Лифт наверх

Честно говоря, Феликс до последнего сомневался в том, что Хван не шутит. Всю течку, проваливаясь в липкое марево жара и просыпаясь в короткие минуты просветления, он возвращался к одной и той же мысли: это не может быть правдой. Хван Хёнджин — человек, который месяц назад приставил пистолет к его виску. Хван Хёнджин, который просчитал его игру на три хода вперёд, пока Феликс искренне верил, что ведёт партию. Хван Хёнджин, чей мир состоял из цифр, контрактов и холодной, безупречной власти, — этот человек не мог просто так, посреди ванны, на грани течки и усталости, предложить «попробовать отношения». Это была насмешка. Провокация. Способ добить его окончательно, когда он лежал разбитый, мокрый, лишённый всех защит. Феликс убедил себя в этом ещё до того, как течка закончилась. Он повторял это как мантру в те редкие часы, когда мог думать: Хван пошутил. Или проверял. Или просто хотел посмотреть, как Феликс будет дёргаться, надеяться, а потом разобьётся об холодную реальность. Так было проще. Так было безопаснее. Когда жар спал окончательно, когда тело перестало предательски дрожать от одного запаха альфы, Феликс уже был готов. Он собрал в кулак остатки гордости, продумал ядовитую, короткую фразу — что-то вроде «мне не нужна твоя благотворительность, масик» — и открыл рот. Хёнджин смотрел на него из-за стола, где пил кофе, заваренный в дешёвой турке, которую сам и купил в первый же день течки, потому что «пить растворимый я не могу, Ёнбок, это выше моих сил». — Выспался? — спросил альфа, отставляя чашку. — Я заказал нам столик на сегодня. В семь. Там новое место открылось, говорят, неплохое. Феликс закрыл рот. С тех пор прошло две недели. Две недели, в которые Феликс с завидным упорством просиживал штаны на своём дешёвом диване, потому что в офисе он был не нужен. Хёнджин взял Пака, нового начальника охраны, и теперь все вопросы безопасности решались без участия омеги. Кандидатов больше не было. Партнёров, которых нужно было оценивать, тоже. Феликс остался без работы. Теоретически, он мог бы заняться чем-то другим. Связаться со старыми клиентами, найти новый заказ, вернуться к тому, чем занимался до Хёнджина. Деньги на счету лежали — те баснословные, переведённые в первый же вечер после их разговора. Их хватило бы на долгую, спокойную жизнь где-нибудь на побережье Тихого океана. На жизнь без масок, без ролей, без необходимости кому-то что-то доказывать. Но Феликс не мог заставить себя даже включить телефон. Вместо этого он лежал на диване, смотрел сериалы, ел чипсы и медленно съедал себя изнутри. «Он издевается, — думал Феликс, переключая очередную серию детектива, сюжет которого не держался в голове и двух минут. — Всё это — часть какой-то игры. Он ждёт, когда я сорвусь. Когда поверю. А потом скажет, что это был тест на прочность. Или просто развлечение». Он вспоминал их первую встречу после течки. Как Хёнджин сидел на его кухне, пил кофе из дешёвой кружки с отбитым краем и рассказывал о новом ресторане. Как смотрел на Феликса спокойно, без намёка на насмешку. Как поправил воротник его рубашки, когда они выходили из подъезда, — жест собственнический, интимный, но такой естественный, будто он делал это годами. «Актёр, — думал Феликс. — Он просто хороший актёр. Не хуже меня». Ресторан оказался и вправду хорошим. Маленький, уютный, с видом на реку. Хёнджин заказал столик у окна, спросил, что Феликс хочет, сам выбрал вино, сам сделал заказ, но при этом ни разу не вёл себя как снисходительный покровитель, развлекающий дорогую игрушку. Он просто... был рядом. Слушал, когда Феликс говорил. Говорил, когда Феликс молчал. И смотрел так, что у омеги внутри всё переворачивалось. — Зачем тебе это? — спросил Феликс тогда, не выдержав. Голос получился резче, чем он хотел. — Зачем всё это? Свидания, рестораны, кофе по утрам? Ты ждёшь, что я скажу «спасибо»? Или что? Хёнджин поднял взгляд от тарелки. В тёмных глазах не было обиды. Только спокойное, чуть удивлённое внимание. — Я не жду ничего, — сказал он просто. — Я хочу проводить с тобой время. Это достаточно веская причина? Феликс не нашёлся, что ответить. И с тех пор перестал задавать вопросы. Но мысли не отступали. Они жужжали где-то на задворках сознания, как назойливые мухи, отравляя каждую минуту, проведённую рядом с Хёнджином. Каждый раз, когда альфа заезжал за ним на своём джипе — без водителя, без брони, без показной роскоши, — Феликс думал: «Сегодня он скажет. Сегодня закончится этот фарс». Каждый раз, когда они сидели в очередном кафе, ресторане, кинотеатре, и Хёнджин касался его руки, его плеча, его спины, — Феликс ждал подвоха. Ждал, что бархатный голос станет холодным, а тёплый взгляд — ледяным. Что альфа наклонится к его уху и скажет что-то вроде: «Ну что, наигрался, Ёнбок?» Но Хёнджин молчал. Просто возил его на свидания через день, как по расписанию. И в перерывах между этими свиданиями Феликс сидел дома, смотрел сериалы, ел чипсы и сходил с ума. Потому что он не понимал. Не понимал, зачем альфе, у которого было всё — власть, деньги, связи, — возиться с ним. С омегой, который пытался его обмануть. С омегой, который живёт в облезлой квартире и ест лапшу быстрого приготовления. С омегой, который даже не умеет быть самим собой, потому что слишком долго играл чужие роли. — Он ждёт, когда я облажаюсь, — бормотал Феликс в пустоту, переключая очередную серию. — Когда покажу, что поверил. И тогда... Что будет тогда, он не додумывал. Потому что боялся. На десятый день Феликс не выдержал. Он сидел на диване, перед ним стояла наполовину опустошённая пачка чипсов, на экране ноутбука замерла очередная серия, которую он даже не включил. В голове крутилась одна и та же мысль, заезженная до дыр, как старая пластинка. Он схватил телефон. Набрал сообщение. Стер. Набрал снова. Стер. В конце концов, он написал коротко и зло: «Зачем ты это делаешь?» Ответ пришёл через минуту. Феликс смотрел на экран, чувствуя, как внутри всё замирает.

«Потому что хочу быть рядом с тобой. Я уже говорил. Этого недостаточно?»

