Когда надежда умирает

Льюис вернулся, когда замок погрузился в сон. Он двинулся на цыпочках, словно вор, хотя это был его ребенок, его кровь, его наследник. Но почему-то сейчас это казалось чем-то хрупким, почти неприкосновенным. Киан спал, изможденный, с еще влажными от слез ресницами. Его пальцы, даже во сне, сжимали край одеяла, как будто он все еще боялся, что ребенка у него отнимут. А в колыбельке... Он. Малыш, такой крошечный, что Льюису стало страшно дышать рядом, вдруг сломает. — Боже... — сорвалось с губ Альфы, когда он разглядел черты. Копия Киана. Светлые ресницы, аккуратный носик, даже родинка на виске, все от омеги. Но губы... Его губы. Тонкие, упрямые, точь-в-точь как у Льюиса в детстве. И вдруг Альфа понял, что он не сможет отказаться от него. Не потому что долг, не потому что наследник. А потому что это его. Он протянул руку, едва касаясь розовой щечки. Малыш зашевелился, сморщил носик и ухватил его палец своей крохотной ладошкой. Льюис замер. Где-то в груди что-то перевернулось. Льюис стоял у кровати, и его взгляд скользил по силуэту спящего Киана, по бледному, исхудавшему лицу, по темным кругам под глазами, по губам, которые даже во сне были слегка сжаты, будто готовые в любой момент вскрикнуть от боли. Он всегда видел его, но никогда не смотрел. А сейчас не мог оторваться. Как он раньше не замечал этих длинных ресниц, что отбрасывали тени на щеки? Этой тонкой, изящной шеи, этой хрупкой ключицы, выступающей из-под ночной рубашки? Киан был красив. Не просто привлекателен, а прекрасен, как старинная фарфоровая статуэтка, которую годами пинали сапогами, а она все равно не разбилась. И тут его взгляд упал на запястья. Тонкие, бледные, иссеченные шрамами. Горизонтальные. Аккуратные. Слишком много, чтобы быть случайными. Льюис почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Он пытался уйти. Много раз. И я... я даже не заметил.» Воспоминания нахлынули волной: Киан, бледный в постели после «болезни», слуги, шепчущиеся за его спиной, длинные рукава даже в жару. И самое страшное, он, Льюис, был причиной. Каждый удар. Каждая насмешка. Каждое «заткнись». Он сделал это. Превратил живого человека в тень, которая боится собственного дыхания. Льюис шатнулся, схватившись за спинку кресла. Тошнота подкатила к горлу. Он не заслуживал этого ребенка. Не заслуживал Киана. Но больше всего он не заслуживал того, чтобы просто уйти, как делал всегда. Детский плач разорвал тишину, тонкий, жалобный, беспомощный. Льюис вздрогнул, инстинктивно потянувшись к колыбели. Его пальцы уже коснулись теплого одеяльца, когда он увидел, как Киан взметнулся на постели, глаза дико блеснули в полумраке полные ужаса. — Тихо, малыш, тихо... — омега, еще не до конца проснувшись, уже тянулся к ребенку, голос дрожал от панически и нежности одновременно. И Льюис замер. Он мог бы остаться. Мог бы сказать: «Я здесь». Мог бы впервые взять своего сына на руки, как отец, а не как угроза. Но... Киан боялся. Боялся его. И этот страх был важнее, чем любое желание Льюиса. Поэтому Альфа бесшумно отступил. Он уже знал, что должен уйти, потому что сейчас его присутствие было бы пыткой для них обоих. Но в дверях обернулся на последний миг. Киан, бледный как смерть, уже прижимал малыша к груди, целовал его макушку, шептал что-то ласковое, а свободной рукой нервно сжимал край простыни, готовый защищаться. Льюис вышел незамеченным. Не хлопнув дверью. Не сказав ни слова.