефона, потом на потолок, и снова усмехнулся. — И тебе не хворать, масик, — пробормотал он в пустоту и вернул телефон в подушки. Экран ноутбука мигал, герой детектива уже кого-то допрашивал, но Феликс вдруг понял, что не видит ни одного кадра. Мысли утекли совсем в другую сторону. Пак Хёну взяли. Феликс вспомнил этого альфу — спокойного, внимательного, без сальных взглядов и дрожащих рук. Который не дёргался, когда Феликс строил из себя дурака. Который смотрел на него не как на кусок мяса, а как на... человека. Интересного человека. Нормальный альфа, да. Хёнджину такие и нужны. Не тряпки, не трусы, не жадные до власти идиоты, а спокойные, уверенные, умеющие держать удар. Феликс поймал себя на мысли, что ему почему-то приятно. Не то чтобы он переживал за кадровую политику Хван Хёнджина, но... чёрт. Приятно, когда твоё мнение совпадает с реальностью. Приятно, когда ты оказался прав. И, наверное, чуть-чуть приятно, что Хёнджин прислушался. Он мотнул головой, отгоняя эти мысли, и снова уставился в экран. Сериал, чипсы, выходной. Всё, что нужно для счастья. Но счастье не шло. Мысли упрямо возвращались к другому. К следующей неделе. Феликс вздохнул так глубоко, что крошки на футболке подпрыгнули. Отложил пачку чипсов в сторону — аппетит пропал. Выключил ноутбук, хотя герой детектива как раз заносил нож над очередной жертвой. Сериал подождёт. Проблема в виде течки не ждала, потому что теперь он работал на Хван Хёнджина. Потому что теперь он должен был являться в офис, сидеть в кабинете, улыбаться кандидатам и делать вид, что он — просто полезный инструмент, а не омега, у которого через неделю начнёт плавиться мозг от гормонов. Феликс закинул руки за голову, уставился в потолок. Трещина на обоях, на которую он смотрел уже четвёртую неделю, сегодня казалась особенно глубокой. Как его проблемы. Как сказать Хёнджину? Вариант первый: прямо. «Слушай, у меня течка на следующей неделе, я не могу работать». Феликс представил это — свой ровный, спокойный голос, эти слова, повисающие в воздухе. И представил реакцию Хёнджина. Тот самый взгляд, тёмный и тяжёлый, который Феликс уже видел. Тот самый, от которого по спине бежали мурашки, а внизу живота разгорался жар. Красная тряпка для быка. Точно. Хёнджин — альфа. Хёнджин уже один раз его трахнул. Хёнджин, чёрт возьми, теперь смотрел на него так, будто Феликс был не сотрудником, а... Феликс не хотел додумывать это «а». Потому что если додумать, придётся признать, что он сам смотрит на Хёнджина так же. Нет. Прямой вариант отпадает. Слишком опасно. Слишком похоже на приглашение. Вариант второй: притвориться больным. Феликс скривился, даже не додумав эту мысль до конца. Хван Хёнджин не поверит. Этот человек читал людей как открытые книги, а Феликса — особенно. Четыре недели совместной работы, четыре недели этих странных отношений, где они оба сбросили маски и говорили почти честно, — и теперь Феликс придёт к нему с дешёвой отмазкой про простуду? Хёнджин посмотрит на него своим тяжёлым взглядом, скажет «выздоравливай», а сам пошлёт людей проверить. Или, что хуже, приедет сам. С супом. Или с лекарствами. Или просто так. А Феликс будет лежать в своей облезлой квартире, пахнуть течкой на весь район, и притворяться, что у него насморк. Бред. Феликс провёл рукой по лицу, стирая напряжение. Третьего варианта не было. Он понятия не имел, что делать. Сказать правду — опасно. Соврать — бесполезно. Игнорировать — невозможно, потому что течка не спрашивает разрешения, она просто приходит и ломает всё. Он вспомнил прошлую течку полгода назад. Три дня в этой же квартире, запертые двери, выключенный телефон, холодный душ каждые два часа. И одиночество. Такое плотное, что можно было резать ножом. Он справился. Он всегда справлялся. Но тогда он не знал, каково это — когда рядом есть альфа, способный утолить эту жажду. Тогда он не просыпался по ночам, чувствуя на коже чужие прикосновения, которых не было. Тогда он не сходил с ума от одного взгляда тёмных глаз и бархатного голоса. Феликс зажмурился, пытаясь затолкать эти мысли обратно, в тот тёмный угол сознания, где они жили последние четыре недели. Не помогало. Они лезли наружу, как сорняки, заполняя всё пространство. Течка через неделю. И Хван Хёнджин, который, кажется, тоже смотрит на него не как на сотрудника. Феликс открыл глаза, уставился в ту самую трещину на потолке. — Что-нибудь придумаю, — сказал он вслух, будто заклинание. — Обязательно придумаю. Голос в пустой квартире прозвучал глухо и неубедительно. Даже сам Феликс себе не поверил. Он потянулся за телефоном, чтобы снова включить сериал, но рука замерла на полпути. Экран мигнул — уведомление от Хёнджина. «В пятницу встреча в офисе в девять. Не опаздывай». Феликс смотрел на эти сухие, деловые строчки и чувствовал, как внутри закипает что-то странное. Злость? Отчаяние? Желание? В пятницу. Через пять дней. За два дня до того, как всё начнётся. Он набрал ответ, короткий и такой же сухой: «Ок». Отправил. Отложил телефон. Снова уставился в потолок. Сериал так и остался недосмотренным, а чипсы — несъеденными. А мысль о том, что через неделю его тело перестанет ему подчиняться, а рядом будет человек, который одним взглядом заставлял его забывать, кто он и зачем здесь, — эта мысль висела в воздухе, густая и липкая, как предчувствие катастрофы. Или чего-то другого. Чему Феликс боялся дать название. — Придумаю, — повторил он в пустоту, но голос предательски дрогнул. За окном медленно темнело. Город зажигал огни. А Феликс лежал на своём дешёвом диване и пытался придумать, как пережить следующую неделю, не разрушив всё, что они с Хёнджином построили за этот месяц. Если они вообще что-то построили. Если это вообще можно было назвать строительством. Он не знал. Он не знал ничего, кроме одного: через семь дней его тело перестанет ему принадлежать. И тот, кто будет рядом, — Хёнджин, Пак, случайный альфа на улице — получит власть, которую Феликс никому не хотел отдавать. Кроме, может быть, одного человека. Но об этом он думать отказывался. Категорически. До последнего. До пятницы было пять дней.

