Любовное заболевание

Проснулся я раньше будильника — от этого мерзкого ощущения, когда сознание включается резко, без перехода. Как будто кто-то дёрнул рубильник. Глаза ещё закрыты, а внутри уже шумно. Мысли не идут — они валятся, наваливаются разом, без очереди. Белые розы. Голос в трубке. Слова про глаза. Я лежал и смотрел в потолок, пока серое утро медленно проступало сквозь шторы. Комната была холодной, пахло пылью и старым деревом. Соседи где-то хлопали дверями. Вика ещё спала — слышно было, как за стеной шумит её фен, включённый на таймер, как всегда. Она любила, чтобы утро начиналось одинаково. Я — нет. На кухне я налил себе кофе. Чёрный, дешёвый, обжигающе горький. Без сахара — не потому что люблю, а потому что так проще чувствовать хоть что-то настоящее. Горячая кружка жгла ладони, и я ловил себя на том, что держу её слишком долго, будто проверяю, где предел. В зеркале над раковиной мелькнуло отражение. Я не задержался — знал, что если посмотрю дольше, снова начну думать. А думать сегодня было опасно. Душ шумел глухо, вода стекала по плечам, по груди, по слишком тонким рукам. Я стоял под струями и чувствовал, как тело просыпается быстрее головы. Мысли то ускорялись, то проваливались куда-то глубоко. Обычное утро. Обычное состояние. Когда внутри будто натянута струна — ещё не звук, но уже напряжение. Я одевался медленно. Потёртая куртка, кроссовки, рюкзак с учебниками, которые я вчера так и не открыл. Всё привычное, всё серое. И от этого почему-то было спокойнее. Мир хотя бы выглядел так, как должен. Выходя из дома, я поймал себя на одной-единственной мысли: не встретить. Ни его. Ни Вику. Ни их вместе. Я не знал, как смотреть им обоим в глаза после вчерашнего. Не знал, что в этих глазах теперь может быть — упрёк, подозрение, понимание, насмешка. Или всё сразу. В школе я растворился в потоке. Коридоры гудели, пахло мокрыми куртками, мелом и чем-то сладким из столовой. Я шёл, опустив голову, будто так можно было стать незаметным. Первый урок прошёл мимо. Второй — тоже. Я почти поверил, что пронесёт. Но после математики удача кончилась. Я вышел в коридор и почти сразу почувствовал — он здесь. Это ощущение было телесным, не мыслью. Как холодок под кожей. Я поднял взгляд — Лёша стоял у окна. Свет падал ему на лицо сбоку, подчёркивая скулы, линию носа. Он говорил с кем-то, но замолчал, как только заметил меня. — Вадим, — окликнул он спокойно, слишком спокойно. — Сядем? Лавочка у стены была пустой. Я не ответил. Просто сел. Он сел рядом, ближе, чем нужно для обычного разговора. Я чувствовал тепло его куртки, его плечо почти касалось моего. — Ты так и не ответил, — сказал он, глядя не на меня, а вперёд. — Тебе понравились цветы? Слова застряли где-то между горлом и языком. Я открыл рот, закрыл. Пожал плечами. Это было унизительно — не уметь сказать даже «да» или «нет». — Я… не знаю, — выдавил я наконец. Он усмехнулся — не зло, не насмешливо. Скорее… уверенно. — Тогда я скажу, — продолжил он. — Я знал, что ты на меня смотрел. Я застыл. Мир сузился до лавочки, до его голоса. — В столовой. В коридорах. Когда мимо проходил, — перечислял он, будто читал список. — Ты думал, я не замечаю. А я замечал. Сердце ударило так, что стало больно. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, как тело будто становится легче и тяжелее одновременно. — Я тоже смотрел, — сказал он тихо. — Просто боялся подойти. Скандалы, слухи… ты понимаешь. Я не понимал. Или не хотел понимать. — Я через Вику всё выяснил, — добавил он, наконец повернувшись ко мне. — Кто ты. Какой ты. А когда понял, что мне нужно… я её отшил. Эти слова не ранили — они вырубили. Как будто меня резко обесточили. Я сидел, не в силах двинуться, не в силах даже вдохнуть нормально. Прозвенел звонок. Резкий, противный. — Потом, — сказал он, вставая. — Договорим. Он ушёл, а я остался сидеть, глядя в пустоту, чувствуя, как внутри что-то медленно, но неотвратимо переворачивается. На химию я шёл как во сне. Коридоры будто вытянулись, стали длиннее, чем обычно. Шум школы доносился глухо, словно через воду. Я слышал обрывки разговоров, смех, хлопки дверей — но всё это было где-то сбоку, не про меня. В голове снова и снова прокручивались его слова. Не голос — смысл. Тяжёлый, липкий. Я знал, что ты на меня смотрел. Я сел за парту у окна. Тетрадь была чистой, ручка — холодной в пальцах. Учитель что-то говорил, писал формулы мелом, доска скрипела. Я смотрел на эти буквы, но они не складывались ни во что. Ни в реакции, ни в уравнения. Просто белый шум. «Какие тут нахуй формулы, когда у меня тут такое в жизни??!!» Мысль была грубой, резкой, но честной. Внутри всё либо ускорялось, либо проваливалось. Знакомое состояние — когда эмоции вдруг становятся ярче, чем мир вокруг. Когда каждая деталь кажется важной, а тело — слишком чувствительным. Я поймал себя на том, что смотрю на дверь. Жду. Сам не знаю чего. Звонок прозвенел неожиданно. Я дёрнулся, как от удара. Люди начали вставать, собирать вещи. Я тянул время, складывал учебники слишком медленно, надеясь, что он не появится. Он появился. — Пойдём в столовую? — сказал Лёша так, будто это самое обычное предложение на свете. Я замер. — У меня… — я сглотнул. — У меня нет денег. Это было сказано почти автоматически. Как оправдание. Как защита. — Я угощаю, — ответил он сразу, не задумываясь. — Пойдём. Мне стало неловко. Не потому что голодно — потому что близко. Потому что он не отступал, не давал пространства, а я почему-то не мог сказать «нет». В столовой было шумно, пахло едой, жареным и чем-то сладким. Мы взяли подносы. Он выбирал уверенно, быстро. Я стоял рядом, не зная, куда деть руки. Чувствовал на себе взгляды — или мне так казалось. Мы сели за дальний стол. Он говорил о чём-то нейтральном, будто давая мне время прийти в себя. Я кивал, отвечал односложно, больше слушал. Иногда ловил себя на том, что просто смотрю — на его руки, на губы, на то, как он улыбается, когда жует. Это пугало. После столовой он предложил подвезти меня домой. Я хотел отказаться. Честно. Но слова снова не вышли. Машина была тёплой. Радио тихо играло. Мы ехали молча. Этот молчаливый момент был странно интимным — слишком спокойным для того, что происходило у меня внутри. У подъезда он остановился. — Созвонимся? — спросил он. Я кивнул. Он вышел, обнял меня быстро, будто это что-то совершенно нормальное. Я застыл на секунду, потом неловко обнял в ответ. И только когда он уехал, я понял, что весь день дышал будто наполовину.

