Между лазоревым и киноварным

      Как-то так вышло, что дети меня не волнуют. За тридцать три оборота я ни разу не возжелал продолжить себя хоть в ком-то, не говоря уже о том, чтобы продолжаться самому по себе. Говорят, оборотов в десять-двенадцать все мы начинаем вспоминать свои прошлые жизни, но я не помню ни одной, и от того вновь и вновь задаюсь вопросом: что же такого в них было, что я не растворился в пустотной ванной, чтобы завершить всё одним махом? Глядя с балкона на затянутое тучами небо, отражающее пурпур океана, я клянусь себе, что в этот раз точно выйду из колеса жизни, смерти и перерождения. Точно-точно... А детей я всё ещё не хочу.       Детей моего возраста, младше и старше мне хватило в детском доме. И хотя мне давно не пятнадцать, чтобы заносчиво заявлять, что все они одинаково шумные, сопливые и противные, никакого неземного счастья я в них не вижу. Просто привязчивый комок ответственности, который вырастет и уйдёт в свою жизнь, забрав у тебя всё, что только можно и ничего не дав взамен, поскольку ты (если ты, конечно, хороший родитель) ничего у него взамен и не попросишь. И вот этому вот надо радоваться?! Да ни в жизнь!       Я люблю сигареты. У нас с ними всё взаимно: я их курю, а они меня травят. Я выдыхаю радующие глаз облачка дыма, пока щиплет язык, глотаю сладковатый никотин с едкой слюной и к шестой-восьмой сигарете ощущаю приятную лёгкость с головокружением, чтобы чуть позже откашливать из обожжённых лёгких воняющий дымом воздух. Дети и сигареты не сочетаются.       Вот и теперь я открываю балконную дверь, проверяя наличие Азура и Блу прежде, чем вынуть зажигалку и пачку. Не к чему их лишний раз интересовать этим... но дети Артифицер, как опытные партизаны, подступают ко мне сзади.       – Пап!.. – Азур явно хочет что-то сказать, но я взмахом руки прерываю его.       – Я – не «папа». Помните? Я дя... старший братик. Поняли? «Раффлз».       И не важно, что «старший братик» на четыре оборота старше их мамы. Считать мелкие пока не умеют.       – Раффлз! Можно мы твою помаду возьмём?       У Азура в руках тюбик моей чёрной помады, а у Блу – наполовину съеденный тюбик голубой, как его зубы теперь. Тиф меня убьёт.       – Мелкие, кто вам в вещах копаться разрешал? – я говорю это без какого-либо возмущения – возмущённым я себя не чувствую, только малясь удивлённым. Нет, правда, кто подал им идею, что можно брать то, что лежит в моей косметичке?       Дети настороженно смотрят на меня. Да-да, я не мама, я ругать не буду. По жопе тоже не дам. Так и буду требовать ответа, вцепившись, будто морская пиявка. И они уже это ой как хорошо знают...          – Никто, – Блу увлечённо откусывает ещё кусочек от моей помады, и на этом я забираю у него тюбик.       – Мы спросили у мамы, можно ли взять твою помаду, и она сказала спросить у тебя, – Азур отдаёт тюбик сам.       – Да! И мы взяли, чтобы сразу показать, что эти хотим! – кивает его братец.       Ясно, значит, это не акт хищения с целью прикарманивания имущества, а акт заботы, мол: «Дяденька кассир, вот это и это хотим, пробейте». Я качаю головой и, вынув салфетку, принимаюсь оттирать рот Блу.       – Почистите зубы – прибегайте, – велю я.       Они убегают, а я нащупываю в кармане пачку. Можно было бы успеть выкурить сигарету, пока они бегают туда-сюда, но нельзя: для них сигареты у нас с Тиф – повод пообщаться по-взрослому, без детей, а не наглотаться дыму в одиночестве. И лучше им не знать, что в одиночку взрослые тоже это делают – меньше соблазн попробовать тайком, взяв из моих вещей ещё что-нибудь.       До их возвращения я жую жвачку, заполняя рот и мысли летучемышкиной мятой. Вот это – зависимость, а не пачка, которую я расстреливаю, дай Небо, за месяц-два. Жвачку я жую коробками, тратя на неё всю мелочь, которая набирается у меня в карманах, и, должно быть, уже недурно так поднял акции любимой фирмы... но и тут я блядушничаю, то и дело закупаясь плоскими пастилками у фирмы-конкурента, так что до монополизации рынка им ещё далеко.       Дети приходят умытые и готовые ко всему. Попытка узнать, как я пользуюсь тушью, уже привела их к унизительной и жуткой процедуре «накрашивания» ресниц, так что больше они об этом даже не заикаются. Я беру Азура под подбородок и, оглядев, достаю тюбик.       – Открой рот и сделай «О-о-о»...       – О-О-О!!! – голосит детёныш, пока я, борясь с подёргивающимся веком, обвожу его губы тонким слоем.       – Сойдёт. Теперь, типа, размажь.       – М-м-м...       – Не жуй губы только! Умница. Готов. Следующий?       – Не удобно! – делится с братом Азур, то и дело почавкивая.       – Макияж, крошки, вообще жутко неудобная штука, – говорю я, оглядывая огрызок голубой. – Вкусно?       – Вкусно! – радуется Блу. – О-О-О!!!       Кто сказал этим детям, что чем громче кричишь, тем красивее результат?.. Смаргивая нервный тик и смазывая огрызок так аккуратно, как только могу, я крашу второго. Довольные ребятята радостно поджимают цветные губёшки.       – Я красивый!       – И я! И я!       – Оба красивые, – я подвожу нижнюю губу чёрной помадой, а верхнюю остатками голубой и показываю им язык. – А я всё равно краше.       – А это зачем?.. – удивляется, заметив выглянувшую из кармана пачку сигарет, Азур.       – Хотел маме твоей предложить поговорить, – вру, не моргнув, я. – О, а вон и она!       Тиффани Артифицер, собственной персоной, появляется в коридоре с пачкой сигарет в руках. Заметив разноцветных детей, она хмыкает и переводит на меня взгляд:       – Привет-привет! Акт вандализма уже совершился, я погляжу?       – Да, его жертвой пали грамм десять превосходной голубой помады... – драматично вздыхаю я.       – О ужас! – смеётся Тиф. – Я куплю тебе новую.       – Да подумаешь...       – Это же мои дети!       – Ладно, тогда эту отдам им.       Я ловлю себя на том, что рассеянно ерошу Блу по мягким пушистым волосам, но руку не отнимаю. Да, это дети Тиф, но почему-то мне совсем не жаль им помады. Блу жмётся к моей ноге.       – Я больше не буду её есть! Правда!       – Кому ты врёшь? – хмыкает Тиф. – Плавали уже, знаем.       И это она ещё про мои кремовые тени, вылизанные до донышка, не знает... Ужасные дети, но сердиться на них, почему-то, не выходит, хотя я скандалист тот ещё. Ухмыльнувшись, я в отместку целую обоих в лоб, оставляя след от помады.       – Ува-а-а-ва-а-а!!! – возмущаются, как маленькие слагпапы, детёныши.       – Так их! – радостно скалится Тиф. – Ва-вакалки! Щеночки!       – У-у-у!!! – дети осуждающе льнут к матери, обступая её. Меня умиляет их вера в то, что прижавшись покрепче они прервут поток насмешек от двух взрослых забияк: настоящее доказательство, что любовь в людях рождается раньше агрессии! Правда, прижимаются, по опыту, они со всей дури, что довольно-таки больно...       Артифицер смеётся, взъерошив, расцеловав и умыв (предварительно облизав палец, как настоящая мать) обоих. Чисто слизнекошка со слизнещеночками! Я смотрю на них, любуясь, но напоминая себе, что я к этому никакого отношения не имею. Не имею и не буду иметь... В груди неприятно тянет, но я выплёвываю это чувство вместе с жвачкой в обёртку от неё же.       – Рад, что нашла время поболтать со мной! – я показываю ей спаленную детьми пачку и зажигалку.       – Угу! – улыбается Тиф, с которой я ни о чём и не договаривался.       Мы смеёмся, и дети, высокомерно заявив, что все взрослые странные, убегают с отданными им тюбиками. Я жестом приглашаю Тиф на балкон и плотно прикрываю за нами дверь.       – Я на них плохо влияю! – выпустив облачко дыма, заявляю я. – Глядишь, скоро придётся тратиться на тональники, консиллеры, корректоры, праймеры, шиммеры...       – Не раньше, чем они научатся произносить все эти слова! – фыркает Тиф. – А то они их даже попросить не смогут. Но какой кошмар – мои дети воруют у тебя косметику! Мне жаль.       – А мне – нет, – улыбаюсь я. – Пусть уж лучше у меня, я хорошую покупаю.       Артифицер смеётся, с щелчком раскусывая свою кнопку на фильтре, и я галантно поджигаю ей сигарету.       – Спасибо.       – Тебе тоже могу что-нибудь одолжить... – я беру свою сигарету в зубы, разглядывая Тиф в «рамку» из пальцев. – Тебе бы пошло... пошло... Яркие тени!       – Куда мне тени?! – смеётся девушка. – Прихорашиваться перед ковырянием в твоём самолёте?!       – Он любит красивых женщин!       – Ага, или из Пэббси что-нибудь красивой ходить доставать. Пусть на меня пустой Новый город полюбуется! С мусорщиками! Они точно ценители женской человеческой красоты! Прям умрут от восхищения!       Я чуть не проглатываю сигарету от смеха и облокачиваюсь на перила.       – Да хоть бы и от красоты – главное, чтобы померли.       – Это точно!       – А, вообще, просто для себя красивой не хочешь быть? Я, вот, так просто крашусь – процесс нравится.       – Ну, мне лень.       – А если накрашу?..       – Э-э-э... Ты предлагаешь мне новую БДСМ-практику?.. Я заинтересована!       Она смеётся, и я, набрав полный рот сигаретного дыма, целую её взасос, смешивая её одуванчиковый персик с моей летучемышкиной мятой и выдыхая дым через нос.       Я очень люблю сигареты и люблю целовать Тиф. С недавних пор то и другое для меня стало логически связанными понятиями, и я, может быть, и не хочу ничего с этим делать. И, может быть, не так уж и не люблю детей.       По крайней мере, её детей.