***

Течка началась раньше. Феликс распахнул глаза в семь утра и понял это сразу, ещё до того, как пошевелился. Она витала в воздухе, в запахе его собственной кожи, в этой проклятой, предательской влажности, которая пропитала бельё насквозь. Он замер, глядя в потолок с той самой трещиной, и позволил себе ровно три секунды чистого, незамутнённого ужаса. Потом попытался сесть, и не смог. Тело отказалось подчиняться. Мышцы превратились в кисель, кости — в вату, а внизу живота полыхал такой пожар, что Феликс на мгновение испугался, не загорелась ли квартира. Но это был не огонь. Это была течка. Дикая, неконтролируемая, пришедшая на два чёртовых дня раньше срока. Он рухнул обратно на подушку, тяжело дыша. Воздух обжигал лёгкие, пот выступил на лбу, а между ног творилось что-то невообразимое. Ткань трусов намокла так, будто он вылез из бассейна, а смазка текла по бёдрам, оставляя липкие, влажные дорожки, и Феликс чувствовал это каждой клеткой своего уничтоженного тела. Телефон замигал на тумбочке. Будильник, который он завёл, чтобы не проспать встречу с Хёнджином. Встреча через два часа в офисе. Феликс посмотрел на экран сквозь пелену — семнадцать минут восьмого. Потом перевёл взгляд на собственные бёдра, на влажное пятно, расползающееся по простыне, на дрожащие пальцы, которые не могли даже сжаться в кулак. — Пиздец, — выдохнул он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, чужо, с надрывом. Он попытался снова — рванулся с кровати, вложив в это движение всю волю, все остатки той железной дисциплины, что держала его двадцать пять лет. Ноги подкосились сразу, и он рухнул на пол, больно ударившись коленом о тумбочку, замерев, и чувствуя, как новая волна жара прокатывается по телу. И вместе с ней — мысль. Не мысль даже. Образ. Чёткий, яркий, уничтожающий. Хван Хёнджин. Руки Хёнджина на его бёдрах. Губы Хёнджина на его шее. Голос Хёнджина, хриплый и низкий, шепчущий его имя. Тело Хёнджина, тяжёлое и горячее, накрывающее его, входящее в него, заполняющее ту самую пустоту, которая сейчас выжигала его изнутри. Феликс застонал в голос, прижимаясь лбом к холодному полу и чувствуя, как очередная порция смазки стекает по бедру. Всё. Его больше ничего не волновало. Ни встреча, ни работа, ни то, что подумает Хёнджин. Ни то, что через два часа он должен быть в офисе, улыбаться и делать вид, что он — просто полезный инструмент. Было только одно. Одно-единственное, выжженное в мозгу калёным железом желание: Чтобы Хван Хёнджин трахнул его. Сейчас. Здесь. На этом грязном полу, в этой дешёвой квартире, среди облупившихся обоев и пыльных углов. Чтобы вошёл в него глубоко, до самого предела, и не останавливался, пока этот адский огонь не погаснет. Феликс всхлипнул, сжался в комок на полу, обхватив себя руками, и понял, что дрожит. Смазка всё текла, пропитывая пижамные штаны, оставляя мокрые следы на линолеуме, и он ничего не мог с этим сделать. Телефон снова мигнул. Напоминание о встрече. Феликс посмотрел на него сквозь мокрые ресницы и вдруг рассмеялся. Истерично, с надрывом, захлёбываясь собственным смехом, который тут же перешёл в очередной стон. Он не мог встать с пола. Он не мог доползти до кровати. Он не мог даже подумать о том, чтобы одеться, выйти на улицу, сесть в такси и доехать до места, где будет сидеть он. Хван Хёнджин — альфа, от одного воспоминания о котором у Феликса сейчас плавился мозг. Альфа, который через два часа будет ждать его в пустом кабинете. Альфа, который, если Феликс не придёт, начнёт звонить. А если не ответит — приедет сам, потому что Хван Хёнджин всегда добирался до того, что ему нужно. Феликс представил это. Хёнджин входит в его квартиру. Видит его — расплавленного, мокрого, дрожащего, пахнущего течкой на всю округу. И тот взгляд — тёмный, тяжёлый, голодный. Новый стон вырвался из груди, длинный, низкий, полный отчаяния и безнадёжного желания. — Хёнджин... — выдохнул Феликс в пустоту, и это имя прозвучало как молитва. Он не знал, сколько так пролежал. Минуту. Пять. Полчаса. Время перестало существовать. Был только жар, только влага, текущая по бёдрам, только пульсирующая, невыносимая пустота внутри, которую ничем нельзя было заполнить. Телефон зазвонил. Феликс вздрогнул, поднял голову. На экране высветилось: «Хван Хёнджин». Восемь пятнадцать. Он смотрел на это имя, на эти буквы, и чувствовал, как внутри поднимается новая волна — смесь ужаса, отчаяния и дикого возбуждения. Рука потянулась к телефону сама. Пальцы, всё ещё дрожащие, сжали холодный корпус. — Алло, — выдохнул он, и голос прозвучал так, будто он только что пробежал марафон. Хрипло, сбито, с надрывом. В трубке повисла пауза. Короткая, но Феликс успел представить, как Хёнджин там, на другом конце, слышит этот голос. Слышит это дыхание, и всё понимает. — Феликс? — голос альфы был ровным, но в нём появилась стальная