По ту сторону льда

За два дня до предполагаемой смерти Уилла, Майк проснулся в холодном поту один в кровати и чувствовал себя как никогда перепуганным. Смятые простыни рядом были уже остывшими, Майк провел по ним такой же холодной ладонью, осознавая отсутствие каким-то шестым чувством. Он поднес руку к своей груди, прошелся по ней неспешно, сравнивая ощущения. В общем и целом – никакой разницы. И там, и там – небольшая вмятина и едва уловимый запах апельсинового шампуня. Он сел, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Футболка прилипла к спине, мокрая, холодная. Мысли кружились в голове бешеным хороводом, сталкивались, разбивались на осколки и собирались снова в новые, еще более уродливые формы. Из-за этого бешенного потока он даже не мог понять, что его пугает больше. То, что он, возможно, все испортил? То, что Уилла нет рядом? То, что Уилла, вероятно, через два дня не будет рядом уже никогда? Или, может быть, то, что Уилл пришел к нему, Майку, за помощью, а он со своими глупыми чувствами повел себя глупо и инфантильно? То, что произошло между ними вчера, было совсем не к месту. Совсем. Это было эгоистично. Уилл, наверное, думал, что Майк спасет его, что сможет предотвратить беду, что ему можно довериться. Уилл проводил с ним свои последние дни, потому что верил в него, когда мог бы быть со своими настоящими близкими. С матерью, которая наверняка сходила с ума от страха. С друзьями, которые знали его годами. С людьми, которые действительно имели значение. Но Майк взялся за это дело, дал ему надежду, а сам как будто воспользовался ею для себя. Кто кому в итоге больше нужен: он Уиллу? Или Уилл ему? Эгоист. Жалкий, влюбленный эгоист. Он заставил себя встать, хотя ноги не слушались. Они были ватными, тяжелыми, как будто он отлежал их обе за ночь. Бесполезные обрубки. Сопротивлялись команде начальника – мозга, спутав его с обманщиком революционером сердцем. Палундра! Саботаж на корабле! Майку пришлось застыть посреди коридора, уговаривая свое тело двигаться. Аргументы были едва ли утешающими. Вряд ли Уилл ушел насовсем, скорее решил ретироваться в дальнюю часть дома, потому что сожалеет о вчерашнем. Или злится. Или вообще не хочет Майка больше видеть. А если он действительно ушел… Ну, что ж. Тогда Майк обещает своему телу полную свободу от логики и контроля. Захочет скинуться с обрыва – пожалуйста, захочет скурить всю пачку сигарет за раз – на здоровье, захочет весь дом в приступе ярости разнести – милости ради. Он прошлепал босиком по ледяному полу, толкнул дверь в гостиную и замер на пороге, когда весь тщательно выстроенный ужас рассыпался, как карточный домик. Уилл сидел на полу перед журнальным столиком и что-то спешно рисовал. Он был так сосредоточен, что не замечал ничего вокруг, прикусывал язык и иногда грыз кончик карандаша. Его кружка с какао рядом, про которую он благополучно забыл, была полной и уже давно остыла. Кривая елка мигала гирляндой за его спиной, бросая цветные блики на стены. А еще Уилл улыбался. Майк потерял счет времени, пока он стоял так на пороге, просто пялясь на приподнятые уголки губ, ямочки на щеках, морщинки у глаз. Это, наверное, даже странно, что каждый раз стоило Уиллу улыбнуться, и у Майка какая-то неведомая невидимая сила выбивала весь воздух из легких. Может, он тоже проклят? Может, мертвая девочка сводит его с ума тоже? — Доброе утро, — услышал он собственный голос, хриплый спросонья. Уилл вздрогнул. Поднял глаза, и Майка будто током ударило. Их взгляды встретились на секунду, может, две. А потом Уилл покраснел. Не слегка порозовел – покраснел. По-настоящему, густо, от шеи до корней волос. «Прямо как вчера» – раздалась внезапная мысль в голове, и Майку пришлось прижаться к косяку, чтобы не упасть. Он старался не вспоминать, не поддаваться искушению. И это работало до первой вспышки красного. Говорят, быки бросаются на красную тряпку. Вранье. Быки – дальтоники, им все равно, какого она цвета. Они бросаются на движение, на трепет ткани, на саму игру. На то, что скрывается за очевидным. Может, и с ним так же. Может, дело не в цвете, заливающем чужие