Не тот трофей

Ад не горел. Ад был холодным, пепельным и пахнул озоном. Поселение называлось «Небесный Приют» — ирония этого названия теперь витала в воздухе вместе с едким дымом. Невысокие дома с причудливыми, плавными линиями, похожие на выветренные скалы или гигантские ульи, дымились. Ветер шевелил пепел, цеплявшийся за серебристую траву, и разносил странный запах — смесь палёной плоти, крови и той самой острой, электрической горечи, что всегда витала вокруг магии изменяющихся. Сгоревшая магия. Отряд Михала, молодого наёмника с лицом, на котором нужда вырезала первые жёсткие линии, уже заканчивал погром. Их нанял один из маршалов Аундира — «очистить» земли от нечисти, что слишком близко подобралась к торговым путям. Платили щедро: по паре золотых за каждую пару неестественно подвижных ушей изменяющегося или за белоснежные пряди волос . Уши лежали в мешке у Михала — тёплый, скользкий комок, от которого сводило желудок. Его секира, тяжёлая и надёжная, была чиста. Он предпочитал дубинку со свинцовым набалдашником для такой работы — меньше шума, и «трофеи» оставались целы. Он брёл среди руин, пиная ногой обгоревшие обломки в поисках ценностей: серебряных зеркалец, в которых, как шептались, изменяющиеся хранили свои облики, причудливых амулетов из полированного обсидиана. Его товарищи, такие же измождённые и озлобленные жизнью оборванцы, уже грузили на повозку сундук с диковинными тканями, переливавшимися, как крыло стрекозы. — Проверяйте все дома и повозки! Не оставлять щенков! — пронёсся хриплый крик капитана. Михал машинально двинулся к полуразрушенному дому, больше похожему на расколотую раковину. Внутри было темно и пусто. Он уже хотел выйти, когда его взгляд упал на перевёрнутую массивную колыбель, выдолбленную из светлого дерева. Что‑то под ней шевельнулось. Крыса? Или нет? Он грубо отшвырнул колыбель ногой — и замер. Под ней, завёрнутый в плащ глубокого цвета — цвета грозового неба перед самым ливнем, — лежал младенец. Он не кричал. Он тихо, жалобно поскуливал, словно совсем обессилел. Его крошечные ручки сжимали и разжимали край ткани, издавая сухой, шуршащий звук, похожий на шелест сухих листьев. И глаза… Боги, эти глаза! Они были огромными, не по возрасту осознанными и цвета жидкого, текучего серебра. В них не было магии, не было злобы. В них был леденящий, вселенский ужас и немой вопрос. Они смотрели друг на друга: Михал — с мозолями на руках, вонью крови и пота, с пустым местом в груди, где когда‑то было что‑то человеческое, и это создание — чистое и беспомощное, само воплощение того, что он пришёл уничтожить. В ушах зазвенела тишина, заглушив все звуки погрома. Он видел только эти серебряные глаза, впившиеся в него. Инстинкт, древний и дикий, заставил его оглянуться. Никого. Крики доносились с другого конца поселения. Разум наёмника выстраивал холодные логические цепочки. Ребёнок‑изменяющийся. За него не заплатят — уши маленькие, да и кто их будет считать? Его можно прикончить быстро, дубинкой. Или оставить. Он умрёт сам — от холода, голода или его прибьют следующие патрули. Это было разумно. Это было безопасно. Но в его памяти всплыл образ — нечёткий, почти стёртый. Сестра. Такие же огромные, полные слёз глаза, когда их забирали в солдаты, а он, маленький и беспомощный, мог только смотреть. И тупая, грызущая боль беспомощности. — Чёрт. Чёрт побери. Чёртова тварь, — прошипел он сквозь зубы, не обращаясь ни к кому. Он не думал. Тело двинулось само. Резким, порывистым жестом он наклонился, схватил свёрток, даже не пытаясь быть нежным. Младенец ахнул от неожиданности, но не закричал. Плащ цвета грозы Михал сунул за пазуху, под грубую кожаную бригантину и засаленную рубаху. Он почувствовал, как маленькое, хрупкое тельце прижалось к его животу, как часто‑часто, словно птичка, забилось крошечное сердце. Этот стук отдавался в его собственной груди — настойчивый, живой, вопреки всей окружающей смерти. Он вышел из дома, стараясь идти не быстро и не медленно — обычной усталой походкой наёмника, закончившего работу. Прошёл мимо товарищей, грузивших трофеи. — Михал! Нашёл чего? — крикнул один. — Гнильё и пепел, — буркнул он в ответ, не замедляя шага. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно сквозь кожу. Он ушёл в лес, подальше от дыма и криков. Только когда поселение скрылось за деревьями и его окутала тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц, он остановился, прислонился к сосне и, с трудом дыша, вытащил свёрток. Младенец снова смотрел на него своими серебряными глазами. Но теперь в них, сквозь остатки ужаса, пробивалось что‑то иное. Любопытство? Признание? Он перестал скулить. Одна его ручка выскользнула из плаща и неуверенно потянулась к грубой, обветренной щеке наёмника. Михал отшатнулся, как от огня. Потом, стиснув зубы, осторожно, одним толстым пальцем, дотронулся до крошечной ладони. Пальчики тут же обхватили его, сжались с удивительной,живой силой. Всю дорогу до своего убогого пристанища — полуразваленной лесной избушки, бывшей заставы, — Михал не проронил ни слова. Он нёс свою ношу, чувствуя, как детское сердечко продолжает отбивать свой ритм о его рёбра. Этот ритм, стук жизни, вытащенной из самого пекла, казалось, выжигал в нём что‑то старое, окаменелое и заполнял пустоту странной, незнакомой тяжестью — тяжестью ответственности. В хижине он разжёг огонь, растопил снег. Он никогда не нянчил детей. Он действовал грубо, неумело, но с какой‑то отчаянной старательностью. Обмыл ребёнка, завернул в свой относительно чистый плащ. Младенец не сопротивлялся, лишь наблюдал за каждым его движением. Потом Михал размял в чашке сухарь, смешал с тёплой водой и попытался накормить с ложки. Получилось плохо, но какая‑то часть еды попала по назначению. Ночь опустилась на лес. Михал сидел у огня, глядя на спящего у него на коленях младенца. Кто он? Как его звали? У изменяющихся, как он слышал, имена странные. Его собственное имя, Михал, было простым и грубым, как булыжник. А этому… этому нужно что‑то иное. Взгляд его упал на плащ цвета грозового неба — единственное, что связывало малыша с прошлой жизнью. В складках ткани, при свете огня, он разглядел тонкую, почти невидимую вышивку — не узор, а знаки, похожие на завитки тумана или на всполохи северного сияния. Никс. Откуда‑то из глубин памяти пришло это слово. Старое слово, означающее что‑то вроде «туман», «призрак» или «никто». — Никс, — пробормотал он в тишину хижины. — Будешь Никсом. Младенец во сне пошевелился и тихо вздохнул, словно соглашаясь. Его серебристые волосики, мягкие, как пух, светились в пламени очага. Так началась их жизнь — жизнь без прошлого, с украденным будущим. Жизнь, где бывший наёмник, крадущий у смерти, и младенец‑призрак, чудом уцелевший в аду, стали друг для друга единственной нитью, связывающей их с чем‑то, что можно было с трудом назвать миром. А в груди у Михала — теперь уже Миклухи (прозвище приклеилось позже) — навсегда поселился тот самый ритм: настойчивое, тихое биение сердца, которое он когда‑то спас и которое теперь начало спасать его самого.