Феликс выключил телефон и уставился в потолок. Чипсы остались недоеденными, сериал — непросмотренным, а мысли продолжали жужжать, назойливые, липкие, не давая покоя. Он ждал подвоха. Он ждал, что маска спадёт. Он ждал, что Хёнджин устанет, наиграется, бросит. Но проходил день за днём, и альфа всё так же заезжал за ним через день, вёз куда-то, смотрел своими тёмными глазами, касался его руки, и ничего не требовал взамен. Ничего, кроме... кроме того, чтобы Феликс был рядом. Настоящий. Без масок. Без «масиков» и дурацких ролей. И это отсутствие требований было страшнее любого контракта. Любого пистолета у виска. Любой угрозы. Потому что Феликс не знал, что делать, когда от него ничего не ждут. Он умел быть тем, кого нужно видеть. Умел продавать информацию, играть роли, соблазнять, врать, выживать. Но он не умел быть просто собой. Не умел быть Ёнбоком — бедным, злым, уставшим — и ждать, что его за это не накажут. На двенадцатый день, когда Хёнджин снова заехал за ним и спросил, куда они поедут, Феликс вдруг сказал: — Давай не поедем. Хёнджин замер с ключами в руке. — Никуда? — переспросил он. Феликс пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. Получилось плохо. — Я устал. И... — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — И ты всё равно через день меня куда-то таскаешь. Может, просто... посидим? Он не смотрел на Хёнджина. Смотрел в пол, на свои старые тапки, на потёртый линолеум, на что угодно, только не в эти тёмные глаза. Альфа молчал долго. Так долго, что Феликс уже пожалел о сказанном, уже приготовил ядовитую отговорку, уже открыл рот... — Хорошо, — сказал Хёнджин. Феликс поднял голову. Альфа стоял у порога, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с выражением, которое Феликс не умел читать. — Посидим. Он снял куртку, прошёл на кухню, открыл шкафчик, где стояли кружки, и налил себе воды из-под крана, потому что минеральной в этой квартире не водилось. Выпил. Поставил кружку на стол. И сел рядом с Феликсом на диван. Феликс сидел, не двигаясь, чувствуя тепло чужого тела через тонкую ткань футболки, и ждал. Ждал, что сейчас Хёнджин спросит, почему они не поехали в ресторан, почему они сидят в этой убогой квартире, почему Феликс всё ещё не сказал «спасибо» или не попросил что-то взамен. Но Хёнджин не спросил. Он просто взял пульт от телевизора, включил какой-то старый фильм, который крутили по кабельному, и откинулся на спинку дивана. — Что смотришь? — спросил он, кивая на ноутбук. Феликс моргнул. — Детектив, — сказал он. — Но я уже три серии подряд не могу врубиться, что там происходит. Хёнджин хмыкнул. — Переключай. Феликс посмотрел на него. На этого альфу, который сидел на его дешёвом диване, в его убогой квартире, в футболке и джинсах, без привычного пиджака и идеальной укладки, и предлагал посмотреть детектив, в котором он, очевидно, разбирался не больше самого Феликса. — Знаешь, — сказал Феликс, неожиданно для себя самого, — Ты странный. — Почему? — Хёнджин повернул голову. — Потому что... — Феликс замолчал, подбирая слова. — Потому что ты мог бы быть где угодно. С кем угодно. А ты сидишь здесь, на этом... — он кивнул на диван, — И смотришь какой-то дурацкий фильм, который тебе даже не нравится. Хёнджин помолчал. — Откуда ты знаешь, что он мне не нравится? — спросил он. Феликс фыркнул. — Потому что ты смотришь на экран, но думаешь о чём-то другом. Я это вижу. — А о чем я думаю? — спросил Хёнджин, и Феликс поймал себя на том, что попал в ловушку. — Не знаю, — ответил он честно. — Может, о своих контрактах. Может, о новых сделках. Может... не знаю. Хёнджин повернулся к нему. В тёмных глазах не было привычной холодной непроницаемости. Было что-то другое. Что-то, от чего у Феликса перехватывало дыхание. — Я смотрю на тебя, — сказал альфа тихо. — И думаю о том, как долго ты ещё будешь ждать, что я тебя брошу. И что мне сделать, чтобы ты перестал ждать. Феликс замер. Слова ударили в самое больное место, сорвали ту самую защитную плёнку, под которой он прятался все эти дни. — Я не жду, — выдохнул он, но голос предательски дрогнул. — Врёшь, — Хёнджин коснулся его руки, лежащей на колене. Просто положил свою ладонь сверху, тёплую, сухую и тяжёлую. — Ты ждёшь этого с первой минуты, как течка закончилась. Я вижу. Феликс дёрнулся, хотел выдернуть руку, но Хёнджин не отпустил. — Я не знаю, что с этим делать, — вырвалось у Феликса и голос сорвался на хрип. — Я не умею... не умею просто сидеть и ждать, когда меня не бросят. Потому что меня всегда бросали. Или я уходил сам, чтобы не бросили первым. Он замолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Хёнджин молчал рядом. Не говорил ничего утешительного, не обещал, что всё будет хорошо. Просто держал его за руку и молчал. — Я не умею быть просто... собой, — продолжил Феликс, и слова лились теперь сами, без контроля, без фильтров. — Я столько лет был кем-то другим, что забыл, какой я на самом деле. Ты хочешь быть со мной? Но ты даже не знаешь, с кем. Потому что я сам не знаю. Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слёзы? Он не плакал с детства. Не умел. Забыл, как это. Хёнджин отпустил его руку. На секунду Феликсу показалось, что сейчас он встанет, наденет куртку, уйдёт. И это будет правильно. Это будет тем самым финалом, которого он ждал все эти дни. Но Хёнджин не ушёл. Он просто обнял его. Просто притянул к себе, прижал к груди, обхватив за плечи, и сказал тихо, прямо в макушку: — Тогда давай узнавать вместе. Медленно. Без спешки. Ты мне не должен ничего. Ни благодарности, ни секса, ни той дурацкой роли, которую ты играл. Просто... будь рядом. Когда можешь. Когда хочешь. И мы посмотрим, что из этого выйдет. Феликс сидел в кольце этих рук и чувствовал, как по щеке течёт что-то мокрое. Слёзы. Настоящие. Глупые. Которых он не ждал и не хотел. — Я не умею быть рядом, — выдохнул он в чужую футболку. — Научимся, — сказал Хёнджин. И в его голосе не было ни капли сомнения. Фильм на экране давно закончился. На кухне остывала турка с недопитым кофе. А Феликс сидел, прижавшись к чужому плечу, и впервые за много лет не думал о том, что будет завтра. Не ждал удара в спину. Не просчитывал варианты. Он просто сидел. И учился быть. Впервые в жизни.

