Любовное заболевание

Сначала это выглядело как случайность. Сообщение в телеграме утром. Пару слов между уроками. Встреча после школы — «просто пройтись». Я ловил себя на том, что тянусь к телефону раньше, чем окончательно просыпаюсь. Экран загорался — и внутри что-то отзывалось, будто меня аккуратно, но настойчиво дёргали за ниточку. Его имя появлялось в уведомлениях слишком часто, чтобы это можно было списать на совпадение. Мы переписывались глупо. Иногда — ни о чём. Мемы, короткие фразы, обрывки мыслей. Иногда — долго, ночью, когда сообщения становились тише, медленнее, будто мы оба боялись сказать лишнее. Я перечитывал его ответы по несколько раз, ловя интонации там, где их, возможно, и не было. Мы стали проводить время вместе почти незаметно. Это не было решением — скорее, привычкой. Он ждал меня после уроков. Я знал, где его найти. Мы шли рядом, иногда молча, иногда разговаривая о школе, о музыке, о какой-то ерунде. И в этой ерунде было слишком много спокойствия. Меня это настораживало. Однажды, когда мы сидели в машине — я всё ещё неловко, будто в чужом пространстве, — наконец спросил: — А откуда у тебя вообще машина? Он усмехнулся, завёл двигатель, не глядя на меня. — Мне восемнадцать, — сказал он просто. — Права получил недавно. А тачку отец подарил. — Просто так? — вырвалось у меня. — Не совсем, — он пожал плечами. — Чтобы перед партнёрами по бизнесу выпендриться. Типа: «смотрите, какой у меня сын». Я кивнул, переваривая. Это звучало… далёко. Не про меня. У меня не было таких разговоров. Ни про партнёров, ни про бизнес, ни про подарки «для статуса». Через пару дней он протянул мне шарф. Тёмный, плотный, мягкий на ощупь. Я сразу понял — дорогой. Слишком. Такой не покупают «просто так». — Ты же вечно мёрзнешь, — сказал он, будто оправдываясь. — Надень. Я сжал ткань пальцами, не зная, что сказать. Внутри поднялось что-то странное — смесь благодарности, стыда и тревоги. — Лёш… — начал я. — Он же… — Да брось, — перебил он. — Для меня это ерунда. Вот это «ерунда» застряло в голове. Для него — почти ничего. Для меня — предмет, который хотелось носить аккуратно, бережно, будто он мог сломаться. В шарфе было тепло. Не только физически. Я ловил себя на том, что улыбаюсь без причины, что шаг становится легче, что дни складываются в одну линию, где он — постоянная точка. Всё было слишком хорошо. Слишком ровно. Слишком нормально. И где-то глубоко внутри я уже знал — такие вещи не длятся долго.

***

Я перестал считать дни. Они слиплись в одно длинное «после школы». Мы шли рядом, иногда слишком близко, иногда нарочно оставляя между собой расстояние, будто играли в осторожность. Я привык к его шагу, к тому, как он иногда замедляется, подстраиваясь под меня. Привык к тому, что рядом с ним мир будто становился тише. В тот вечер было холодно. Воздух сухой, колкий, от которого першит в горле. Я кутаюсь в шарф — его шарф — и ловлю себя на мысли, что без него уже не так. Будто это не просто вещь, а что-то вроде якоря. Мы остановились у моего подъезда. Фонарь над входом мигал, освещая нас рывками — свет, тень, снова свет. Лёша что-то говорил, я слушал вполуха, потому что в груди было странно тесно. Слишком много всего накопилось за эти дни. — Ты замёрз, — сказал он вдруг и потянулся ближе. Это было естественно. Слишком естественно. Он обнял меня быстро, но не формально — ладонь на спине, тепло, уверенность. Я на секунду застыл, а потом позволил себе ответить. Всего секунду дольше, чем нужно. И в этот момент я почувствовал — что-то не так. Не звук. Не движение. Ощущение. Как будто на кожу лег чей-то взгляд. Я отстранился, поднял глаза — и увидел тёмный прямоугольник окна. Наше окно. Занавеска была приоткрыта. Меня прошило. — Мне пора, — сказал я слишком резко. Он посмотрел вопросительно, но не стал спрашивать. Я развернулся и почти бегом зашёл в подъезд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лифт ехал вечность. Каждый этаж — как удар. Я знал. Даже не сомневался. Она видела. Дома было тихо. Слишком тихо. Я разулся, прошёл на кухню — и там стояла Вика. Руки скрещены, лицо напряжённое, глаза острые. — Ну что, — начала она, растягивая слова. — Обнялись? Я замер. — Я всё видела, Вадим, — продолжила она. — Из окна. Очень мило смотрелись. Я попытался что-то сказать, но она не дала. — Ты вообще охуел? — голос сорвался, стал громче. — Ты что, шлюха? Продался за машинку и шарфик? Слова били больно и грязно. Я чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее. — Это не так, — выдохнул я. — Ты всё не так понимаешь. — Да что я не так понимаю?! — она почти кричала. — Ты увёл у меня парня! Проститут! Я шагнул к ней. Руки сжались в кулаки. На секунду мелькнула мысль — ударить. Остановило только одно: она девочка. Моя сестра. Это было единственным тормозом. Я резко развернулся и ушёл в комнату. Захлопнул дверь. Включил музыку на максимум. Бас ударил по ушам, заглушая её крики, её голос, её обвинения. Я сидел на кровати, уткнувшись в колени, и чувствовал, как трясёт. Не от страха — от ярости и бессилия. Телефон завибрировал позже, когда стало темно. Лёша. — Ты в порядке? — спросил он, будто чувствовал. Я рассказал. Коротко. Про окно. Про слова. Про скандал. — Забей, — сказал он спокойно. — Это не стоит тебя. Я закрыл глаза, слушая его голос, и понял: я уже не могу просто «забить».