скулы. А в том, что стоит за ним – в смущении, в неловкости, в том, как Уилл отводит глаза. В надежде, которую Майк боялся назвать вслух. Красная тряпка – это просто тряпка. Румянец – это просто кровь, прилившая к коже. А вот то, что заставляло сердце Майка биться в два раза быстрее… Это было что-то совсем другое. — Д-доброе, — пробормотал Уилл, не поднимая глаз. — Ты чего вскочил? — Захотелось в туалет. – Соврал он первое, что пришло в голову. Интересно, каково это – говорить правду не боясь реакции. Майк приложил ладонь ко рту, делая вид, что чешет нос, а сам беззвучно пробормотал: «захотелось тебя увидеть». И сразу же застыл, пытаясь поймать вкус на языке. Покатал, как леденец, прислушался к себе. Вроде бы, ничего особенного. Слова как слова. Вот бы у него только было достаточно храбрости сказать их громче… А, точно. Сказал ведь уже. Вчера. И достаточно сказал. Возможно даже перебор. И чем оно закончилось? Уилл ему не ответил. Облегчение, что Уилл его теперь ненавидит, схлынуло, но на его место пришла неловкость. Огромная, неуклюжая, заполняющая собой все пространство, как слон в посудной лавке. О чем они теперь вообще могли разговаривать? «Привет, вчера я признался тебе в любви, как прошла ночь?» «Эй, ты заметил, что я смотрю на тебя как идиот?» «Слушай, пока ты умираешь от проклятия, я тут влюбился, это нормально?». Ничего из этого не годилось — Я... — Он откашлялся. — Пойду сделаю завтрак. — Ага, — Уилл кивнул, все еще не поднимая глаз. — Хорошо. Хорошо. Даже не начал спорить, как обычно он это делал каждый раз, когда Майк предлагал взять готовку на себя. Никакого привычного: «Ты нас отравишь!» или «Ты хоть умеешь плиту включать?». Плохой знак. Лучше даже сказать, дурной. Майк развернулся и почти бегом рванул на кухню. В прошлые разы он называл свое бегство тактическим отступлением, но теперь уже отступать было некуда, он попал в ловушку, которую сам и построил. Ну и цирк! Майк схватился за хлеб и за нож, который лег в ладонь неожиданно тяжело. Руки двигались на автопилоте: намазать, отрезать, выложить. Простые, механические действия, за которые можно спрятаться. Только вот мозг застрял, как заевшая пластинка, на одной единственной мысли. Уилл не выглядел как человек, который сожалеет о вчерашнем. Но почему тогда между ними такая пропасть из неловкости? Уилл умел притворяться. Господи, да он мастер строить стены из улыбок, прятать трещины за смехом. Вчера он был уязвим, разбит на куски, и Майк… Майк просто оказался рядом. А что, если для Уилла это было именно этим – способом забыться? Анестезией от боли, которая не имела к Майку никакого отношения? Желудок скрутило. Он смотрел на недоделанный бутерброд и видел не хлеб и масло, он видел собственные руки, которые тянулись к чему-то, что ему, возможно, никогда не принадлежало. Вчера он вывернул себя наизнанку. И не получил ответа. Уилл целовал его, да. Уилл прижимался к нему, да. Но слова?.. Самая важная часть пазла была пропущена, и заполнить ее Майк, конечно, мог как душе угодно, но будет ли это правдой? Надежда – опасная штука. Она похожа на тонкий лед: ступаешь осторожно, почти не дыша, и все равно слышишь, как он потрескивает под ногами. Майк положил нож. Закрыл глаза. — Не надейся, — приказал он себе голосом, который звучал почти убедительно. — Не смей. … Бутерброды получились так себе. Хлеб кривой, будто его резали с закрытыми глазами, да и масло легло комками. Один бутерброд развалился прямо на тарелке. Майк никогда не умел готовить, а сегодня еще и руки дрожали. Но Уилл ел без жалоб, откусывая маленькими кусочками и глядя куда-то в окно. Между ними висела тишина. Не уютная, как раньше, а напряженная, наэлектризованная. Майк чувствовал ее кожей, как статическое электричество перед грозой. Еще чуть-чуть – и ударит. — Мне снова снилась она, — сказал вдруг Уилл. Майк замер с кружкой кофе на полпути ко рту. Он ожидал чего угодно, но не этого. Хотя, неизвестно, чего он боялся больше – разговора о вчерашнем или о паранормальной проклятой девочке убийце. — Лиззи? — Да, — Уилл отложил приборы. Взгляд по-прежнему направлен в окно, как будто там можно