Между лазоревым и киноварным

      На столе стоят фрукты, свет немного приглушён, и в воздухе витает сладкий-сладкий запах спирта... Почти романтический вечер, да? По крайней мере, он мог бы таковым стать.       Но здесь, в Массивах Ферм, Тиффани по-особенному тихая, ей не до таких сантиментов, хоть и трахаемся мы здесь до ярко-зелёных звёздочек перед глазами, как не трахаемся никогда и нигде... Я смотрю на корзинку с собранными для любимой синеплодами и початками попкорника, чтобы отвлечься от плеча, щедро поливаемого спиртом из бутылочки моей заботливой Артифицер.       – Если замочить на пару десятков циклов пузыреплод в спирте, получится отличная настойка! – боромочу с, пока она снимает швы. – Нам бы не помешала, а?       В этот раз мы дотянули до самого дождя и, закономерно, вымокли до нитки. Одежда сушится рядом, развешенная на большой горячей трубе, и мы сидим в одном белье. Вернее, сижу я, а она крутится вокруг, жутко щёлкая хирургическими ножницами.       – Может быть, и не помешала бы... – сосредоточенно кивает она. – Может быть, даже помогла бы...       Она всегда очень красива за работой: настоящий мастер, погружённый в процесс... Такому раздолбаю, как я, такое усердие и не снилось! Я задумываюсь о том, что чинит она меня почти так же часто, как мой самолёт. Даже чаще. Он, симулянт проклятый, хочет её внимания, а я... А что я?       – Страшно подумать, что высшее общество делает с людьми! – я негромко хмыкаю. – Знаешь, сколько лет я такого не чувствовал?       – Чево? Каво? Какого? – Тиф сочувственно гладит меня по волосам, и я чувствую, как отзывается на её мягкие пальцы ушиб. – У тебя голова отказывает от усталости? Бедняжечка...       – Вовсе нет. Просто поймал себя на мысли, что впервые за долгое время могу что-то по-настоящему чувствовать, – я поднимаю взгляд, глядя ей в лицо.       – Э-э... Ну, круто, что ты что-то чувствуешь!       Она улыбается улыбкой «спасите-помогите, он свихнулся!», косясь единственным глазом в сторону. Я негромко смеюсь.       – Тиф, милая, я такой ярости с детства не ощущал! Хотя такой – может быть, вообще никогда. Просто стоял, смотрел, как из глазницы того мусорщика текут мозги и думал, что мне хочется ещё... и ещё, и ещё, и ещё!..       – Ну, знаешь... я постоянно это чувствую, – она жмёт плечами.       Знаю, родная, знаю. И знаю, что это ты точно не чувствуешь. Спустя циклы горьких слёз, циклы самозабвенной мести, циклы нестихающего гнева... ты всё ещё не можешь почувствовать, что делается со мной от одного взгляда на твои шрамы.       – Я вижу, как ты смотришь на фото Альба и Никса, – мой голос звенит в полутакте от осуждения, но разве могу я всерьёз осуждать тебя? В конце концов, то, что поднимается со дна души сухой и тусклой звёздной пылью, намного, намного злее. – Вчера опять смотрела. Я ненавижу мусорщиков, ты знаешь?       – Угу... Даже если это не твоя всепоглощающая ненависть, – она розовеет. – Думаю, ты зря этим занимаешься, на самом деле.       – Отчего же зря?        – Ну, потому что это моё дело. Не твоё. Не потому что мне неприятно, что ты его со мной разделяешь, но потому, что я думаю, что, всё-таки, достаточно одного человека, который ненавидит вот так, для этого мира. Я – ошибка, странный сбой в системе, милосердной и человечной. Честно говоря, тебе тут не то чтобы место.       Она говорит, и я слушаю, ощущая, как сердце перегоняет по сосудам вязкую горючую нефть. «Не то чтобы место»? «Твоё дело»? Артифицер, ты гений, но такая дура...       – Тиф, эти... создания убили того, кто делал тебя счастливой, спонсировал и поддерживал. Убили, навесив на тебя ярлык вдовы и чувство неискупимой вины... Нет уж, малышка, это, теперь, и моё «личное дело».       – Спасибо. Но не думаю что, ну, знаешь... будет здорово, если ты будешь в этом копаться. Не то, чтобы мне это неприятно, скорее, наоборот...       – Я буду копаться. И буду наматывать на руки метр за метром кишок этих уродов, пока они не ответят мне за каждую твою слезинку, за каждый шрам, за каждую миллисекундочку твоей боли...       