***

Феликс честно старался. Это было, наверное, самое сложное из всего, что он делал в жизни. Сложнее, чем воровать кошельки в пятнадцать лет, когда руки тряслись от страха, а сердце колотилось где-то в горле. Сложнее, чем играть роль пустоголового омеги перед людьми, которые могли раскусить его в любую секунду. Сложнее, чем торговаться с пистолетом у виска в ту самую ночь, когда его мир перевернулся окончательно и бесповоротно. Потому что тогда он знал правила. Знал, что нужно делать, чтобы выжить, чтобы получить своё, чтобы не сломаться. А сейчас правил не было. Сейчас был Хёнджин, который смотрел на него своими тёмными глазами и не требовал ничего. Ни ролей, ни масок, ни благодарности. Просто был рядом. И Феликс не знал, что с этим делать. Привыкший всю жизнь выживать, а не жить, омега пытался. Правда, пытался. Каждое утро, просыпаясь в своей убогой квартире, он напоминал себе: сегодня я буду нормальным. Сегодня я не буду ждать подвоха. Сегодня я просто... буду. Это никогда не длилось дольше часа. Потому что в нём жила другая привычка — старая, въевшаяся в кровь, вросшая в кости. Та, что научила его проверять замок три раза перед сном. Та, что заставляла анализировать каждое слово, каждый взгляд, каждое движение в поисках скрытой угрозы. Та, что шептала на ухо: «Никому нельзя верить. Никто не даёт просто так. Рано или поздно за всё придётся платить». И когда Хёнджин в очередной раз заезжал за ним — без опозданий, без отмен, без «извини, солнышко, я занят», — Феликс ловил себя на том, что сканирует его лицо в поисках признаков усталости, раздражения, скуки. Искал тот самый момент, когда маска спадёт, когда альфа скажет: «Знаешь, Ёнбок, я подумал...» — и договорит что-то такое, отчего внутри всё оборвётся. — Ты опять смотрел на меня, — сказал Хёнджин однажды, когда они сидели в маленьком кафе на окраине города. — Всю дорогу смотрел так, как будто ждал, что я исчезну. Феликс дёрнулся, отводя взгляд. Пальцы сжали кружку с остывшим кофе так, что побелели костяшки. — Не ждал, — ответил он слишком быстро. — Врёшь. В голосе альфы не было обиды, и от этого становилось только хуже. Феликс промолчал, уставившись в мутную коричневую жидкость на дне кружки. Он знал, что Хёнджин прав. Он всегда был прав в этих вещах — читал его, как раскрытую книгу, видел насквозь все трещины, все шрамы, все старые раны, которые никак не хотели затягиваться. — Я не умею по-другому, — выдохнул он наконец. Голос прозвучал глухо, с надрывом. — Я всю жизнь так. Смотрю. Жду. Когда меня кинут, обманут, предадут. Это единственное, что я умею хорошо. Он не ждал ответа. Не знал, что Хёнджин мог бы сказать на это. Что вообще можно сказать человеку, который признаётся, что его главный талант — ждать удара? Хёнджин молчал долго. Так долго, что Феликс уже начал закипать, готовить привычную ядовитую фразу, чтобы разрубить эту тягучую, неудобную тишину. — А теперь? — спросил альфа тихо. Феликс поднял голову. — Что? — Ты смотришь на меня, — Хёнджин говорил медленно, как будто сам подбирал слова. — Ждёшь, что я тебя кину, обману, предам. Что ты видишь сейчас? Когда смотришь? Феликс замер. Вопрос застал врасплох. Он смотрел на Хёнджина — на его спокойное лицо, на тёмные глаза без привычного холодного блеска, на расслабленные плечи, на руки, лежащие на столе, открытые, беззащитные. И не знал, что ответить. — Не знаю, — сказал он честно. Голос сорвался, и пришлось откашляться. — Не понимаю, что ты делаешь. Зачем ты здесь. Зачем тебе... это. — он обвёл рукой пространство между ними. — Всё это. Я не понимаю. — Я знаю, — Хёнджин кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на... понимание? — Ты не привык, чтобы что-то давали просто так. Феликс сжал челюсть. Слова попали в цель — слишком точно, слишком больно. — А что, если я скажу, — Хёнджин наклонился чуть ближе, голос стал тише, — Что мне ничего от тебя не нужно? Что я просто хочу быть рядом. Не потому, что ты мне что-то должен, а потому, что мне нравится, как ты огрызаешься, когда злишься. Как ты смотришь на город из окна машины, когда думаешь, что я не вижу. Как ты забываешь притворяться, когда устаёшь. Это достаточно веская причина? Феликс смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается и отпускает одновременно. Слова, которые он хотел сказать — ядовитые, острые, защитные — застряли где-то в горле, не желая превращаться в звуки. — Это нечестно, — выдохнул он наконец. — Что именно? — Ты... — Феликс провёл рукой по лицу, стирая напряжение. — Ты ведёшь себя так, будто... будто я нормальный. Будто я умею это. Отношения, доверие, всё это. А я не умею. Я даже не знаю, как это — быть с кем-то без игры. Без роли. Я столько лет был кем-то другим, что не помню, кто я на самом деле. И ты... ты просто берёшь и говоришь, что тебе нравится. Какой я есть. А я не знаю, какой я есть. Голос сорвался на последних словах, и Феликс замолчал, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее, почти болезненное. Хёнджин смотрел на него. В его тёмных глазах не было жалости — этого Феликс бы не вынес. Было что-то другое. Терпение. Спокойствие. И, кажется, что-то очень похожее на... нежность. — Я тоже не умею, — сказал он тихо. — Я, например, никогда не был в отношениях, где нужно просто... быть. Без контрактов, без обязательств, без выгоды. Так что мы оба учимся. Он протянул руку через стол. Не взял Феликса за руку — просто положил свою ладонь рядом, открытую, приглашающую. Дал выбор. — Я научу тебя не ждать удара, — сказал Хёнджин. — А ты научишь меня... не знаю. Смотреть дурацкие сериалы и есть чипсы. Идёт? Феликс смотрел на эту руку — сильную, уверенную, лежащую рядом на потёртой скатерти дешёвого кафе. И думал о том, как давно ему никто не предлагал просто... быть. Без условий. Без контрактов. Без ролей. Он протянул свою ладонь. Коснулся чужих пальцев. Чувствуя, как тепло разливается от этого прикосновения по всему телу, согревая что-то глубоко внутри, там, где много лет жила одна только холодная, выжидающая пустота. — Идёт, — сказал он тихо. Хёнджин сжал его пальцы. Не сильно, не собственнически — просто держал. И Феликс, впервые за долгое время, позволил себе просто чувствовать это тепло. Не анализировать. Не искать скрытый смысл. Не ждать, что в следующую секунду руку отдернут. Это было трудно. Так трудно, что пальцы дрожали. Что в горле стоял ком. Что хотелось выдернуть ладонь, спрятаться, сказать что-то ядовитое, вернуться в привычную, понятную реальность, где всё было просто: либо ты жрёшь, либо жрут тебя. Но Феликс не отдёрнул. Сидел, чувствуя чужое тепло, и учился не ждать удара. Это было только начало. Феликс знал, что завтра снова будет смотреть на Хёнджина, выискивая признаки усталости, раздражения, скуки. Снова будет ждать, что маска спадёт, что альфа скажет: «Знаешь, Ёнбок, я подумал...». Снова будет готовить защитные фразы, ядовитые уколы, холодные взгляды. Но сейчас — сейчас он держал чужую руку и учился верить. Понемногу. По чуть-чуть. С каждым днём. И это было самое сложное. И самое важное.