***

Дома меня ждала Вика. Она стояла на кухне, скрестив руки, и смотрела слишком внимательно. — Ну что, — протянула она. — Я смотрю, вы прям подружились. Голос был насмешливый, но глаза — напряжённые. — Я вас видела в столовой. И у подъезда, — продолжила она. — Подозрительно как-то. Я не ответил. Это стало началом скандала — не громкого, но колкого, с поддёвками и полунамёками. С этого дня что-то между нами надломилось. Я закрылся в комнате, сел на кровать и уставился в стену. Прокручивал день снова и снова, будто пытаясь найти ошибку. Не нашёл. Усталость навалилась резко. Я даже не разделся толком. Просто лёг и закрыл глаза. Уроки остались нетронутыми. Мысли — тоже.

***

Я проснулся резко, будто меня вытолкнули из сна. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался через щель в шторах, рисуя на стене грязно-жёлтую полосу. Сердце билось быстро. Не от кошмара — от мысли, которая вернулась первой, ещё до осознания себя. Лёша. Я перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, но от этого стало только хуже. В голове было слишком светло. Мысли не просто шли — они бежали, перепрыгивали друг через друга, цеплялись за мелочи. Как он сидел рядом. Как говорил спокойно, будто знал наперёд, что я никуда не денусь. Как обнял — коротко, уверенно, без вопроса. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Это напугало. Нет. Не надо. Я сел на кровати, провёл руками по лицу. Тело было странно лёгким, будто я спал не пару часов, а сутки. В груди — тепло, разлитое, беспокойное. Хотелось двигаться. Хотелось что-то делать. Или кого-то видеть. Я встал, прошёлся по комнате. Остановился у зеркала. Глаза в полумраке казались почти чёрными. Я вспомнил его слова — про взгляд, про то, что он замечал. Он видел. От этого по спине прошла дрожь. Не холодная — электрическая. Я лёг обратно, но сна уже не было. Вместо него — образы. Как он смотрит. Как говорит. Как будто всё это время между нами что-то тянулось, а я делал вид, что не чувствую. Мысли начали возвращаться к прошлому — к тем случайным встречам в школе, когда я ловил себя на том, что замедляюсь, когда он рядом. Как я смотрел украдкой, знал, что нельзя, но всё равно смотрел. Тогда это казалось просто… интересом. Сейчас — выглядело иначе. Он знал. Всё это время знал. Это осознание било и пьянило одновременно. Где-то глубоко внутри мелькнула тревога — про Вику, про скандал, про то, что это всё неправильно, опасно, слишком быстро. Но тревога тонула в другом ощущении — в подъёме. В этом странном состоянии, когда мир вдруг становится резче, ярче, будто кто-то выкрутил контраст. Я закрыл глаза и попытался представить завтрашний день. И снова поймал себя на том, что думаю не о школе, не о сестре, не о последствиях. О нём. Это было навязчиво. И от этого — страшно. Потому что я знал: если мысль зацепилась так крепко, она просто так не отпустит. Я пролежал так долго, пока тело наконец не сдалось. Сон пришёл не мягко — обрывом. Как будто выключили свет. А внутри уже что-то изменилось. И я это чувствовал.