За каждый цикл, что ты не принадлежишь мне!       Я хочу её – не телом, душой, впервые в жизни в самом себе эту душу осознавая и ощущая. Я хочу её эгоистично, капризно, но совершенно безнадёжно, потому что не могу оттащить от могил – тех, что она поливает сквозь сон своими слезами каждую ночь. И я выбираю стоять рядом с ней. Не потому что надеюсь, что однажды смогу увести, не потому что надеюсь, что однажды он обернётся на меня... Но, может быть, потому что привязался к тебе, Тиф, настолько, что твои собственные привязанности стали иметь для меня значение, и я стою у края чёртовой могилы, парадоксально, ревниво, но отчаянно желая, чтобы тот, по кому ты так тоскуешь, всё-таки возвратился к тебе... Но я чуть лучше понимаю, насколько это невозможно, и потому желаю уничтожить то, что препятствует моему и... твоему счастью.       – Тиф, мне до тебя было на всех, кроме себя, насрать, знаешь? Я много оборотов жил в общежитии при аэропорте, ел доставку и протирал тряпочкой робота, который мне её привозил, потому что частенько замечал на нём следы от ботинок и находил это абсолютным варварством. И, раз уж ты этот фитиль подожгла – придётся принять, что я продолжу изничтожать этих тварей. И за карму мою не волнуйся – чтобы она падала, надо делать то, о чём хоть немного будешь жалеть. Что-то, что тянет тебя вниз, к низменному. А этот ебучий геноцид меня практически возносит.       Она смеётся так, как она лишь одна и умеет: тихо, тепло, и так глубоко, что я, за невозможностью пасть перед ней на колени, припадаю губами к её руке. Она чмокает меня в лоб.       – Я тебя разрушаю... ну да похуй, – Тиф хмыкает. – Ты заметил вообще, что я уже минут пять, как сняла с тебя шов?       – Ты меня собираешь по новой, – я касаюсь пальцами плеча. Как и ожидалось от маленького гения – даже рубца не осталось.       – Интересная у тебя новая сборка. Садистсковатая лишка, – скалится она. – Не находишь?       – Право, Тиф, я никогда прежде не ощущал себя более  нежным и великодушным, чем с тобой!       – А ты себя хотя бы иногда так раньше ощущал?..       – Мгм... Ну, однажды я отобрал у малявок в приюте кальмарокрада, не дав его утопить в кислотной луже!       – То есть, сделать с ним того, что до этого делал с ними ты? Я думала, это называется взрослением!       – «Взросление»? Это ты обо мне, что ли?..       – Переубедил!       Артифицер сдёргивает с трубы мои трусы с вышитым на них корабликом и надевает себе на голову. Я кидаюсь за ней.       – Э-эй!!! И что это, по-твоему, ты делаешь?!       – Напоминаю себе, что взросление – это не про тебя! – Тиф показывает мне язык.       – Да ты сама – дитя!       Я хохочу, раскинув руки и кидаясь за ней. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу всех, кто смел заглушать твой чистый славный смех... И ненависть эта, прожёгшая меня на сквозь, обуглившая саму мою суть до костей, отчего-то стала единственным, после тебя, поводом жить, дышать и улыбаться...       – Сколько бы ты ни ненавидела, я буду ненавидеть сильнее! – я ловлю Тиф у шкафа с нашими самодельными капканами, предназначенными, отнюдь, не для целевых животных, а для зверья другого рода, и заключаю в крепкие, как тиски, объятия.       Моя драгоценная Мастер, как будто бы, вовсе не против. Она жарко выдыхает мне в лицо горячим, будто от печи, воздухом и, встав на цыпочки, тянется ко мне губами... Я послушно наклоняюсь, и она жадно льнёт ко мне, глубоко заглатывая и почти вырывая мой язык с корнем, до крови впиваясь в него же острыми клычками и царапая отросшими ноготками мою голую спину. Я оглаживаю её острые, выпирающие, будто крылышки, от многочасового сидения за работой, лопатки, опускаю ладони к мягким широким бёдрам, фанатично прижимая Тиф к себе...       Ненависть требует бросить к ногам прекрасной весь мир во имя её улыбки, и я обещаю себе, что брошу, непременно брошу...       Потому что эта ненависть зовётся любовь.