найти ответы. Майк не переставал задаваться вопросом, что в этой голове происходит? Как Уилл умудрялся так спокойно притворяться, что ничего не было, и разговаривать на отвлеченные темы. С другой стороны, именно то, о чем Майк хотел поговорить, и было отвлеченной темой, а основная – проклятье. Вот с этой размолвки все проблемы и начались. — Но в этот раз все было по-другому. Майк постарался настроиться на разговор. Изначально было понятно, что его чувства в их ситуации не уместны, нельзя позволить испортить то немногое, что у них осталось. Он прокашлялся и выдавил из себя, надеясь, что выглядит хотя бы на капельку так же непринужденно, как это умудрялся делать Уилл: — По-другому как? Уилл помолчал, подбирая слова. Пальцы теребили салфетку, сминая ее в маленький бумажный комок. — Раньше она просто... Приходила. Стояла и смотрела или тянула меня под воду. Но этой ночью... Это было как продолжение кассеты. Как будто там была еще одна часть, которую мы не видели. — Что ты видел? — Место, — Он наконец поднял глаза. В них плескалось что-то странное, похожее на смесь страха и решимости. — Она показала мне старое заброшенное здание. — Она показала? — Майк нахмурился. — В смысле специально? — Да, она взяла меня за руку и повела туда. Это было страшно и противно, но я вроде как справился… — Он поежился, вспоминая, как трогал ее мертвенно-холодную, мокрую руку. — А потом мы оказались там, и она просто исчезла… — Он помедлил, собираясь сказать что-то, что Майку точно не понравится. Это было видно по его плотно сжатым губам и нахмуренным бровям. – Я должен найти это место. За окном пронзительно каркнула ворона, как дурное предзнаменование. Майк был прав – эта идея ему совершенно не понравилась. Но еще хуже была сама формулировка: «Я должен…». С каких пор они делают что-то порознь? С каких пор «мы» превратилось в «я»? Еще вчера они были единым целым, два человека, сплетенных страхом и надеждой, не отходящих друг от друга ни на шаг. А сегодня... Сегодня Уилл говорит «я должен» и смотрит куда угодно, только не на Майка. Мысль пришла мерзкая, липкая, как болотная жижа. Вползла в голову и свернулась там клубком. Что, если он оттолкнул его? Вчера, своими взглядами, словами? Что, если Уилл понял, что решения у Майка нет, и ужаснулся? Что, если теперь он готов на что угодно, даже столкнуться лицом к лицу с мертвой девочкой, даже шагнуть в ловушку, даже умереть, лишь бы не находиться рядом с человеком, который смотрит на него… Ну, так? — Может, это просто сон, — Выдавил Майк, пытаясь успокоить свою дергающуюся ногу, от которой мелко трясся стол. — Мозг обрабатывает информацию, создает образы... — Я зарисовал его. Уилл встал из-за стола и вышел в гостиную. Вернулся через секунду с листом бумаги в руках. — Вот, — он положил рисунок перед Майком. — Это то, что я видел. Быстрый карандашный набросок, но детальный. Уилл и впрямь был художником, и Майк почему-то каждый раз с каким-то детским восхищением и благоговением вздыхал над его работами. Даже в спешке, даже по памяти сна линии были уверенными, точными. Это было небольшое здание, с заостренной крышей и узкими окнами. Колокольня, покосившаяся, без колокола. Крест на верхушке был едва различимым, то ли сломанный, то ли заросший плющом. Вокруг много деревьев, их ветви тянутся к зданию, как костлявые пальцы. А на заднем плане линия воды. Майк почувствовал, как по спине бежит холодок. — Так это же... — он осекся, всматриваясь в рисунок. Нет, точно. Сомнений не было. — Это старая церковь у водохранилища. Уилл вскинул голову. — Ты знаешь, где это? — Да, милях в пятнадцати отсюда. Она закрыта уже лет двадцать, может больше. Там раньше... — Он замялся, вспоминая. — Кажется, там был приход для летнего лагеря. Дети ходили на воскресные службы. — Мне нужно туда поехать, — заявил Уилл твердым тоном. — Нам, — поправил Майк. — Нам нужно туда поехать. Уилл посмотрел на него долго, внимательно. Как будто искал что-то в его лице. Майк не знал, что там можно найти. Усталость, наверное. Страх. Отчаяние. Любовь. Обо всем этом Уилл уже знает, больше ничего интересного в нем нет. Он попытался