Не тот трофей

Первые сутки были чистой, беспримесной паникой. Миклуха, чьими привычными спутниками были сталь, брань и запах немытого тела и конского пота, оказался один на один с существом хрупким, как крыло бабочки, и совершенно непонятным . Никс, накормленный неумело размятым сухарем, заснул у него на коленях тяжёлым, беспробудным сном. Сам Миклуха не сомкнул глаз. Он сидел, скованный страхом, боясь пошевелиться, чтобы не раздавить, не уронить, не нарушить это хрупкое равновесие. Каждое тихое всхлипывание во сне заставляло его вздрагивать. Он смотрел на это личико, на мягкие серебристые ресницы, и в голове стучала одна мысль: «Что я наделал? Я его убью. Я не знаю, как его не убить». Утром начался ад. Никс проснулся и зашелся в пронзительном, отчаянном плаче. Это был не крик каприза, а крик первобытного ужаса — голода, холода, потери всего знакомого мира. Миклуха метался по хижине, как загнанный зверь. —Тихо! Тихо же, чёрт! — шипел он бессильно, качая свёрток так неумело, что у того только заходилась голова. Молока у него не было. Всё, что он сгребал со своих скудных запасов — черствый хлеб, вяленое мясо, крупа — было непригодно. Инстинкт, более глубокий, чем разум, погнал его в ближайшую деревню, что в двух часах ходьбы. Он завернул Никса в плащ цвета грозы, сверху — в свой, грязный, и сунул за пазуху, как вчера. Плач, приглушённый тканью, бился о его грудь, как упрёк. В деревне он, краснея от стыда и злости (а наёмник не должен краснеть!), подошёл к первой же женщине у колодца, рослой крестьянке с умными, внимательными глазами. —У вас… — он кашлянул, отводя взгляд. — У вас молоко есть? Для… для щенка. Собака подохла. Женщина, Марта, как он позже узнал, посмотрела на его перекошенное лицо, на странную, шевелящуюся у него на груди ношу, из которой доносился тонкий писк. Она ничего не спросила. —Жди, — коротко бросила она и ушла. Вернулась с глиняным горшком ещё тёплого козьего молока и тряпицей, свёрнутой в некое подобие соски. —Разведи водой, тёплой, — сказала она строго. — И не давай много сразу. И согрей его, дубина, видишь же, трясётся. Миклуха, который брал штурмом караваны и не боялся никаких клинков, опустил голову под её взглядом и пробормотал благодарность, сунув ей в руки медную монету. Марта монету взяла, но ещё долго смотрела ему вслед. Вернувшись в хижину, он, следуя указаниям, развёл молоко, намочил тряпицу и сунул её Никсу в рот. Младенец захлебнулся, закашлялся, молоко потекло по его подбородку. Миклуха выругался, вытер ему лицо грубым рукавом. Со второй, с третьей попытки Никс понял, что это еда, и начал жадно, с тихими всхлипами, сосать тряпицу. В тот момент, когда плач стих, сменившись жадным глотками, Миклуха почувствовал странное, почти мистическое облегчение. Первая победа. Первый успех. Но за ней последовали другие битвы. Битва с пелёнками. Первый раз, когда он развернул Никса, чтобы обтереть, его охватил такой ужас и отвращение к собственной неумелости, что он едва не сдался. Он стирал тряпки в ледяном ручье, вешал их сушиться, и они развевались, как жалкие знамёна его нового, абсурдного поражения. Сон был ещё одной войной. Никс засыпал у него на руках, но стоило Миклухе попытаться переложить его на груду собственных плащей, служившую колыбелью, как тот просыпался и снова заливался плачем. После бесконечной ночи, на третьи сутки, Миклуха, с тёмными кругами под глазами и трясущимися руками, сдался. Он устроился сам в углу на полу, прислонившись к стене, уложил Никса себе на грудь, прикрыл плащом и так, сидя, наконец, провалился в тяжёлый, тревожный сон. Он спал чутко, каждое движение младенца будило его. Но Никс, чувствуя тепло и стук взрослого сердца под щекой, спал глубоко и мирно. Так и пошло: Миклухина грудь стала его первой и главной крепостью. Через неделю в хижину, неся краюху хлеба и ещё молока, пришла Марта. Она увидела измождённого, бородатого мужчину, который одной рукой неуклюже качал свёрток, а другой пытался подправить догорающий огонь. —Дай сюда, — сказала она просто, отобрав у него Никса. И Миклуха, к своему собственному изумлению, позволил. Он наблюдал, как её уверенные, мягкие руки пеленают, убаюкивают, как она напевает какую-то деревенскую песню. И в его душе, рядом с облегчением, кольнула острая, ревнивая боль. Это его ребёнок. Его ноша. —Учиться надо, — сказала Марта, возвращая ему чистого, успокоившегося Никса. — Он же не щенок. Он человек. «Он не человек», — промелькнуло у Миклухи в голове, но он лишь кивнул. И он учился. Учился понимать разные оттенки плача: голодный, требовательный и резкий,скулящий — от мокрых пелёнок, усталый, ноющий — когда нужно спать. Учился готовить жидкую кашу из перетёртой крупы, которую сам бы счёл помоями. Учился купать в деревянном корыте, боясь, что хрупкое тельце выскользнет из его мозолистых лап. Он разговаривал с ним — сначала только бранью и угрозами («Замолчи же, а то как дам!», сказанное шёпотом и с такой беспомощной растерянностью, что это было смешно), потом просто бормотал что-то, рассказывал о лесе, о погоде, о своей секире. А Никс… Никс рос. И однажды, месяца через три, когда Миклуха, склонившись над ним, корчил одну из своих редких, нелепых гримас, пытаясь его рассмешить, лицо младенца вдруг поплыло. На миг черты стали расплывчатыми, как у отражения в воде, и собрались вновь — но уже с точной, утрированной копией Михаловой нахмуренной брови и выпяченной губы. Миклуха отпрянул, как от удара кинжалом. Всё, что он старался забыть, вся опасность, весь ужас происхождения этого ребёнка обрушились на него. Он замер, глядя в серебристые, теперь уже знакомые и такие дорогие глаза, в которых светилась детская радость от удавшейся игры. — Нет, — хрипло сказал Миклуха. — Не смей. Никогда так больше не делай. Никс, не понимая слов, но почуяв смену интонации, надул губки и заплакал. И Миклуха, сжав зубы, снова взял его на руки, начал качать. Но теперь его утешительное бормотание имело новую, леденящую цель. —Тихо, Никс. Тихо. Это наша тайна. Наша с тобой тень. Её нельзя показывать. Никогда. Свет убивает, понимаешь? Свет убьёт тебя. Он не знал, понимал ли младенец. Но с того дня его обучение обрело новое, мрачное измерение. Он учил Никса не только есть и спать. Он, сам того до конца не осознавая, начал учить его прятаться. Жить в тени. Быть призраком. Быть Никcом — тем, кого не должны увидеть. И когда через несколько лет маленький мальчик в панике прибежал к нему с тёмными волосами и чужими глазами, Миклуха был готов. Ужас в его сердце был не от дара Никса, а от того, что момент истины настал. Школа выживания в тени перешла из теории в практику. Его мальчик, его украденное у смерти сокровище, вступил на опасный путь, и Миклуха мог только провожать его, уча прятаться ещё лучше, ещё глубже. Потому что иного выхода не было. Только тень давала шанс на жизнь.