Между лазоревым и киноварным

      Утро нового цикла выдалось на редкость приятным: впервые за кучу времени плотная завесь облаков немного расступилась, открывая кусочек голубого неба размером в две неплотно сложенные ладони – настоящее чудо, если подумать. И не поделиться этим чудом с Тиф я просто не мог.       – Твоим волосам идёт солнце, – я задумчиво чешу щёку отвёрткой и смотрю, как довольно жмурится моим неуклюжим комплиментам Артифицер. – Типа, как медная проволока блестят!       – Сяп! – кивает она. – А твоим щекам не идёт машинное масло. Береги их от него!       – Да-да, машинное... А-а-а!!!       Я только теперь замечаю, что перемазался в липкой вонючей дряни, и девушка, смеясь, протягивает мне платок. Будь я умён, я знал бы, с чем сравнить её сияющую острыми ровными зубками улыбку в этот момент, но я глуп, так что смеюсь в ответ и принимаюсь оттирать пятно.       – На самом деле, я не то чтобы боюсь пачкаться. Это... сценический образ! – фыркаю я, с головой залезая в мотор.       – Я знаю! – отвечает «с поверхности» Тиф. – Поверь мне...       Как не верить? Вместе ж убивали мусорщиков пару циклов назад. И до этого тоже. И до того... Много-много раз. Любопытненько сложилась моя карьера пилота на научной базе, ничего не скажешь.       – Так, самолётик, рассказывай, чем ты теперь приболел...       Я забираюсь ещё глубже и зажигаю налобный фонарик. Удобная штука, да ещё и бесплатная – сомневаюсь, что дохлому мусорщику он ещё когда-нибудь понадобится. Где-то надо мной фыркает Артифицер.       – Всем он здоров, он просто дурак, как ты. Я проверяла!       – Спасибо за техосмотр! Мне потом провести не забудь, – смеюсь я.       – Я подумаю! Техосмотр твоей жопы?..       Она оглаживает ладонью мою поясницу и спускается ниже, к ягодицам... Я вздрагиваю и едва не падаю в мотор целиком. Тиф удерживает меня за талию.       – Ну и куда ты? Хочешь стать с ним единым целым? – фыркает она.       – Не хочу, он ж не амфибия! А я без водички никак. Кстати, пойдём, как закончим, купаться? – предлагаю я, вытирая с носа масло.       – Пойдём, – поглядывая на чистое небо, неуверенно соглашается она. – Если ты меня опять глубоко не потащишь.       Да-да, помним мы, госпожа Артифицер, что вам глубоко под воду нельзя – взорвётесь. Но кто ж знал, что «глубоко» начинается сразу же, как ваша голова опускается под воду?       – Не потащу, мне хватило твоих визгов в тот раз, – скалюсь я. – Чуть меня не притопила.       – Ты же знаешь, что я не истеричка! – Тиф игриво поводит плечиками. – Это тоже сценический образ.       – Разумеется!       Я целую ей руку, оставляя на тыльной стороне ладони голубенький след от помады. Никак, никак не могу извести привычку краситься по утрам – всё же, положение в обществе надолго накладывает свой след. Она насмешливо смотрит на след своим светящимся розовым глазом, а потом притягивает меня за воротник...       – Не-е-ет!!!       Теперь уже весь я покрыт её новенькой «кирпичной» помадой с матовым эффектом. Ну, всё приятнее, чем то, чем кашляющий мотор плюётся в меня...        – Вот что он делает? – я завожу двигатель, и мотор выстреливает целой струёй вязкой жижи вверх.       – Внимания хочет, – Тиф поглаживает самолёт по металлическому бочку.       – Вот как? – я вылезаю из кабины и дружелюбно пинаю шасси. – Братиш, тебе б девочку найти. Чего ты ко мне пристаёшь?       – Может, он как ты? Мужика хочет?       Я оглядываю свою «железную птицу» счастья. Модненький, чистенький, холёный, прямо скажем... Ну, может быть, может быть.       – Ну, мне мужик, слава Небу, не нужен, – я вновь вооружаюсь отвёрткой. – Мне тебя за глаза хватает.       – Знаю я вас таких... – мурлычет Тиф, шлёпая меня, пока я подкручиваю очередной винтик. – Вечно говорят, что им мужика не надо, а потом укатывают в свой универ, находят там парня и больше мне не пишут!       – Староват я для универов, – я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, а не паров бензина. – А что за история? Из жизни, что ли?       – Да... Был у меня в детстве друг.       Я бросаю взгляд в мотор и замечаю что-то инородное: это что-то лишь на мгновение блеснуло в свете фонаря, но я, к счастью, успел заметить. Не от этого ли моторчику нехорошо?..       – Там фигня какая-то, – изрекаю я с видом специалиста. Кто поверит, что я миллион циклов в авиации? – Попробую достать.       – А! И сейчас нас, как в ужастике, съедят и слепят в одно целое? – Артифицер придвигается ближе. – Класс! Я буду отбиваться!!!       – Убери взрывчатку от моего мальчика! – я накрываю грудью мотор. – Отбиваться она будет...       – Я планирую спасать наши жизни! А ты!..       Мы хохочем. С ней так весело, и она такая «бро», что я, кажется, хочу провести с ней всю жизнь. Может, сказать ей об этом?.. Её дети меня любят, она ко мне тоже привыкла, да и самолёту Тиф нравится – с ней он реже ломается. Полезно иметь на борту настоящего механика, а не любителя вроде меня... Но такое, торча наполовину в моторе, не говорят – отложу на «попозже». На конец цикла, может быть.       – Я, кстати, впервые слышу, чтобы ты говорила о детстве! Любопытно, какой ты была!       – Такой же, – жмёт плечами Тиф. – Не о чем рассказывать, вот и не говорила.       – «Такой же» точно не была, – я залезаю обратно в мотор. – Глаз было, по крайней мере, два.       – Эт точно! Ещё косички были!       – Вы подумайте! А куда дела?       – С двумя детьми и без двух мужей стало очень неудобно с косоньками... и без глаза, – вздыхает она.       Я тянусь рукой к инородному предмету, следя за тем, чтобы кишки, которым не повезло оказаться вжатыми в край открытого люка, не начали лезть из меня, как изгнанные служителями Истинно Помазанной демоны.       – Ты рассказывай, рассказывай, – прошу я. – Эт мне вместо обезбола!       – Уа-а-а! – скрипит Тиф. – Ну, типа, в детстве у меня был друг. Он был на пять оборотов старше, но мы почему-то отлично ладили всё равно... Может, потому что он был тормозом?       – Да, понимаю, у тебя с детства было пристрастие к механизмам, – киваю я.       – Есть такое! – смеётся девушка. – Но я к тому, что он всё время всё делал очень медленно. «Вдумчиво», как он говорил.       – Понимаемо, основательный такой парень, – хихикаю я, продвигаясь вперёд на целое ничего. – Дай отвёртку подлиннее, попробую подцепить...       Сверху раздаётся звяканье из ящика с инструментами, а потом ангельская ручка протягивает мне самую длинную отвёртку, какая у нас только есть. Вот такие мне нравятся... кхм.       – На, – Артифицер чуть подталкивает меня вперёд, и я тянусь к непонятному мусору изо всех сил. – Ну и, короче, потом он уехал. Всё.       – Обидно! Вы, значит, просто дружили или?..       – Да какое «или»! – вспыхивает Тиф. – Мне двенадцать было, когда он уехал! Может, он мне и нравился, да вот только таким, как он, только мужики нужны. Знаю я это.       – У него был парень?       – Ну, в универе, вроде... По крайней мере, когда мы в последний раз созванивались, был.       – Бедная Тиффи! – сдавленное сочувствие в моём голосе звучит не очень искренне, и больше напоминает страдальческую просьбу вынуть меня отсюдова. – Но у тебя есть я! Я тебя точно на мужика не променяю!       Девушка смеётся.       – Да ладно, чего мне жалеть? Объективно говоря, наше общение прервалось из-за меня.       – Ты первая перестала звонить, а он и не подумал созвониться первым?..       – Я сбежала на фронт.       Понятненько... О том, как Тиффани Артифицер сбежала на войну с мусорщиками из Уподземки в небесноостровскую воинскую часть, напугав всех шестерых родителей, даже в газетах писали. Писали, правда, комплементарно, без осуждения – пропаганда героизма, как есть, но что-то никто больше отважной школяркой не вдохновился. Может быть, потому что на Небесных Островах и в Массивах ферм, в то время была настоящая мясорубка, и перерождались там только так, не успевая, толком, возродиться. Даже в мире без смерти никому не хочется терять свою жизнь.       – И этот предатель тебе даже ни телеграммки не послал? Ни даже открыточки с крабокатицей?..       – Раффлз, он учился на военной кафедре. В тот же год его забрали в подлесковскую. Не думаю, что у него было время мне писать.       – Прошу прощения, – я прикусываю кончик языка. – Не знаешь, как он там теперь? Воюет ещё?       – Знаю, – негромко говорит Тиф. – Наши родители дружат. Сейчас он работает учителем математики. На фронт не вернулся после ранения. Меня не помнит.       Обидненько... Я изо всех сил тянусь к мусору, чуть-чуть царапая его кончиком отвёртки, и тот, реально как в фильмах ужасов, вздрагивает. Я вздрагиваю следом.       – Личинка стервятника!!! – не помня себя от гнева, восклицаю я. – Эти паразиты вечно самые узкие щели ищут, но чтобы ВОТ ТАК мне нагадить?!?       – Охренеть! – поражается девушка. – Дай сюда, я её сготовлю!       – Да я сам из неё ща личинку табака сделаю! – рычу я забираясь с ногами в мотор. – Ну, стервятник, ну погоди... А друг твой тебя совсем, типа, не помнит? Или просто слишком тормоз, чтобы написать?       – Мы виделись как-то. Не думаю, что он меня узнал.       – Вероятно, дело в глазе и «косоньках».       – Нет, они тогда ещё были. Последний раз мы встретились перед моей свадьбой.       Я сжимаю пальцы на маленькой жирной личинке, и прежде, чем та успевает запищать, сдавливаю так, что по руке течёт мягкое содержимое. Мразь.       – Ну и дурак он у тебя! Я б тебя ни за что не забыл, – я выныриваю с «добычей» и вручаю дохлую личинку Тиф. – Особенно с «косоньками». Что за милое слово!       – Да, это он их так называл... Так бывает, когда в жизни много чего есть. Какие-то части забываешь.       – Друзей детства? Пф! Будь у зазнайки Раффлза Ривулета в детстве друзья, он бы их не забыл, не сомневайся, – серьёзно говорю я.       – Хех... – девушка смотрит в сторону, и свет красиво проходит через линзу её единственного глаза, превращая его цвет во что-то невероятное и иномирное. – Ну, у психички Тиффани Артифицер в детстве был один друг, и она его тоже не забыла. Но у тормоза Роттена Хантера была куча старших братьев и сестёр, и, в целом, большая семья, не считая друзей и знакомых. Не думаю, что одно лицо сделает погоду.       – Под Ливень бы его выставить... – ворчу я, стирая с руки личиночный сок.       Девушка прижимается к моему плечу и мягко утыкается лбом.       – Ни к чему. Мне есть, о ком подумать, кроме него, теперь.       Я краснею. Моя хорошая, мне тоже есть о ком думать, кроме себя, теперь... И, когда-нибудь, я непременно об этом тебе скажу.