прочитать Уилла в ответ, но в его глазах было что-то, что он не мог понять. Не ненависть – это он бы узнал. Не отвращение – тоже мимо. Что-то другое. Что-то... Больное. Уилл не ответил. Значит, нет. Значит, никогда. И все равно, все равно, несмотря на боль, несмотря на унижение, несмотря на то, что каждый взгляд Уилла теперь ощущался как удар под дых, Майк не мог отпустить его одного. Не мог сказать «иди, справляйся сам». Потому что любовь, даже безответная, даже растоптанная, даже превратившаяся в открытую рану, не отменяется приказом. Не выключается рубильником и не исчезает по щелчку пальцев. Она просто болит. И болит. И болит. А ты все равно идешь следом. — Нам, — повторил Майк, и голос не дрогнул. — Я еду с тобой. И это не обсуждается. … Майк помнил дорогу к водохранилищу другой. Раньше она была залита солнцем, и деревья тогда еще росли не такой плотной полосой. Летом семьи приезжали на пикники, дети плескались на мелководье, кто-то жарил шашлыки на старых кострищах. В начале августа вода начинала цвести, но отчаянных пляжников это едва ли останавливало, загорать то никто не запрещал. Сейчас деревья обступали дорогу с обеих сторон – голые, черные, изломанные. Казалось, пробраться через них будет почти невозможной задачей, теперь это даже не лес, а плотные заросли кустарников и елей. Их ветви сплетались над головой, образуя тоннель, который накопил на себе приличную шапку из снега и теперь почти не пропускал солнечного света. Майк вел машину медленно. Дорога петляла, асфальт давно раскрошился, и колеса то и дело проваливались в выбоины. Двигатель натужно гудел. — Здесь красиво, — сказал вдруг Уилл. Майк старался не смотреть в его сторону (хотя то и дело отвлекался от дороги), но сейчас все-таки покосился на него. Уилл сидел, прижавшись лбом к стеклу. — Красиво? Глупость какая-то, что здесь может быть красивого? Вот летом да, почти сказочно, а сейчас… Ответа он так и не дождался. Оставшуюся дорогу они не разговаривали. Радио Майк не включал, почему-то не хотелось. Праздничные песни здесь звучали бы как издевательство. Церковь появилась внезапно. Дорога вильнула в последний раз – и вот она, точно такая, как на рисунке Уилла. Маленькая, с заостренной крышей и узкими окнами-бойницами. Колокольня накренилась влево, будто здание устало держать спину прямо. Крест на верхушке почернел от времени, один его луч обломился. Деревья вокруг подступили вплотную, окутали церковь полукольцом, как стая волков добычу. Их ветви царапали стены, лезли в разбитые окна. Бурый, засохший плющ оплетал фундамент и полз выше, к крыше. Летом он снова зацветет, полезет дальше. А за церковью виднелось огромное, неподвижное, цвета ртути водохранилище. Ни ряби на поверхности, ни отблеска неба. Просто серая пустота, уходящая к горизонту. Лед сковал его давно и крепко, еще в конце ноября на радость рыбакам. Они и были здесь единственными гостями – упрямые мужики с ящиками и бурами, готовые просидеть весь день над черной лункой ради пары окуней. Иногда к ним присоединялись лыжники, прочерчивали по льду длинные петли, стараясь не уходить далеко от берега. Ветер налетал порывами, злой и колючий, сгребая с берега сухой, почти пепельный снег и швыряя его над поверхностью. Снежная пыль стелилась низко, не поднимаясь выше колена, и от этого казалось, что над водохранилищем ползет туман. Он тянулся белыми языками, закручивался в мелкие воронки, скользил по льду. Майк заглушил двигатель. Стоило им выйти из машины, и холод ударил сразу. Каждый вдох оставлял облачко пара в воздухе. Под ногами хрустел гравий и снег. Дверь церкви была приоткрыта, она не скрипела на ветру, ветра не было. Майк достал фонарик из кармана. Луч света уткнулся в темноту за дверью и потерялся в ней. — Держись рядом, — сказал он. — Ага, — отозвался Уилл. Церковь встретила их темнотой и запахом сырости. Майк переступил порог первым, держа руку на кобуре. Холодная тяжесть служебного пистолета у бедра успокаивала, хотя он прекрасно знал, что против призраков она бесполезна. Уилл за спиной достал фонарик, и теперь света вполне хватало, чтобы рассмотреть даже осыпавшуюся