***

Первая настоящая ссора случилась через три недели. До этого были только мелкие стычки — Феликс огрызался, Хёнджин молчал или отвечал спокойно, и буря утихала, так и не начавшись. Феликс привык к этому. Привык, что Хёнджин не поддаётся на провокации, не лезет в ответ, не пытается подавить своим авторитетом. Привык настолько, что перестал замечать, как его собственные шипы становятся короче, а слова — мягче. Но в этот раз всё пошло не так. Они сидели в машине — Хёнджин за рулём, Феликс на пассажирском. Они только что поужинали в ресторане, где Хёнджин снова заплатил, не дав Феликсу даже пикнуть, и это задело что-то глубоко внутри. Не потому, что Феликс хотел платить — он вообще не любил тратить деньги на то, что можно получить бесплатно, старая привычка из трущоб. А потому, что это напомнило: они не равны. Хёнджин — альфа с империей, а он — бывший шпион, который живёт в облезлой квартире и ест лапшу быстрого приготовления. — Ты чего молчишь? — спросил Хёнджин, когда они выехали на набережную. Фонари за окном плыли жёлтыми пятнами, размытыми, красивыми. — Ничего, — ответил Феликс, глядя в окно. — Врёшь. Эти слова, такие привычные уже, в этот раз прозвучали иначе. Не мягко, а скорее... устало. Или Феликсу показалось? — А что ты хочешь услышать? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает что-то острое, колючее. — Что я устал от твоей благотворительности? Что мне надоело чувствовать себя дорогой игрушкой, которую водят по ресторанам и кормят с ложечки? Хёнджин повернул голову. В глазах мелькнуло что-то, чего Феликс не успел прочитать. — Благотворительности? — переспросил он тихо. — А как это назвать? — Феликс чувствовал, как слова вырываются сами, помимо воли. Старая, знакомая волна защиты поднималась изнутри, заставляя шипы встать дыбом. — Ты платишь везде, ты решаешь, куда мы поедем, ты... ты ведёшь себя так, будто я твоя собственность, как тогда, в самом начале. Только теперь это называется по-другому. Он выплюнул эти слова и тут же пожалел. Потому что Хёнджин замолчал. Так надолго, что тишина в салоне стала тяжёлой, почти осязаемой. — Ты правда так думаешь? — спросил он наконец. Голос был ровным, но в этой ровности чувствовалось что-то, от чего у Феликса похолодело внутри. — А ты докажи, что я не прав, — огрызнулся он, понимая, что уже не может остановиться. — Объясни мне, глупому омеге, чем это отличается от того, что было раньше? Ты всё так же решаешь всё за меня. Ты всё так же держишь всё под контролем, только теперь ты ещё и добрый. И я должен быть благодарен, да? Хёнджин резко свернул на обочину. Джип замер у тёмной набережной, где не было ни души. Только вода внизу глухо билась о камни, и ветер гулял между редкими фонарями. — Выйди, — сказал Хёнджин. Феликс замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. — Что? — Выйди из машины, Ёнбок, — голос альфы был тихим, но в нём звенела сталь. — Если я для тебя такой же, как в начале, если я — тюремщик, а ты — игрушка, тогда тебе нечего делать в этой машине. Выйди. Дойдёшь до дома сам. Ты же сильный, независимый омега. Сам справишься. Феликс смотрел на него, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он хотел сказать что-то ядовитое, хлопнуть дверью, уйти, не оборачиваясь. Показать, что ему плевать. Что он и сам справится, без этого альфы, без его ресторанов, без его заботы. Он же всегда был один. И ничего, выжил. Но пальцы не слушались, не открывали дверь, и не хватались за ручку. — Выходи, — повторил Хёнджин, и в его голосе, кажется, что-то дрогнуло. — Если я для тебя чужой. Если ты мне не веришь. Если всё, что было, — просто игра. Выходи. И не возвращайся. Феликс сидел, вцепившись в подлокотник, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он знал, что нужно сделать. Знать-то знал. Но не мог. Просто не мог заставить себя открыть дверь и выйти в эту холодную, пустую темноту. — Я не могу, — вырвалось у него. Голос сорвался на хрип. — Я не... блядь, Хёнджин, я не могу. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как слёзы — снова эти дурацкие слёзы — жгут глаза. Ненавидел себя за это. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что не может просто уйти, как уходил всегда, без сожалений, без оглядки. Тишина в салоне длилась вечность. А потом Феликс почувствовал чужую руку на своих волосах — осторожную, почти невесомую. Хёнджин погладил его по голове, и это прикосновение было таким неожиданным, таким тёплым, что слёзы полились сильнее. — Дурак, — сказал Хёнджин тихо. — Ты даже не представляешь, какой ты дурак. Феликс хотел огрызнуться, сказать что-то в ответ, но вместо этого выдохнул: — Я не хотел... я не это имел в виду. Просто... я не умею по-другому. Когда кто-то заботится, я думаю, что меня покупают. Что это сделка. Что я должен потом что-то отдать. И я... я не знаю, как это — просто принять. Не чувствуя себя должником. — А ты попробуй, — Хёнджин продолжал гладить его по волосам, не останавливаясь. — Просто попробуй принять. Без расчёта. Без мыслей о том, сколько это стоит и чем ты должен отплатить. Прими, потому что я хочу это дать. Не потому, что ты чего-то стоишь. А потому, что я хочу. Феликс поднял голову. Посмотрел на Хёнджина — на его спокойное лицо, на тёмные глаза, в которых не было ни злости, ни раздражения. Только терпение. Бесконечное, нечеловеческое терпение. — А если я не умею? — спросил он. Голос был тихим, почти детским. — Научишься, — сказал Хёнджин. — Я подожду. Он убрал руку. Завёл двигатель. И они поехали домой — к Феликсу, в его убогую квартиру, где Хёнджин снова заварит кофе в дешёвой турке и сядет на потёртый диван смотреть дурацкий сериал, в котором не разбирается. Всю дорогу Феликс молчал. Смотрел на огни за окном, на отражение Хёнджина в стекле, на его профиль — спокойный, сосредоточенный, как будто ничего не случилось. И думал о том, как ему повезло. Что самым терпеливым альфой в мире оказался именно тот, кто приставил пистолет к его виску. Что тот, кто мог убить, предпочёл ждать. Ждать, пока Феликс научится не ждать удара. Ждать, пока он поверит. Ждать, пока он перестанет быть тем, кем был всю жизнь. — Хёнджин, — сказал он, когда они остановились у его подъезда. — М-м? — Ты правда самый терпеливый альфа на свете, — сказал Феликс, глядя прямо перед собой. — И это бесит. Хёнджин усмехнулся. Коротко, хрипло. — Я знаю, — ответил он. — Иди, Ёнбок. Завтра я заеду в семь. Феликс вышел из машины. Пошёл к подъезду, чувствуя спиной знакомый взгляд. У двери обернулся. Хёнджин смотрел на него из салона. Тёмные глаза горели в полумраке. И в них не было ни холода, ни расчёта, ни ожидания благодарности. Было только терпение. И что-то ещё. То самое, чему Феликс пока боялся дать название. — Завтра я сам заплачу, — сказал он. — В кафе. Или... куда мы поедем. Хёнджин помолчал секунду. — Хорошо, — сказал он. — Завтра ты платишь. Феликс кивнул. Открыл дверь. И, уже переступая порог, услышал за спиной: — Ёнбок. Он обернулся. — Ты справишься, — сказал Хёнджин. — Я знаю. Дверь закрылась. Феликс прислонился спиной к холодной стене подъезда, чувствуя, как глупая, нелепая улыбка расползается по лицу. Самый терпеливый альфа в мире. И самый невыносимый. Который, кажется, собирался ждать его столько, сколько потребуется. И это, чёрт возьми, пугало больше, чем любой пистолет.