нотка, от которой по спине бежали мурашки. — Ты где? Феликс закрыл глаза и прижался лбом к холодному полу, чувствуя, как новая порция смазки вытекает из него, пропитывая и без того мокрые штаны. — Дома, — выдохнул он. И добавил, не думая: — Я не приду. Тишина. Долгая, тягучая, как патока. — Что случилось? — спросил Хёнджин, и в его голосе Феликс услышал то, что боялся услышать больше всего. Он знал. Он уже знал. Феликс открыл рот, чтобы соврать, чтобы сказать что-то про болезнь, про отравление, про всё на свете. Но вместо этого из горла вырвался только тихий, жалобный стон. Слишком откровенный. Слишком честный. И снова тишина. Только дыхание — его, сбитое, прерывистое, и Хёнджина — ровное, но чуть более частое, чем обычно. — Я выезжаю, — сказал альфа и бросил трубку. Феликс смотрел на потухший экран телефона, и где-то в глубине сознания, ещё не до конца сожжённого течкой, пульсировала одна мысль: «Всё. Теперь точно пиздец». Но тело не слушало эту мысль. Тело пело от предвкушения. Тело знало: через полчаса, через час, но он будет здесь. И тогда огонь, наконец, перестанет жечь. Феликс перевернулся на спину, раскинул руки на холодном полу, глядя в потолок с трещиной, и позволил себе провалиться в этот жар. В ожидание. В то, чему он боялся дать название, но что уже заполнило его целиком. Оставалось только ждать.

***

Феликс понятия не имел, как Хван попал в квартиру. Это осознание пришло откуда-то из глубин сознания, ещё не до конца сожжённого течкой, и пульсировало там слабым, навязчивым сигналом. Дверь он точно запирал. Привычка, въевшаяся в кровь за годы жизни в трущобах, — проверять замок дважды, а перед сном — трижды. А потом Хёнджин просто появился. Без звонка в домофон или стука. Подхватил его с холодного линолеума, прижал к себе и понёс на кровать, будто имел на это полное право. И сейчас, лёжа на спине и глядя в тёмные глаза альфы, нависшего над ним, Феликс поймал себя на том, что этот вопрос — единственное, что ещё держит его в реальности. Единственная мысль, не растворившаяся в вязком, горячечном мареве течки. — Как... — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. Губы едва слушались, язык заплетался, но он заставил себя договорить: — Как ты вошёл? Хёнджин замер, и его тёмные глаза встретились с глазами Феликса, и в них мелькнуло что-то — не сожаление, нет, скорее лёгкая, почти незаметная тень. — Ключи, — ответил он коротко. И добавил, чуть помедлив: — У меня есть дубликат. Феликс смотрел на него, и сквозь жар, сквозь дрожь, сквозь пульсирующее внизу живота желание пробивалось холодное, острое понимание. Дубликат. Он вспомнил тот вечер месяц назад, когда после побега из пентхауса, спустя два дня тишины, он вернулся домой, открыл дверь... и застыл на пороге. Хван Хёнджин сидел на его дешёвом диване, вполоборота к окну, как будто имел на это полное право. Феликс тогда ничего не спросил. Слишком был вымотан, слишком зол, слишком растерян. Просто принял как факт — альфа здесь, альфа знает, где он живёт, альфа каким-то образом проник в его квартиру. А потом они говорили о работе, о контракте, о новых правилах игры, и вопрос как-то сам собой забылся, затерялся в череде событий. Но сейчас, глядя в эти тёмные глаза, Феликс понял. Хёнджин сделал дубликат ещё тогда. В тот самый первый раз, когда пришёл в его квартиру. И всё это время, все четыре недели, у него был доступ. Он мог войти, когда Феликса нет дома. Мог сидеть на этом диване, рассматривать облупившиеся обои, дышать воздухом этой убогой квартиры. Мог... Мысль оборвалась. Потому что новая волна жара прокатилась по телу, вышибая из головы всё, кроме одного: Хёнджин здесь. Феликс смотрел на него снизу вверх, мокрый, дрожащий, раздавленный собственной физиологией, и не мог отвести взгляд. Чёрные брюки, белая рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. Лицо — бесстрастная маска, но в глазах... В этих тёмных, тяжёлых глазах горело что-то такое, от чего у Феликса перехватывало дыхание сильнее, чем от течки. — Какого чёрта, Ёнбок? — голос Хёнджина прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Почему не предупредил? Феликс попытался пожать плечами. Получилась какая-то жалкая судорога. — Раньше... — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — На два дня... Не думал... — Ты не думал? — Хёнджин склонил голову, и в его голосе впервые за всё время прорезалось что-то похожее на злость. — Совсем? Вообще? Четыре недели ты работал на меня, четыре недели я платил тебе деньги, четыре недели мы... — он оборвал фразу, сжал челюсть. — И ты просто забыл, что у тебя течка? Феликс закрыл глаза. Желания спорить у него не было. Не было вообще ничего, кроме этого бешеного, выжигающего изнутри желания, чтобы Хёнджин наконец перестал говорить и сделал то, зачем пришёл. — Таблетки, — голос альфы стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты пил таблетки? Подавители? Феликс мотнул головой. — Не пил, — констатировал Хёнджин, и в его голосе теперь звучало что-то новое. Что-то тёмное, от чего у Феликса по спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с ознобом. — Ты не пил таблетки, не предупредил меня, не вызвал никого, а просто рухнул на пол и решил сдохнуть от собственной течки? Феликс открыл глаза и встретил этот тяжёлый, тёмный взгляд. — А кого... вызывать? — выдохнул он, и в его голосе, сквозь хрип и слабость, прорезалась та самая, знакомая ядовитая искра. — Тебя? Чтобы ты... снова... трахнул и выбросил? Хёнджин замер. — Дурак, — сказал он тихо, почти беззвучно. И шагнул ближе. Коленом упёрся в край кровати, наклонился, нависая над Феликсом. Его рука легла на мокрую щёку омеги, и большим пальцем он провёл по скуле, стирая пот, или слёзы, или и то и другое вместе. — Дурак, — повторил он тише. — Я за четыре недели ни разу не дал тебе повода думать, что выброшу. Феликс смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как от этого простого прикосновения внутри всё переворачивается. Жар, и без того невыносимый, вспыхнул с новой силой, а смазка снова потекла по бёдрам, пропитывая мокрые штаны. — Хёнджин... — выдохнул он. — Знаю, — альфа наклонился ниже, почти касаясь губами его лба. — Знаю, Ёнбок. Я здесь.

***

Феликс знал, что будет ненавидеть себя за это. Знал с кристальной, почти болезненной ясностью, которая иногда пробивается даже сквозь самый густой туман течки. Это знание висело где-то на периферии сознания, холодное и острое, как лезвие ножа: потом, когда жар спадет, когда гормоны перестанут выжигать мозг, он вспомнит этот момент. И возненавидит себя за слабость. За то, что сдался. За то, что позволил себе хотеть так открыто, так отчаянно, так беззащитно. Он представил это. Себя — через три дня, через неделю, через месяц. Сидящего в самолёте, улетающем на другой континент, с пачкой денег на счету и билетом в один конец. С воспоминанием о том, как лежал под Хван Хёнджином, мокрый, дрожащий, уничтоженный собственной физиологией, и просил. Просил, чёрт возьми. Скорее всего, именно так всё и закончится. Он сбежит, сменит имя, исчезнет в какой-нибудь юго-восточной дыре, где его лицо ничего не будет значить, а тело — принадлежать только ему. И будет ненавидеть себя, этот момент, и эту проклятую слабость. Но это — потом. А сейчас... Сейчас Хёнджин был рядом. Сейчас его губы почти касались лба Феликса, его руки лежали на мокрых, горячих бёдрах, его запах — древесный, дорогой, мучительно знакомый — заполнял лёгкие, вытесняя всё остальное. Сейчас жар внутри требовал только одного: чтобы он был ближе. Чтобы перестал говорить. Чтобы сделал наконец то, зачем пришёл. Феликс поднял руки. Дрожащие, почти не слушающиеся, но всё же достаточно сильные, чтобы обвить шею Хёнджина и притянуть его к себе. Он поцеловал его сам. Просто прижался губами к его губам — сухим, горячим, чуть шершавым — и поцеловал так, как хотел все эти четыре недели. Со вкусом отчаяния и надежды, с привкусом собственной слабости и невыносимого, жгучего желания. Хёнджин замер на секунду, а потом ответил — жадно, глубоко, требовательно, будто тоже ждал этого момента всё это время. Его язык скользнул в рот Феликса, встречая такой же жадный, отчаянный отклик. Руки сжали бёдра сильнее, пальцы впились в мокрую ткань, приподнимая, и притягивая ближе. Феликс оторвался от его губ ровно настолько, чтобы выдохнуть. — Хочу тебя сейчас. Пожалуйста. Последнее слово вырвалось помимо воли. То, чего он не говорил никому и никогда. То, что делало его уязвимым до полной, абсолютной беззащитности. Хёнджин смотрел на него сверху вниз. В тёмных глазах горело что-то такое, от чего у Феликса перехватывало дыхание сильнее, чем от течки. — Я знаю, Ёнбок, — тихо сказал он, и его голос прозвучал как обещание. — Я здесь. Я никуда не уйду. И наклонился, накрывая его губы новым поцелуем — глубоким, долгим, окончательным. Феликс закрыл глаза и позволил себе провалиться в это. В момент, за который он будет ненавидеть себя потом, но без которого сейчас просто не мог жить. Остальное — потом. Хёнджин навис над ним — тяжёлый, горячий, невероятно реальный. Его пальцы уже рвали мокрую, противно липнущую к телу ткань пижамных штанов, стягивая их вниз по бёдрам вместе с трусами. Феликс приподнял бёдра, помогая, чувствуя, как воздух касается кожи там, где только что было влажно и жарко, и от этого лёгкого дуновения по телу пробежала судорога. — Чёрт, — выдохнул Хёнджин, глядя на него. В его тёмных глазах полыхало что-то дикое. — Ты как... как будто весь растёкся. Феликс хотел огрызнуться, хотел вякнуть что-то ядовитое про то, что это не его вина, что это природа, что Хёнджин сам виноват, раз стоит так близко и пахнет так, что мозги плавятся. Но вместо этого из горла вырвался