штукатурку, скамьи, покрытые пылью и паутиной. Цветные осколки разбитых витражей неприятно хрустели под ногами, пахло плесенью, деревом и смолой. — И что теперь? — зачем-то прошептал Майк. — Ждем. — Чего? — Ее. Это ужасная идея. У Майка было плохое предчувствие всю дорогу, а своему предчувствию он привык доверять, уж оно ни разу не подводило. И все же, приехать сюда ему твердило оно же. Какая-то дурацкая безвыходная ситуация. В последний раз он чувствовал что-то подобное еще во времена учебы, когда знал, что экзамен сдать не получиться, но не прийти на него – еще хуже. Сейчас, конечно, ситуация была куда страшнее глупых экзаменов и зачетов, хотя студент Майк из прошлого не согласился бы. Для него тогда мир вращался вокруг стипендии, общажных попоек и перспективной стажировки. А сейчас… Он фыркнул, злясь на себя и на жизнь. Хватит уже этих соплежуйств. Кажется, он просто родился неудачником, и как бы не старался это исправить, всегда в итоге оказывался в ситуациях, где приходилось из двух зол выбирать меньшее. Они устроились на одной из скамей, той, что выглядела покрепче. Сидели так, вглядываясь в темноту. Фонарик Уилл выключил, чтобы экономить батарейки. Время тянулось как патока. Майк чувствовал каждую секунду. Каждый вдох. Каждый удар сердца – своего и Уилла, который сидел близко, но недостаточно. Ему жгло горло контрастом. Совсем недавно они тянулись друг другу, каждый по своей причине, но тянулись. Их плечи соприкасались случайно или не случайно, какая разница. Коленки сталкивались под столом. Пальцы встречались, когда оба тянулись к одной чашке. Все эти неловкие касания, от которых по коже бежали мурашки, а в груди что-то сжималось. Маленькие мосты. Хрупкие, едва заметные, но мосты. Между его берегом и берегом Уилла. А теперь между ними пропасть. Шесть дюймов пустого пространства на скамье. Могли бы быть шесть миль – ощущалось бы одинаково. Уилл сидел прямо, руки сложены на коленях, плечи чуть развернуты в сторону, подальше от Майка. Он больше не тянулся и не искал случайного тепла. Не придвигался ближе, когда думал, что Майк не замечает. Майк замечал. Тогда замечал и радовался. Сейчас замечал отсутствие и задыхался. Они сидели так долго, может, часа три. Ждали, сами не зная чего. Каждый раз, когда он намеревался вскочить и уйти, бросал беглый взгляд на Уилла и продолжал сидеть. Он напросился, чтобы помочь, а не испортить все еще сильнее. Уж это у него хорошо получилось. Но когда все-таки началось, они оба почувствовали это сразу. Температура упала. Резко, мгновенно, как будто кто-то открыл дверь в морозильник. Дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. — Майк, — прошептал Уилл, кивнув головой в сторону алтаря. — Там. Сначала Майк не понял, что видит. Просто бледное, голубоватое свечение, как отблеск луны на воде. Оно клубилось в воздухе, собиралось, уплотнялось, пока наконец не приняло цельную форму. Это была она. Восьмилетняя Элизабет Кларк, которую два взрослых человека уже почти неделю видели в кошмарах и боялись, как огня. Кому расскажи – засмеют. Она стояла перед алтарем – маленькая, хрупкая, в белом платье до колен. Черные волосы струились по плечам, босые ноги не касались пола, она парила в нескольких дюймах над каменными плитами. — Мы пришли, — сказал Уилл, делая шаг в ее сторону. Откуда в нем вдруг нашлось столько смелости? А может, он всегда был смелым, намного смелее, чем кто-либо другой, и тем более смелее Майка. — Ты хотела, чтобы мы пришли. Мы здесь. Лиззи смотрела на них темными, пустыми глазами, от которых тошнота подкатывала к горлу и пальцы начинали подрагивать. Майк еще никогда не видел ее во плоти, насколько это вообще было применимо к призраку. До этого лишь на кассете, размытый силуэт, выползающий из воды. Потом на картине Уилла, страшной, но все же нарисованной, все же отделенной слоем краски и холста от реальности. Майк слышал о ней в рассказах Уилла, в его дрожащем голосе, в описаниях, от которых по спине бежал холодок. Но это было не то, совсем не то. Одно дело видеть чудовище на экране, говорить себе, что это спецэффекты, монтаж, чья-то больная