***

Музыка грохотала так, что вибрировали стены. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как звук давит на грудь, будто прижимает к матрасу. Это было нужно — чтобы не слышать её. Чтобы не слышать себя. Каждая песня сменяла другую, но внутри всё равно крутилась одна и та же сцена: подъезд, объятие, окно. Я выключил музыку резко, будто она вдруг стала лишней. В комнате сразу стало слишком тихо. Эта тишина была густой, вязкой, с привкусом скандала, который ещё не выветрился. Телефон лежал рядом. Экран погас, но я всё равно смотрел на него, как на что-то живое. Его голос всё ещё звенел в ушах: забей. Простое слово. Удобное. Почти ласковое. Я написал ему первым. Сам не заметил, как. Пара фраз. Ни о чём. Потом ещё. Он отвечал быстро, будто ждал. Мы переписывались до тех пор, пока слова не начали терять форму и смысл. Мне становилось легче от каждого сообщения — и это пугало сильнее всего. Я снял шарф и положил его рядом с подушкой. Провёл пальцами по ткани. Мягкий. Тёплый. Слишком дорогой для меня. И слишком… его. Я уткнулся в него лицом и вдохнул. Запах был едва уловимый — что-то вроде табака и холодного воздуха. Сердце стукнуло сильнее. Нормально ли это? — мелькнула мысль. Я отмахнулся от неё. За дверью кто-то прошёл. Шаги. Вика. Мы не сказали друг другу больше ни слова. И в этом молчании было больше злости, чем в криках. Я понимал: это не на день. И не на два. Что-то между нами треснуло так, что уже не склеить обратно. Я снова взял телефон. Перечитал переписку с самого начала. Листал вверх, находя моменты, где он шутил, где писал «спокойной ночи», где спрашивал, поел ли я. Слишком заботливо. Слишком быстро. Мне стало тепло. И страшно. Я поймал себя на мысли, что жду завтрашнего дня не ради школы, не ради чего-то ещё. Ради него. Ради того, чтобы снова увидеть, снова услышать, снова почувствовать это спокойствие рядом — искусственное, хрупкое, но такое нужное. Глаза начали слипаться. Я так и не сделал уроки. Даже не открыл тетради. Просто лёг, обняв шарф, будто он мог удержать что-то важное внутри меня. Перед тем как уснуть, мелькнула последняя мысль — ясная, пугающе честная: Я привыкаю. И, кажется, уже поздно было делать вид, что это просто «ничего».

***

Утро было неправильным. Не по свету — по ощущению. Слишком резким, слишком реальным. Я проснулся от хлопка двери где-то в квартире, от звука посуды, которую ставят чуть сильнее, чем нужно. Голова была тяжёлой, будто я не спал, а всю ночь бежал. Шарф лежал рядом. Я машинально накинул его на шею, даже не подумав. И только потом понял — зря. Я вышел на кухню, и Вика сразу это заметила. Она сидела за столом, с кружкой чая, но чай был нетронут. Глаза — красные, злые, уставшие. Она смотрела не на меня — сквозь. — Ты серьёзно? — сказала она тихо. Слишком тихо. Я остановился. — Что? — спросил, хотя прекрасно знал. Она кивнула на шарф. — Ты даже не скрываешься, — продолжила она. — Ходишь тут, как звезда. — Перестань, — сказал я. — Ты перегибаешь. Она резко встала. Стул скрипнул по полу. — Перегибаю?! — голос сорвался. — Ты меня унизил, Вадим. Ты меня предал. — Я никого не уводил, — ответил я. — Ты не его собственность. Это было ошибкой. — Ах вот как, — она усмехнулась криво. — Конечно. Ты у нас теперь взрослый. Нашёл себе папика с тачкой. Меня ударило. Не словами — тоном. — Заткнись, — процедил я. — А что, не так? — она шагнула ближе. — Сначала цветочки, потом шарфики, потом машина. Сколько ты стоишь, а? Внутри что-то рвануло. Резко. Без предупреждения. — Ты вообще слышишь себя?! — я повысил голос. — Ты несёшь хуйню! — Потому что ты — хуйня! — выкрикнула она. — Шлюха! Продавшаяся за тряпку и бензин! Я сжал кулаки. Настолько сильно, что ногти впились в ладони. На секунду мир сузился до одной точки — её лица. И в этой точке было всё: злость, обида, желание ударить. Я сделал шаг вперёд. Она не отступила. — Давай, — бросила она. — Ударь. Покажи, какой ты теперь. Меня остановило не благородство. Не любовь. А страх перейти черту, после которой обратно уже не возвращаются. Я резко отвернулся. — Ты мне больше не сестра, — сказал я глухо. — Теперь ты просто человек, который хочет сделать мне больно. Она замолчала. На секунду. Потом сказала тихо, ядовито: — А ты — позор семьи. Это было последнее. Я ушёл в комнату, хлопнул дверью так, что с полки упала книга. Включил музыку — не громко, а ровно настолько, чтобы заглушить реальность. Сел на кровать и почувствовал, как руки дрожат. Не от слабости — от переизбытка. Телефон завибрировал почти сразу. Лёша. Я не стал писать много. Просто: Мы с Викой теперь враги. Он ответил быстро: Она не имеет права так с тобой. Я закрыл глаза. В груди было пусто и остро одновременно. Я понимал: назад пути нет. Не потому что не хочу — потому что уже сделал шаг. С этого утра всё изменилось. С этого утра я был не просто «чьим-то братом». Я был собой. И это оказалось чертовски больно.