только сдавленный стон, потому что губы альфы коснулись его ключицы. Хёнджин целовал его так, будто изучал. Будто впервые видел это тело — хотя уже видел, уже трогал, уже брал, но сейчас в каждом прикосновении было что-то новое. Губы скользили по шее, по груди, по животу, оставляя за собой влажные дорожки, и каждый сантиметр кожи, которого они касались, взрывался миллионом нервных окончаний. — Хёнджин... — выдохнул Феликс, вцепившись пальцами в его волосы, прижимая ближе. Альфа поднял голову. — Презервативы есть? Вопрос прозвучал ровно, буднично, но в этом вопросе Феликс уловил главное: контроль. Хёнджин спрашивал. Даже сейчас, когда Феликс лежал перед ним мокрый, дрожащий, готовый на всё, он спрашивал. Это ударило сильнее любого поцелуя. — Тумбочка, — выдохнул Феликс, с трудом ворочая языком. — Слева... верхний ящик. Хёнджин потянулся, не меняя позы, не убирая губ с его тела. Одной рукой нашарил ручку ящика, открыл, достал упаковку. Феликс краем глаза увидел, как альфа положил её рядом на кровать, и снова потерялся в ощущениях, потому что губы Хёнджина опустились ниже на живот. Горячее дыхание коснулось кожи там, где мышцы свело судорогой постоянного, неутолимого напряжения. Язык — влажный, настойчивый — провёл дорожку от пупка вниз, к тому месту, где стоял твёрдый, пульсирующий, истекающий смазкой член Феликса. — О... — выдохнул Феликс, когда горячий рот накрыл головку. Это было слишком. Язык Хёнджина скользнул по уздечке, обвёл головку, собрал солоноватую влагу, и Феликс выгнулся дугой, вцепившись в простыню с такой силой, что, кажется, порвал её. — Хёнджин, бля... — вырвалось у него хрипло, с надрывом. Альфа не ответил. Только взял глубже, почти до самого основания, и Феликс почувствовал, как мир начинает схлопываться в одну точку. Там, где горячий рот, где язык, где невыносимое, сводящее с ума удовольствие. А потом губы исчезли. Феликс застонал от потери, отчаянно, жалобно, но Хёнджин уже сместился ниже. Его руки раздвинули бёдра омеги шире, открывая самое сокровенное. Феликс знал, что там — влажно, что смазка течёт ручьём, что дырочка пульсирует в ожидании. Знал, потому что чувствовал каждую каплю, каждое сокращение мышц. И когда язык Хёнджина коснулся этого места, Феликс вскрикнул, потому что это было невозможно вынести. Горячий, влажный, настойчивый язык скользнул по самому чувствительному месту, собирая текущую смазку, проникая внутрь, дразня, сводя с ума. — Да... — выдохнул Феликс, закатывая глаза. — Да, пожалуйста, ещё... Хёнджин слушался. Язык работал настойчиво, умело, вылизывал его так, будто Феликс был лучшим лакомством в мире. Собирал влагу, проникал глубже, дразнил вход, но не входил до конца, заставляя Феликса извиваться на кровати и умолять без слов. — Хёнджин, — сорвалось с губ снова. Имя, ставшее молитвой. — Хватит... дразнить... войди уже... Альфа поднял голову. Его губы блестели, подбородок был влажным, а глаза горели тёмным, торжествующим огнём. — Как скажешь, Ёнбок, — выдохнул он хрипло. Но Хёнджин не торопился. Он снова склонился к телу Феликса, и горячее дыхание коснулось самого чувствительного места. Язык снова скользнул по пульсирующему входу, собирая текущую ручьём смазку. Феликс выгнулся, вцепившись в простыню, чувствуя, как от этого простого движения внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Хёнджин... — выдохнул он хрипло. Альфа поднял голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Тёмные глаза горели тем особенным огнём, от которого у Феликса плавился мозг быстрее, чем от течки. — Терпи, — сказал Хёнджин тихо. — Я хочу, чтобы ты был готов. И прежде чем Феликс успел огрызнуться, что он готов уже час, что он готов с того момента, как Хёнджин вошёл в эту чёртову квартиру, что он готов настолько, что сейчас просто взорвётся, — палец коснулся входа. Медленно, осторожно, почти невесомо Хёнджин надавил, и палец скользнул внутрь без малейшего сопротивления. Но ощущение — это ощущение заставило его задохнуться. Заполненность. Наконец-то. Пусть всего один палец, но это было то, чего тело требовало все эти бесконечные часы. — Да... — выдохнул он, запрокидывая голову. Хёнджин двинул пальцем внутри медленно, изучающе, словно запоминая каждый миллиметр. Смазки было так много, что движения были абсолютно лёгкими, скользящими, и Феликс чувствовал, как от этой неспешности сходит с ума ещё быстрее. — Ещё, — выдохнул он, не открывая глаз. — Пожалуйста, ещё. Второй палец присоединился к первому почти сразу. Лёгкое давление у входа, растяжение, и вот они уже внутри, оба, двигаются в медленном, мучительном ритме, подготавливая его к большему. Феликс застонал громче, раздвигая бёдра шире в бессознательном приглашении. — Хорошо, — голос Хёнджина прозвучал хрипло, довольно. — Так хорошо, Ёнбок. Ты такой... влажный. Горячий. Пальцы двигались внутри, раздвигаясь, и