***

Хёнджин смотрел на Феликса, и впервые за долгое время ему было просто... хорошо. Омега сидел напротив, склонившись над глубокой пиалой с рамёном, и с таким сосредоточенным выражением на лице вылавливал палочками лапшу, будто это было самое важное дело в его жизни. Горячий пар поднимался над тарелкой, оседал на ресницах мелкими каплями, и Феликс то и дело морщился, когда очередная порция оказывалась слишком горячей, но не останавливался. Не мог остановиться. Или не хотел. Хёнджин не знал, что именно завораживало его больше — сам процесс или то, как сильно эта картина отличалась от всего, что он видел раньше. Три недели он водил Феликса по ресторанам. Дорогим, модным, тем, где подавали еду, похожую на произведения искусства, где официанты говорили шёпотом, а счёт за ужин мог потянуть на аренду небольшой квартиры в центре. Он думал, что так нужно. Что так правильно. Что омега, привыкший к дорогим вещам, к роскоши, к вниманию, оценит именно это — изысканные интерьеры, безупречную сервировку, вина из личных коллекций. Хёнджин не был силён в ухаживаниях — вся его жизнь была выстроена вокруг контрактов, цифр, сделок, и он привык, что если нужно что-то получить, ты предлагаешь лучшее из того, что у тебя есть. Самые выгодные условия. Самые дорогие подарки. Самые статусные места. Омеги его круга, те, с кем он иногда появлялся на светских мероприятиях, всегда ценили именно это. Для них ресторан был не просто местом, где едят. Это была сцена, на которой они демонстрировали свою ценность. И Хёнджин привык играть по этим правилам. Но Феликс... Феликс был другим. Он не блистал в этих ресторанах. Он скучал. Хёнджин видел это — видел, как омега то и дело поглядывает на часы, как крутит в пальцах бокал с вином, не делая и глотка, как его идеальная, отточенная годами маска даёт едва заметные трещины. Феликс играл свою роль — благодарного, восхищённого, слегка капризного спутника, но Хёнджин уже научился видеть сквозь неё. И то, что он видел, ему не нравилось. Феликсу было некомфортно. Не потому, что он не привык к роскоши — он привык, он умел в ней существовать, он мог бы провести в этом мире хоть всю жизнь, играя чужую роль. А потому, что он не мог быть собой в месте, где всё кричало о дороговизне. Где каждый предмет интерьера напоминал, сколько он стоит. Где официанты смотрели на него, оценивая, насколько он вписывается. Где нужно было держать спину прямо, следить за манерами, помнить, какую вилку взять для рыбы, а какую — для мяса. Это была сцена. И Феликс устал от сцен. Хёнджин понял это только после их ссоры. После того, как Феликс выкрикнул ему в лицо слова, которые, наверное, копил все эти недели. После того, как сам чуть не выставил его из машины, а потом не удержал, не смог отпустить, потому что понял: если Феликс уйдёт сейчас, он не вернётся. Не потому, что не захочет. А потому, что не сможет поверить, что его готовы ждать. В ту ночь Хёнджин долго не спал. Сидел в своей огромной, пустой квартире, смотрел на ночной город и думал. О том, что он делал не так. О том, почему Феликс, который так хотел тепла, не мог его принять. О том, как быть с человеком, который всю жизнь ждал удара и разучился верить в простые вещи. А потом его осенило. Просто и очевидно, как всё гениальное. Он водил Феликса туда, где сам чувствовал себя комфортно. Где всё было под контролем, предсказуемо, понятно. Где он знал правила и умел в них играть. Но Феликс — не он. Феликсу не нужна была эта сцена. Ему нужно было место, где можно сбросить маску. Где можно быть собой — злым, усталым, неидеальным. Где можно не думать о том, сколько стоит скатерть на столе и правильно ли ты держишь нож. Ему нужен был его мир. Тот, где он чувствовал себя главным. Где он мог выбирать, решать, быть хозяином положения. Где он не был дорогой игрушкой, которую водят по ресторанам, а был... просто Феликсом. Ёнбоком. Тем самым мальчишкой из трущоб, который выжил, который научился быть кем угодно, но так и не научился быть самим собой в чужом мире. На следующий день Хёнджин сказал: — Я хочу познакомиться с твоей рутиной ближе. Феликс замер с кружкой кофе в руке. Посмотрел на него с подозрением, как всегда, когда не понимал, чего от него хотят. — С какой рутиной? — переспросил он осторожно. — С твоей. С тем, что ты делаешь, когда меня нет рядом. Куда ходишь, что ешь, как живёшь. — Хёнджин говорил спокойно, без напора. — Мне неважно, пойдём мы куда-то или нет. Рестораны, кафе — не принципиально. Я просто хочу быть там, где тебе хорошо. Где ты чувствуешь себя... в своей тарелке. Феликс долго молчал. Смотрел на него, щурился, явно искал подвох. Хёнджин терпеливо ждал, чувствуя, как внутри шевелится что-то тёплое, почти нежное. Он привык, что Феликс так делает — сначала не верит, потом сомневается, потом медленно, очень медленно, начинает доверять. С каждым разом всё быстрее, но всё ещё осторожно. — Ты серьёзно? — спросил омега наконец. — Абсолютно. — Даже если я скажу, что хочу в забегаловку около дома, где подают рамён за тысячу вон? — Даже тогда. Феликс хмыкнул, отставил кружку, и посмотрел в окно, на серое утро, на редких прохожих, спешащих по своим делам. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Но потом не ной, что там грязно и шумно. Хёнджин не стал говорить, что за свою жизнь видел места и похуже. Что в бизнесе иногда приходится бывать в таких дырах, где и рамёна не найти. Просто кивнул и пошёл за ним. Забегаловка оказалась маленькой, тесной, с облупившейся краской на стенах и пластиковыми столами, на которых кто-то когда-то нацарапал ручкой неприличные слова. Здесь пахло дешёвым бульоном, жареным луком и ещё чем-то неуловимо знакомым — запахом жизни, который не встретишь в дорогих ресторанах. Феликс вёл себя здесь иначе. Хёнджин заметил это сразу, как только они переступили порог. Омега распрямил плечи, но не так, как на людях — не для того, чтобы казаться выше, значимее. А как-то по-другому. Свободно. Как будто сбросил невидимый груз, который тащил на себе весь последний месяц. — Садись, — кивнул Феликс на пластиковый стул, сам опускаясь напротив. — Я обычно беру острый, с яйцом и зелёным луком. Тебе какой? — Такой же, — ответил Хёнджин. Феликс посмотрел на него с лёгким удивлением. — Ты острый любишь? — Не знаю, — честно сказал Хёнджин. — Но если ты любишь, значит, стоит попробовать. Омега фыркнул, но в этом фырканье не было привычной ядовитости. — Смотри, не обожгись, — бросил он и крикнул в сторону кухни: — Два острых рамёна, оба с яйцом! Хозяин кивнул из-за стойки, даже не улыбнувшись. Но Хёнджин заметил, как он смотрит на Феликса: без тени того оценивающего интереса, которым встречали омегу в дорогих ресторанах. Смотрел привычно, будто видел его здесь каждый день. Что, наверное, так и было. — Ты часто сюда ходишь? — спросил Хёнджин, оглядываясь. — Когда есть настроение, — Феликс пожал плечами. — Или когда лень готовить. Или когда... — он запнулся, — ну, в общем, часто. Он не договорил, но Хёнджин понял. Или когда плохо. Или когда одиноко. Или когда нужно почувствовать, что есть что-то, что не меняется, что всегда будет здесь, с этим вкусом, с этим запахом, с этой грубой, но честной заботой в виде тарелки горячего супа. Рамён принесли быстро. Две огромные пиалы, пар клубится над ними, запах острого бульона щиплет ноздри. Феликс тут же схватил палочки и приступил к еде с таким энтузиазмом, будто не ел несколько дней. Хёнджин смотрел на это и не мог отвести взгляда. Омега не следил за манерами. Не промокал губы салфеткой после каждого глотка. Не делал паузы, чтобы сказать что-то светское, поддерживать беседу. Он просто ел. С удовольствием. С наслаждением. Так, как едят, когда по-настоящему голоден. Когда еда — это не часть