Когда надежда умирает

Тишину покоев Киана нарушил приглушенный плач Тео. Омега, едва успевший задремать после долгого дня, тут же вскочил, автоматически прижимая сына к груди. Малыш сучил ножками, личико покраснело от крика, а слезы катились по пухлым щекам. Киан, уже несколько ночей подряд лишенный сна, качал его на руках, шепча усталые утешения, но Тео не унимался. Он даже не услышал стук в дверь. Только когда тень упала на кровать, Киан резко поднял голову и увидел Льюиса, стоящего в полумраке с хрустальным графином в руках. — Добрый вечер, — голос омеги дрогнул, пальцы непроизвольно сжали Тео крепче. Зачем он здесь? Последний раз, когда Альфа приходил ночью... — Добрый. Воду принес. — Льюис поставил графин на прикроватный столик, его взгляд скользнул к рыдающему младенцу. — Что с Тео? Киан, не ожидая вопроса, ответил искренне: — Я не знаю... Он уже несколько дней плачет по вечерам. Тут же пожалел о сказанном. Зачем делиться слабостью? Зачем показывать, что он не справляется? Но Льюис, к его удивлению, не усмехнулся. Не назвал его никчемным. Вместо этого осторожно протянул руки: — Можно?.. Киан замер. Доверить Тео ему? Снова? Но усталость и отчаяние перевесили страх. Он передал сына. Льюис взял малыша с непривычной нежностью, одной рукой поддерживая головку, другой, тельце. Его большие ладони казались такими неуклюжими рядом с крошечным Тео, но движения были точными, бережными. — Видишь, он ножки к животику прижимает? — Альфа указал на скрюченные пальчики. Киан кивнул, не понимая. — Значит, у него колики. — Он болен?! — омега вскочил, глаза расширились от паники. — Нет, — Льюис успокаивающе покачал головой, начал гладить теплую напряженную кожу животика круговыми движениями. — Это нормально. Можно я присяду? Киан, не сводя с него глаз, кивнул. Льюис опустился на край кровати, продолжая массаж. Его пальцы, обычно причинявшие только боль, сейчас двигались уверенно, но без давления. — Когда колики, нужно гладить животик вот так... или укачивать. И, о чудо, Тео начал успокаиваться. Его плач сменился хныканьем, затем тихими всхлипами. Крошечные кулачки разжались, ножки расслабились. Киан не мог поверить. — Можешь спать, я уложу его, — предложил Льюис, не поднимая глаз от малыша. Омега хотел отказаться. Должен был отказаться. Но усталость взяла верх. Он кивнул, медленно опускаясь на подушки. Глаза предательски слипались, но он еще сопротивлялся: — Ты... уверен? Льюис впервые за вечер посмотрел на него. Прямо в глаза. — Да. Одно слово. Без привычной жесткости. И Киан... поверил. Льюис осторожно поднялся с кровати, стараясь не потревожить уже засыпающего Киана. Тео, успокоенный теплом отцовских рук и негромкой колыбельной, наконец перестал хныкать, его дыхание стало ровным и глубоким. Альфа медленно прошелся по комнате, тихо напевая старую мелодию, что передавала из поколения в поколения в семье фон Вальтеров. Его голос, обычно такой резкий и холодный, сейчас звучал неузнаваемо мягко, обволакивая малыша тишиной и покоем. Тео сладко зевнул, его крошечные пальчики разжались, и он наконец отпустил хватку, погружаясь в сон. Льюис задержался у кроватки на мгновение дольше, чем нужно. Он смотрел на сына. На его пухлые щеки, на длинные ресницы, на крошечный ротик, слегка приоткрытый во сне. И вдруг что-то сжалось в груди. Он наклонился. И поцеловал мальчика в лоб, так же нежно, как когда-то целовал своих старших детей. Потом выпрямился, оглянулся на спящего Киана, убедился, что тот не проснулся и бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре Льюис остановился, прислонился к стене, закрыл глаза. Его пальцы все еще помнили тепло маленького тельца. Его губы все еще чувствовали прикосновение к мягкой детской коже. А в голове звучал один вопрос: "Почему я не сделал этого раньше?"