растягивая его изнутри. Феликс чувствовал каждое движение, каждое касание к чувствительным стенкам, и где-то глубоко начало нарастать то самое, знакомое напряжение. Он был так близко, так невыносимо близко, что казалось — ещё одно движение, и он взорвётся. — Хёнджин... — голос сорвался на всхлип. — Я сейчас... — Нет, — голос альфы прозвучал твёрдо, но пальцы не остановились. — Не смей. Я не разрешал. Феликс закусил губу до крови, пытаясь сдержать то, что уже рвалось наружу. Это было почти невозможно — пальцы внутри двигались так точно, так умело, задевая каждый нерв, каждую чувствительную точку. А потом Хёнджин добавил третий. Растяжение стало почти невыносимым. Не больно — течка сделала своё дело, тело было готово принять что угодно, но ощущение наполненности стало таким острым, таким всепоглощающим, что Феликс вскрикнул. Коротко, отрывисто, вцепившись в плечи Хёнджина так, что ногти наверняка оставили следы. — Тихо, — выдохнул альфа ему в губы, наклоняясь для поцелуя. — Тихо, Ёнбок. Я здесь. Три пальца двигались внутри медленно, и Феликс чувствовал, как смазка течёт по бёдрам, пропитывая простыню, чувствовал каждое движение этих умелых пальцев, чувствовал, как мир сужается до одной точки — там, где Хёнджин касался его. — Пожалуйста, — выдохнул он в поцелуй. — Пожалуйста, Хёнджин. Я больше не могу. Альфа оторвался от его губ. Взгляд — тёмный, тяжёлый, почти чёрный — встретился с глазами Феликса. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже. И пальцы выскользнули, оставляя мучительную пустоту, которую Феликс знал — через мгновение заполнят. Феликс слышал каждый звук. Шорох ткани — Хёнджин торопливо стягивал с себя остатки одежды. Звякнула пряжка ремня о пол. Глухой стук — ботинок упал где-то в стороне. И поверх всего — тяжёлое, сбитое дыхание, которое Феликс ловил ртом, как глотки воздуха после долгого пребывания под водой. Шуршание фольги прозвучало оглушительно громко в тишине этой убогой квартиры. Феликс приподнял голову, глядя сквозь пелену жара, как Хёнджин раскатывает презерватив по своему члену. Увидел это, и новая волна смазки вытекла из дырочки, пропитывая простыню, и бёдра. Хёнджин перехватил его взгляд. Усмехнулся уголком губ — не насмешливо, а как-то... довольно. Будто вид расплавленного, текущего от одного взгляда омеги доставлял ему истинное удовольствие. — Смотришь? — голос низкий, хриплый, срывающийся. — Нравится? Феликс хотел огрызнуться. Хотел сказать что-то ядовитое, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. Но тело жило отдельно от разума, и с губ сорвалось только: — Да. Просто... войди уже. Хёнджин навис над ним, раздвигая коленом бёдра шире. Член упёрся во влажный, пульсирующий вход — горячий, твёрдый, пугающе реальный. Феликс замер, чувствуя это давление. Одно движение — и он будет заполнен. Одно движение — и адский огонь внутри наконец-то получит то, чего требовал. — Смотри на меня, — приказал Хёнджин тихо. Феликс поднял глаза, встретил этот тёмный, тяжёлый взгляд. И Хёнджин вошёл. Феликс застонал, не сдерживаясь, потому что это было невозможно вынести. Ощущение наполненности — такой острой, такой полной, такой невыносимо правильной — вышибло из лёгких весь воздух. Член Хёнджина был внутри, глубоко, касаясь того самого места, которое сводило с ума одним лишь присутствием. Хёнджин навис над ним, тяжело дыша. На лбу выступили капли пота, скулы заострились, глаза горели тёмным, почти чёрным огнём. Он явно боролся с собой — Феликс видел это по дрожи, проходящей по его телу, по тому, как сжаты челюсти, как вздулись вены на шее. Давал время привыкнуть, но Феликсу не нужно было время. — Нет... — выдохнул он, глядя в эти тёмные глаза. Голос сорвался на хрип, но в нём звенела сталь. — Не смей... замирать. Хёнджин открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, возразить, возможно, приказать ждать, — но Феликс не дал ему шанса. Он сам подался бёдрами навстречу. Движение вышло резким, почти грубым — он насадился на член Хёнджина так сильно, как только позволяли дрожащие, обессиленные мышцы, принимая его ещё глубже, ещё полнее. Головка ударила в самую чувствительную точку внутри, и из горла Феликса вырвался новый стон — длинный, низкий, полный животного удовлетворения. — Ёнбок... — голос Хёнджина сорвался на хрип, пальцы до боли впились в его бёдра. — Ты с ума меня... — Двигайся, — перебил Феликс, вцепившись в его плечи. Ногти впились в кожу, оставляя следы. — Двигайся, Хёнджин, или я сам... Он не договорил, потому что Хёнджин наконец сломался. Толчок — глубокий, сильный, до самого предела — выбил из лёгких остатки воздуха. Феликс задохнулся, выгнулся дугой, чувствуя, как мир схлопывается до одной точки. Второй толчок — такой же глубокий, такой же беспощадный. Третий. Четвёртый. Хёнджин больше не сдерживался. Он двигался быстро, жадно, вбиваясь в Феликса