имиджа, а то, что нужно здесь и сейчас, чтобы наполниться теплом и силой. Лапша хлюпала, бульон капал на подбородок, глаза то и дело щурились от остроты, но Феликс не останавливался. Он выловил яйцо, разломил его палочками, давая желтку растечься в бульоне, и снова принялся за лапшу. И в этом не было ни капли той томной, наигранной манерности, которую Хёнджин видел в ресторанах. Было что-то настоящее, живое, почти детское в этой беззащитной жадности. Хёнджин смотрел и понимал: вот оно. То, что он искал. Не идеальная картинка, не отточенная годами роль. А этот — с каплей бульона на губе, с растрёпанными волосами и горящими глазами — Феликс. Настоящий. Тот, ради которого стоило ждать. Тот, ради которого стоило менять привычки. Тот, ради которого он готов был сидеть в этой дыре, есть острый рамён, от которого потом будет жечь пищевод всю ночь, и чувствовать себя... счастливым. — Ты чего не ешь? — Феликс поднял голову, заметив, что Хёнджин так и не притронулся к своей пиале. — Остынет же. — Смотрю, — ответил Хёнджин. Феликс нахмурился, не понимая. — На что? — На тебя. Омега замер. В его глазах мелькнуло что-то — смущение? растерянность? — и тут же исчезло, спрятанное за привычной маской. — Дурак, — буркнул он и снова уткнулся в тарелку. Но Хёнджин заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие палочки. Как чуть порозовели скулы. Как старательно Феликс делал вид, что ничего не случилось. Хёнджин улыбнулся, взял свои палочки, и зачерпнул лапшу, чувствуя, как острый, обжигающий бульон заполняет рот. Было и правда остро. Острее, чем он ожидал. Но почему-то это было... правильно. Правильнее, чем любой изысканный ужин в любом дорогом ресторане. — Вкусно, — сказал он. Феликс поднял голову. Посмотрел на него с подозрением, но в глазах уже не было той колючей настороженности, которая появлялась каждый раз, когда Хёнджин делал что-то, выходящее за рамки его ожиданий. — Правда? — спросил он. — Правда. Феликс хмыкнул. Снова уткнулся в тарелку, но Хёнджин видел, как уголки его губ подрагивают в сдерживаемой улыбке. — Может, в следующий раз закажем с кимчи, — сказал омега небрежно, будто между прочим. — Острее. Но вкуснее. «В следующий раз». Хёнджин поймал эти слова, как что-то очень важное, почти драгоценное. Феликс не просто позволил ему быть здесь. Он уже строил планы. Думал о том, что будет завтра, послезавтра, через неделю. С ним. С ними. — Давай, — сказал Хёнджин. — В следующий раз возьмём с кимчи. Феликс кивнул. Не поднимая головы, продолжая есть, но Хёнджин чувствовал: что-то изменилось. Та стена, которую омега строил все эти недели — из колкостей, из недоверия, из привычки ждать удара, — дала ещё одну трещину. Небольшую, едва заметную, но дала. Они ели в тишине. Не в той напряжённой, когда каждый ждёт, что другой скажет что-то не то. А в той, спокойной, когда слова не нужны. Когда можно просто быть рядом, есть горячий суп, слушать шум улицы за тонкой стеной и чувствовать, как внутри разливается что-то тёплое, не имеющее ничего общего с остротой бульона. Когда тарелки опустели, Феликс откинулся на спинку стула, вытирая губы тыльной стороной ладони — жест, от которого у любого ресторанного критика случился бы сердечный приступ. Посмотрел на Хёнджина, на его почти нетронутую тарелку. — Ты мало съел, — заметил он. — Мне хватило, — ответил Хёнджин. Это была не совсем правда — он съел едва половину, потому что слишком много смотрел, слишком много думал, слишком много чувствовал. Но Феликсу не обязательно это знать. — Слабак, — фыркнул омега. — Не можешь есть острое. — Могу, — спокойно возразил Хёнджин. — Просто не хочу есть быстро. Я люблю растягивать удовольствие. Феликс посмотрел на него. В тёмных глазах мелькнуло что-то, чему Хёнджин не сразу нашёл название. А потом понял: это была надежда. Та самая, которую Феликс так старательно душил в себе все эти недели. Надежда на то, что это не закончится. Что завтра будет так же. Что Хёнджин не исчезнет, как исчезали все, кого Феликс когда-то подпускал слишком близко. — Ну, — сказал омега, пряча взгляд, — Смотри не лопни от удовольствия. — Постараюсь, — ответил Хёнджин. Они сидели в этой тесной, пропахшей бульоном забегаловке, и вокруг них текла обычная жизнь — кто-то заказывал еду, кто-то спорил о политике, кто-то ругался по телефону. И в этой обычности, в этой простоте было что-то такое, чего Хёнджин не находил в своих идеальных, стерильных ресторанах. Что-то настоящее. Он смотрел на Феликса — расслабленного, почти счастливого, с каплей бульона на подбородке, которую он так и не вытер, и думал о том, что готов сидеть в таких забегаловках каждый день. Готов есть острый рамён, от которого потом будет жечь всю ночь. Готов слушать, как хозяин ругается на кухне, а соседний столик обсуждает, кто кого вчера обманул в карты. Готов на всё, только чтобы видеть его таким. Настоящим. Свободным. Счастливым. — Ёнбок, — позвал он. Феликс поднял голову и вопросительно дёрнул бровь. — Спасибо, — сказал Хёнджин. — Что показал мне это место. Омега моргнул, отвёл взгляд, и пожал плечами, делая вид, что ему всё равно. — Ерунда, — буркнул он. — Это же просто забегаловка. — Не просто, — Хёнджин покачал головой. — Это твоё место. Ты здесь настоящий. Спасибо, что поделился. Феликс замолчал. Долго смотрел куда-то в сторону, на облупившуюся стену, на пластиковую скатерть, на чью-то надпись «Чан+Минхо=навек», выцарапанную шариковой ручкой. А потом, не глядя на Хёнджина, сказал тихо: — Это место... оно всегда было здесь. Сколько себя помню. Даже когда совсем плохо было. Когда денег не было даже на это я всё равно приходил. Смотрел. Нюхал. Думал: вот прорвусь, и тогда... тогда куплю самый дорогой рамён с двойной порцией мяса. И буду есть и плакать от счастья. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной горечи. — Когда прорвался, я пришёл. Купил тот самый рамён. С двойной порцией мяса. И не заплакал. Просто... наелся. И понял, что это — моё. Моё место. Моя победа. Моя жизнь. Не та, что я показываю людям. А та, что внутри. Он замолчал. Хёнджин молчал тоже. Потому что не было слов, которые могли бы описать то, что он чувствовал в этот момент. Только тишина, и понимание, что его допустили туда, куда не пускали никого. В самую глубину. В самое настоящее. — Спасибо, — сказал он снова. Тише, чем в первый раз. Искреннее. Феликс посмотрел на него. Долго. Внимательно. И в его глазах не было защиты. — Ладно, — сказал он наконец. — Пойдём. Ещё закажем кофе. Здесь он ужасный, но... это тоже часть. — Пойдём, — согласился Хёнджин. Они заказали кофе. Ужасный, растворимый, с каким-то странным привкусом, который Хёнджин не мог определить. Но он пил его маленькими глотками, сидя напротив Феликса, и чувствовал, как где-то глубоко внутри пускает корни что-то новое. Что-то, что не имело ничего общего с контрактами, сделками, империями. Что-то настоящее. Феликс смотрел на него поверх чашки. В его глазах не было недоверия, не было привычной готовности к удару. Было только удивление. Тихая, осторожная радость человека, который вдруг понял, что его поняли. Приняли. Не за маску, не за роль, не за то, кем он может быть. А за то, какой он есть. Настоящий. — Хёнджин, — сказал он. — М-м? — Ты правда самый странный альфа, которого я встречал. — Это плохо? Феликс покачал головой, поставил чашку на стол, и, глядя прямо в глаза Хёнджину, сказал: — Нет. Это... хорошо. Очень хорошо. Хёнджин не стал ничего говорить. Просто сидел, пил ужасный кофе и смотрел на Феликса. И чувствовал, как внутри разливается тепло, которое не могло сравниться ни с одним изысканным ужином, ни с одним дорогим вином, ни с одним идеальным вечером в идеальном ресторане. Потому что это было настоящее. И это стоило всего.