с силой, от которой скрипела дешёвая кровать и, кажется, вибрировали стены. Но Феликсу было плевать. Он хотел этого. Каждый толчок отзывался внутри взрывом белого света, каждая секунда приближала к тому краю, с которого он уже не мог упасть, только лететь. — Да... — выдохнул Феликс, запрокидывая голову. — Да, ещё... пожалуйста, ещё... Хёнджин наклонился, впиваясь поцелуем в его губы. Язык ворвался в рот в том же ритме, что член входил в тело, и Феликс захлёбывался этим проникновением, теряя последние ориентиры. Мир сжался до размеров этой кровати. До запаха их тел. До звуков — влажных, ритмичных, неприличных. До одного имени, которое Феликс выдыхал снова и снова в чужие губы: — Хёнджин... Хёнджин... Хёнджин... Он не знал, сколько это продолжалось. Минуты? Часы? Время исчезло, растворилось в этом бешеном ритме, в этой гонке за разрядкой, которая приближалась с каждым толчком, с каждым движением. Феликс чувствовал, как напряжение внутри нарастает, собираясь в тугой, невыносимый узел. Ещё немного — и он взорвётся. Ещё немного — и... — Со мной, — выдохнул Хёнджин ему в губы, ловя ритм. — Кончи со мной, Ёнбок. Феликс кончил так, как, наверное, не кончал никогда в жизни. Мир взорвался белым светом, рассыпался на миллионы осколков, и сквозь эту слепящую пелену он чувствовал только одно — как тело сжимается в неконтролируемых спазмах вокруг члена Хёнджина. Каждое сокращение выбивало из лёгких новые стоны, каждое движение внутри отзывалось вспышками удовольствия, которые, казалось, никогда не закончатся. Горячие струи ударили в живот — его собственные, смешиваясь с потом и смазкой, стекая по коже липкими дорожками. Феликс слышал собственный голос — высокий, надрывный, почти истеричный, но не мог его остановить. Только чувствовал, как Хёнджин внутри него содрогается в своей собственной разрядке, как мышцы альфы напрягаются до предела, как глухой, низкий стон вырывается из его груди прямо в губы Феликса. А потом всё замерло. Тишина. Только их дыхание — хриплое, сбитое, постепенно выравнивающееся. Только стук сердец, который, кажется, можно было услышать даже без стетоскопа. Только липкое тепло на животе и странная, почти болезненная пустота внутри, когда Хёнджин начал медленно выходить. Феликс всё равно вздрогнул от этого движения, чувствуя, как член скользит по чувствительным стенкам, вызывая остаточные спазмы. А потом — пустота. Такая же мучительная, как и в первый раз, но теперь с оттенком удовлетворения. Хёнджин отстранился. Феликс слышал, как альфа возится рядом — шуршание презерватива, который сняли и завязали, лёгкий стук — видимо, бросил в сторону, на пол, к остальной одежде. Хотел сказать что-то ядовитое про мусор, но язык не слушался, а мысли плавали где-то далеко, в том самом белом свете, из которого он только что вернулся. А потом кровать прогнулась под весом, и Хёнджин свалился рядом. Рухнул на спину, раскинув руки, тяжело дыша, и уставился в потолок с той самой трещиной. Феликс лежал рядом, чувствуя, как липкая жижица на животе медленно стекает по боку. Хотелось встать, хотелось в душ, хотелось провалиться сквозь землю от осознания того, что он только что делал и что говорил. Но тело отказывалось двигаться. Мышцы превратились в желе, кости — в вату, а в голове было пусто и звонко, как в только что отстроенном доме. Тишина висела между ними, густая и тягучая. Никто не говорил ни слова. Феликс смотрел в тот же потолок, чувствуя боком тепло тела Хёнджина, и думал о том, что сейчас самое время сказать что-то правильное. Или ядовитое. Или просто встать и уйти в ванную, сделав вид, что ничего не было. Но язык не слушался. — Живот заляпал, — выдохнул он наконец хрипло, глядя в потолок. — Весь липкий теперь. Рядом раздался тихий, хриплый смешок. Хёнджин повернул голову, и Феликс краем глаза увидел, как альфа смотрит на него — устало, довольно, с какой-то странной, почти нежной усмешкой. — Прости, — сказал он коротко. И добавил, чуть помедлив: — Не подумал. Феликс фыркнул. Коротко, беззвучно. — Ты вообще много о чём не подумал, — пробормотал он. — Например, как я теперь с этой кровати встану. Хёнджин усмехнулся снова, и повернувшись на бок, приподнялся на локте, глядя на Феликса сверху вниз. В тёмных глазах плясали какие-то чертики — усталые, но довольные. — Помочь? — спросил он просто. Феликс посмотрел на него. На этого альфу, который месяц назад приставил пистолет к его виску, который сломал все его защиты, все маски, все стены. И который сейчас лежал на его дешёвой кровати, в его убогой квартире, и предлагал помочь встать в душ. — Помоги, — выдохнул он. И закрыл глаза, чувствуя, как сильные руки подхватывают его, прижимают к горячему, влажному телу. Завтра он будет ненавидеть себя за эту слабость. Послезавтра, возможно, купит билет в один конец. А сегодня... Сегодня он просто позволил себе быть.