***

Феликс смотрел на Хёнджина и думал о том, что, чёрт возьми, он влюбился. Это осознание пришло не в какой-то особенный момент. Не во время страстного поцелуя, не после особенно удачного свидания, не в тот миг, когда Хёнджин сказал что-то невероятно романтичное. Оно пришло сейчас, в самый обычный, ничем не примечательный вечер, когда альфа развалился на его дешёвом диване в растянутой футболке и домашних штанах, которые Феликс купил ему в круглосуточном магазине за пятнадцать тысяч вон, потому что свои дорогие вещи Хёнджин отказывался надевать «для чипсов и дурацких фильмов». На коленях у альфы лежала пачка чипсов с беконом, которые Феликс обожал и которые Хёнджин сначала называл «химической бомбой», а потом незаметно подсел так, что сам иногда забегал в магазин за добавкой. На экране ноутбука, пристроенного на журнальном столике, шёл очередной детектив — глупый, полный штампов, с предсказуемым финалом, но Хёнджин смотрел его с таким видом, будто это был самый захватывающий триллер года. Или, по крайней мере, делал вид. Феликс подозревал, что альфа уже давно не следит за сюжетом, но молчит, потому что знает: Феликсу нравится, когда они смотрят что-то вместе. Три месяца. Три месяца с того самого разговора в ванной, когда Хёнджин сказал: «Давай попробуем». Три месяца, в которые Феликс учился доверять, учился не ждать удара, учился быть собой. И, кажется, начинал получаться. Они нашли ритм. Тот самый, идеальный для них обоих компромисс, который выстраивался не сразу, через споры, недопонимания, мелкие ссоры, из которых Феликс неизменно выходил победителем, потому что Хёнджин... Хёнджин умел уступать. Не потому, что был слабым — Феликс знал, что этот человек может быть жёстче стали, если захочет. А потому, что понимал: Феликсу нужно чувствовать себя главным. Нужно знать, что его слышат, что его мнение имеет значение, что он не просто пассивный участник этих отношений. Так появилось правило: если в один из дней Хёнджин водил его в дорогой ресторан — с белыми скатертями, шёпотом официантов и вином, у которого цена вызывала у Феликса тихий внутренний шок, то в следующий раз за место отвечал он. И Хёнджин не спорил. Не предлагал «более интересные варианты». Не смотрел на дешёвые забегаловки с тем снисходительным превосходством, которое Феликс так ненавидел в богатых альфах. Он просто садился в машину, ехал туда, куда скажут, и покорно ел рамён, который обжигал горло, или жареные пирожки сомнительного происхождения, или ещё что-то, что Феликс выбирал по настроению. Иногда Феликс ловил себя на мысли, что ждёт этих вечеров больше, чем ресторанов. В дорогих местах он всё ещё чувствовал себя немного не в своей тарелке. Да, он умел там бывать, умел играть нужную роль, умел быть тем самым сияющим омегой, которым притворялся в самом начале. Но это была маска. Хорошо отрепетированная, но всё равно чужая. А в своих забегаловках — маленьких, тесных, пропахших дешёвым бульоном и жареным луком — он мог быть собой. Мог говорить громко, мог смеяться, не прикрывая рот салфеткой, мог есть руками, если хотелось, и не думать о том, как это выглядит со стороны. И Хёнджин смотрел на него в эти моменты так, что у Феликса внутри всё переворачивалось. Не с осуждением, не с брезгливостью, не с снисходительным «какой ты милый, когда дурачишься». Смотрел с чем-то тёплым, нежным, будто видел что-то очень важное, очень ценное, что другие не замечали. — Ты смотришь на меня, — заметил Хёнджин, не отрывая взгляда от экрана. Феликс моргнул, поймав себя на том, что уже несколько минут просто сидит и смотрит, как альфа жуёт чипсы. — Не на что больше смотреть, — буркнул он, отворачиваясь. — Врёшь. Это слово стало их мантрой. «Врёшь». Короткое, ёмкое, не требующее доказательств. Потому что они оба знали, когда правда, а когда нет. И в последнее время Феликс врал всё реже. Не потому, что разучился — это умение въелось в кровь намертво. А потому, что не хотел. Не видел смысла притворяться перед человеком, который видел его насквозь с самого первого дня. — Ладно, — сдался Феликс. — Смотрю. Ты похож на... на нормального человека. Когда в этом сидишь. Он кивнул на растянутую футболку и домашние штаны. Хёнджин опустил взгляд, оценивая свой наряд. — А обычно я на кого похож? — спросил он. — На робота, — не задумываясь, ответил Феликс. — В костюме и с этой твоей идеальной укладкой. Как будто из журнала вырезали. Хёнджин усмехнулся. Коротко, хрипло. — А сейчас? Феликс задумался. Посмотрел на его растрёпанные волосы, которые после трёх часов на диване превратились в мягкое, непослушное облако. На футболку, которую Феликс купил ему в круглосуточном магазине, когда Хёнджин отказался надевать свою дорогую рубашку «для отдыха». На штаны, которые немного пузырились на коленях, потому что Феликс ошибся с размером, а Хёнджин не захотел их менять, сказав: «Привыкну». — Сейчас ты похож на человека, — сказал Феликс тихо. — На моего человека. Слова вырвались сами, без контроля, без привычной защиты. Он почувствовал, как к щекам приливает жар, и тут же пожалел, что сказал это. Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Слишком... Хёнджин повернул голову, посмотрел на него долгим, тёплым взглядом, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только когда они были вдвоём и которая делала его похожим не на холодного бизнесмена, а на обычного человека. На того, кто просто рад быть рядом. — Я твой человек? — переспросил он, и в голосе зазвучало что-то очень мягкое, почти невесомое. Феликс отвернулся, чувствуя, что краснеет ещё сильнее. — Заткнись, — буркнул он. — Не выёбывайся. Хёнджин не заткнулся. Он отложил чипсы, пересел ближе, обнял Феликса за плечи и притянул к себе. Феликс упирался для вида — ровно три секунды, а потом сдался, уткнувшись носом в чужое плечо, пахнущее дешёвым порошком и чипсами с беконом. — И давно? — спросил Хёнджин. — Что? — Я твой человек. Давно? Феликс помолчал. Пальцы сами собой теребили край чужой футболки. — Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, с того самого момента, как ты приехал ко мне в течку. Или когда мы в первый раз пошли в мою забегаловку. Или... не знаю. Я не умею определять такие вещи. — А если попробовать? Феликс поднял голову. Посмотрел в эти тёмные глаза, в которых не было ни капли насмешки. Только ожидание. Только терпение. Только то самое, чему он боялся дать название все эти месяцы. — Идиот, — сказал он. — Я люблю тебя, Хёнджин. И это бесит. Хёнджин рассмеялся тихим, хриплым смехом, от которого у Феликса внутри всё переворачивалось. — Почему бесит? — спросил он, когда отсмеялся. — Потому что ты... — Феликс замялся, подбирая слова. — Потому что ты сделал меня мягким. Я раньше был колючим как ёжик. А теперь... теперь я сижу у тебя под боком, смотрю дурацкие фильмы и признаюсь в любви. Это ужасно. — Ужасно, — согласился Хёнджин. — Просто катастрофа. — Не издевайся. — Я не издеваюсь. Я... — он замолчал, явно подбирая слова. — Я тоже тебя люблю, Ёнбок. Уже давно. И это не бесит. Это... это лучшее, что случалось в моей жизни. Феликс замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, выстукивая какой-то бешеный ритм. — Ты первый раз это говоришь, — выдохнул он. — Я знаю, — Хёнджин прижал его крепче. — Думал, ты не готов услышать. — А сейчас готов? — Сейчас — да. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, заполняющее все щели, все трещины, все пустоты, которые он собирал в себе годами. — Тогда скажи ещё раз, — прошептал он. — Я люблю тебя, Ёнбок. — Ещё. — Люблю. — Ещё. Хёнджин усмехнулся, наклонился, поцеловал его в макушку. — Сколько хочешь, столько и скажу. Но потом. Сейчас давай досмотрим сериал, а то я уже три серии подряд не понимаю, кто там кого убил. Феликс фыркнул и уткнулся носом в чужое плечо, чувствуя, как глупая, совершенно идиотская улыбка расползается по лицу. — Ты вообще никогда не понимал, кто там кого убил, — сказал он. — Ты просто смотришь на меня. — И что? — Хёнджин пожал плечами. — Мне интереснее смотреть на тебя. Ты всегда такой разный, когда смотришь детективы. Сначала злишься, если не можешь угадать убийцу. Потом радуешься, если угадал. А иногда обижаешься, если сюжет слишком глупый. Это... забавно. — Забавно ему, — буркнул Феликс. — Я тут переживаю за героев, а он развлекается. — Я тоже переживаю, — серьёзно сказал Хёнджин. — За тебя. Твои эмоции — самое интересное, что есть в этих фильмах. Феликс поднял голову, посмотрел на него. Хёнджин не шутил. В его глазах горела теплота, которая появлялась, когда он думал, что Феликс не видит. Та, от которой внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок счастья. — Ты ненормальный, — выдохнул Феликс. — Возможно, — согласился Хёнджин. — Но ты меня выбрал. — Не я выбирал. Это ты вломился в мою квартиру. — И ты меня не выгнал. — Потому что ты сделал дубликат ключей! — А ты не сменил замки. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но понял, что возразить нечего. Не сменил. Потому что знал — Хёнджин не войдёт без спроса. Потому что привык, что у него есть ключи. Потому что... потому что хотел, чтобы они были. — Заткнись, — сказал он, снова пряча лицо в чужом плече. — Просто заткнись и включи следующую серию. Хёнджин не стал спорить. Включил следующую серию, обнял Феликса крепче, и они сидели так — в тишине, нарушаемой только голосами с ноутбука и редким хрустом чипсов, которые Хёнджин пододвинул поближе, чтобы Феликс мог дотянуться. И Феликс думал о том, как всё странно устроено. Год назад он был уверен, что умрёт в этой квартире — один, никому не нужный, с пачкой денег на счету и ни одной живой душой, которая пришла бы на его похороны. А сейчас на его диване сидел альфа, который мог купить этот дом, этот квартал, этот город, но предпочитал есть дешёвые чипсы и смотреть дурацкие фильмы, потому что это делало Феликса счастливым. Он и правда смягчился. Стал другим. Там, в офисе, куда иногда заезжал помочь Хёнджину с очередным кандидатом, он оставался тем самым язвительным, колючим омегой, перед которым секретари опускали глаза, а альфы начинали нервничать. Он не мог иначе. Не хотел. Это была его защита, его броня, его способ существовать в мире, где каждый считал себя вправе судить омегу по его запаху. Но стоило двери его квартиры закрыться за Хёнджином, и маска сползала. Сама. Без усилий. Без попыток контролировать каждое движение, каждое слово, каждый взгляд. Он мог быть злым, уставшим, капризным, невыносимым — и Хёнджин принимал это всё. Не пытался переделать, не пытался «поставить на место», не пытался сделать из него того идеального омегу, которым Феликс так хорошо умел притворяться. Хёнджину нравился он. Настоящий. Со всеми шипами, колкостями, шрамами. И это было... странно. И страшно. И невероятно, невыносимо хорошо. — Хёнджин, — позвал Феликс, не поднимая головы. — М-м? — Спасибо. Что не сбежал. Хёнджин молчал несколько секунд. Потом его пальцы легонько сжали плечо Феликса. — А ты что, ждал, что сбегу? — спросил он тихо. — Все сбегают, — ответил Феликс, и в голосе не было привычной горечи. Только усталая констатация факта. — Все, кого я подпускал. Рано или поздно. — Я не все. — Я знаю. Поэтому и говорю спасибо. Хёнджин поцеловал его в макушку. Легко, почти невесомо. — Не за что, Ёнбок. Ты... ты стоил того, чтобы подождать. Феликс зажмурился, чувствуя, как глаза начинают щипать. Слёзы? Опять? Он думал, что прошло, что научился с этим справляться. Но, видимо, нет. Не с Хёнджином. С Хёнджином он, кажется, разучивался справляться со многими вещами. И это было одновременно самым страшным и самым прекрасным, что случалось в его жизни. — Включи уже эту чёртову серию, — сказал он, шмыгнув носом. — А то я сейчас расплачусь, и это будет твоя вина. Хёнджин не стал говорить, что Феликс уже плачет. Просто включил следующую серию, притянул его ближе и сделал вид, что ничего не замечает. А Феликс сидел, прижавшись к его плечу, чувствуя тепло чужого тела, запах дешёвого порошка и чипсов, и думал о том, что, чёрт возьми, он всё-таки влюбился. В этого альфу. В его терпение. В его странные ухаживания. В то, как он смотрит на него, когда думает, что Феликс не видит. В то, как он ест острый рамён, хотя у него потом весь вечер горит пищевод. В то, как он носит дурацкие домашние штаны, которые Феликс купил ему в круглосуточном магазине. В то, как он остался. Несмотря на всё. Вопреки всему. И это, наверное, и было самое главное. Не дорогие рестораны, не идеальные свидания, не правильные слова. А то, что Хёнджин был здесь. На его диване. В его квартире. В его жизни. И, кажется, не собирался никуда уходить. — Хёнджин, — снова позвал Феликс, когда детектив на экране уже в десятый раз подозревал не того. — М-м? — Я тебя люблю. На всякий случай. Чтобы ты знал. Хёнджин улыбнулся. Феликс чувствовал эту улыбку — она касалась его макушки, его волос, его кожи, проникала куда-то глубоко внутрь, согревая то, что было холодным годами. — Знаю, — сказал альфа. — Я всегда знал. — Зазнайка, — фыркнул Феликс. — Возможно, — согласился Хёнджин. — Но ты всё равно меня любишь. Феликс не стал спорить. Просто сидел, прижавшись к нему, слушал глупый детектив, жевал чипсы и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не то, что показывают в фильмах, не то, о чём пишут в книгах. А это — тесный диван, дешёвые чипсы, дурацкий сериал и человек, который готов ждать столько, сколько нужно. И он готов ждать тоже. Теперь — готов.