***

В маленькой ванной комнате едва хватало места для них двоих. Хёнджин сидел на бортике старой, чуть пожелтевшей ванны, нацепив только трусы — нелепый контраст с его обычным безупречным образом. Вода приятно обволакивала уставшее тело, и Феликс чувствовал, как жар внутри понемногу отступает, сменяясь тупой, ноющей усталостью. Он знал, что через час, может, два новая волна накроет его с головой, и тогда снова понадобятся руки Хёнджина, его тело, его запах. Но сейчас была передышка. Феликс молчал, глядя на свои бледные ступни, торчащие из мутноватой воды. Хёнджин молчал рядом, изредка проводя губкой по его плечу, спине, руке — просто касаясь, без всякой цели, словно изучая. — Ёнбок. Голос альфы прозвучал тихо, но в этом тихом звуке было что-то, заставившее Феликса поднять голову. Хёнджин смотрел на него серьёзно. Без той привычной бархатной насмешки, без тёмного огня в глазах. — Я должен кое-что сказать, — продолжил он, и его пальцы на мгновение замерли на мокром плече Феликса. — Чтобы ты не думал... не думал того, о чём говорил там, на кровати. Феликс приподнял бровь, но промолчал. Внутри что-то насторожилось, сжалось в тугой комок. — Ты сказал: «Трахнешь и выбросишь», — Хёнджин произнёс это спокойно, без обиды. — И я понял, что ты именно так и думаешь. Что я — альфа, который взял своё и уйдёт. Он помолчал, глядя в воду. — Это не так. Феликс замер. Даже дышать перестал, боясь спугнуть этот момент, эти слова. — Я не знаю, как это объяснить, — Хёнджин провёл рукой по лицу, стирая капли воды. — Я не привык... говорить такое. Но за этот месяц... ты стал кем-то большим, чем просто работник. Я ловил себя на том, что жду этих чёртовых собеседований только ради того, чтобы увидеть тебя в деле, чтобы услышать твой голос, когда ты сбрасываешь маску, чтобы постоять с тобой у чёрного входа, пока ты куришь. Он повернул голову, встречаясь с Феликсом взглядом. — Эта твоя сторона, — сказал он тихо. — Бедная. Огрызающаяся. Живая. Та, что живёт в этой убогой квартире и ест дешёвую лапшу. Та, что торгуется с пистолетом у виска и не боится умереть. Мне хочется узнать её. Всю. Феликс смотрел на него, чувствуя, как в груди разгорается что-то странное. Не жар течки. Другое. Тёплое, почти болезненное. — Хёнджин... — начал он, но альфа мягко перебил, коснувшись пальцами его губ. — Дай договорить. Я и так еле выдавливаю из себя эти... признания. Он криво усмехнулся. — Это не великая любовь на всю оставшуюся жизнь. Я не буду врать. Я не знаю, что будет завтра, через месяц, через год, но я знаю, что хочу попробовать отношения с тобой. Настоящие, без игр, без контрактов, без «масиков» и ролей. Он замолчал. Вода в ванне чуть колыхнулась от движения. — Если ты позволишь, — добавил тихо. Феликс смотрел на Хёнджина — на этого альфу, который сидел на краю его дешёвой ванны в одних трусах, мокрый, уставший, и говорил такие слова, от которых внутри всё переворачивалось. — Ты... — голос сорвался, и пришлось откашляться. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Феликс смотрел на него долго, и вспоминал всё — пистолет у виска, переулок, сигареты, четыре недели совместной работы, этот месяц, когда он думал, что просто отрабатывает контракт, а на самом деле... На самом деле он тоже ждал. Ждал этих встреч, этих взглядов, этих случайных касаний. — Дурак, — выдохнул он наконец, и в голосе не было злости, только хриплая, усталая нежность. — Ты вообще понимаешь, с кем связываешься? Я же тебя всего изгрызу. Уголок губ Хёнджина дрогнул в улыбке. — Попробуй, — ответил он просто. Феликс закрыл глаза, прислонился затылком к холодному краю ванны, и чувствовал, как вода приятно обволакивает уставшее тело, а рядом, на бортике, сидит человек, от которого у него сносит крышу, и как внутри разгорается то самое, чему он боялся дать название все эти недели. — Хорошо, — сказал он тихо. — Попробуем. И открыл глаза, встречая тёмный, тёплый взгляд Хёнджина. — Но предупреждаю сразу, — добавил он с лёгкой, ядовитой усмешкой. — Я буду бесить тебя каждый день. Это гарантия. Хёнджин усмехнулся в ответ. Наклонился, коснулся губами его влажного лба. — Я рассчитываю на это, — прошептал он. Вода в ванне чуть колыхнулась, когда Феликс повернулся, прижимаясь щекой к его колену. Течка вернётся через пару часов. Впереди была долгая ночь и, кажется, очень долгая жизнь. Но сейчас, в этот момент, было просто тепло. И спокойно. Впервые за очень долгое время.