фантазия. Можно нажать на паузу или отвернуться. Можно убедить себя, что это ненастоящее. Другое дело – когда оно стоит перед тобой. Лиззи была маленькой, и это почему-то ударило больнее всего. Такая маленькая – макушка едва достала бы Майку до груди. Хрупкие плечи, тонкие руки, детские пальцы. Ей было восемь, когда она умерла. Восемь лет – возраст, когда веришь в Санта-Клауса и боишься монстров под кроватью. А потом сама становишься монстром. Белое платье облепило ее фигуру, насквозь пропитанное водой, с подола капало мерно, ритмично. Черные, спутанные волосы струились по плечам, по спине, почти до пола. Влажные пряди прилипли к лицу, к шее, к ключицам. И глаза. Боже, эти глаза. На картине Уилла они были пустыми. Черными провалами, в которых не было ничего: ни гнева, ни боли, ни жизни. Но сейчас, вживую, Майк видел в них что-то другое. Что-то, от чего хотелось одновременно бежать и плакать. Самое странное в том, что Майк без труда узнал это… Одиночество. Бесконечное, беспросветное, тяжелое одиночество. В этом у них было так много общего… Майк знал, как выглядит одиночество изнутри. Несколько лет пустых комнат, холодных ужинов, разговоров с телевизором, потому что больше не с кем. Несколько лет ночей, когда просыпаешься в три часа и лежишь, глядя в потолок, потому что рядом нет никого, кому можно сказать «мне приснился кошмар». Несколько лет праздников, которые проходишь насквозь, как привидение. Никто не заметит, если тебя не станет. Он думал, что знает, но его одиночество было каплей в океане по сравнению с тем, что он видел сейчас. Лиззи была мертва уже двадцать лет… Двадцать лет без голоса, без тепла, без единой живой души, которой было бы до нее дело. Майк смотрел в эти глаза и узнавал себя. Искаженного, утрированного, доведенного до крайности. Как в кривом зеркале. И именно поэтому так сложно было совместить ее с той девочкой из отчетов. Майк видел школьный снимок с пестрым фоном, неуверенной улыбкой, торчащим воротничком. Лиззи с ямочками на щеках, с блестящими глазами, с молочным зубом, который вот-вот выпадет, с глазами, полными смеха, а не бездонной пустоты. Как она могла стать этим? Раньше Майк держал их в голове отдельно. Два разных человека, два параллельных мира. Та, с фотографии – трагедия, статистика, закрытое дело. Ей можно было сочувствовать издалека, листая страницы отчета. Та, из кошмаров – угроза, монстр, проклятие. Ее можно было бояться, с ней нужно было бороться. Майк понял кое-что в этот момент. Простую, страшную вещь. Он не боялся Лиззи, он боялся стать ею. Остаться один, забытый, невидимый, кричать в пустоту, пока не потеряешь голос и себя. Может, именно поэтому он так отчаянно цеплялся за Уилла. Не только из любви, хотя и из любви тоже. Но из страха, из ужаса перед тем, что ждет на дне. Лиззи не проронила ни слова, просто повернулась и пошла к боковой стене, где не было ничего, кроме потрескавшейся штукатурки и плесени. Когда она подняла руку, стена изменилась. Как из воздуха там материализовалась дверь, почти сливающаяся с камнем. — Туда, — прошептал Уилл. — Она хочет, чтобы мы пошли туда. Лиззи посмотрела на него впервые за все время и просто растворилась. — Черт, — выдохнул Майк, только сейчас замечая, что сжимал рукоять пистолета изо всех сил. Мурашки на коже не спешили никуда исчезать. — Идем, — Уилл уже шел к двери, включив фонарик. Луч света плясал по стенам, выхватывая детали: ржавые петли, почерневшее дерево, странные символы, вырезанные на притолоке. Уилл толкнул дверь. Та открылась с противным скрипом, а за ней были каменные, узкие, уходящие вниз ступени. — Подвал, ну конечно. В каждой проклятой церкви есть проклятый подвал. Уилл фыркнул: — Ты всегда такой остроумный, когда боишься? — И вовсе я не боюсь. К счастью, клаустрофобией никто из них не страдал, да и вообще, узкие каменные стены жуткого подвала едва ли были сейчас главной проблемой. Они начали спускаться, и спустя примерно ступеней двадцать Уилл остановился. Луч фонарика уперся в пространство впереди. Его голос был странным: —Тебе нужно это увидеть. Майк обогнул его, выходя чуть вперед и застыл. Подвал был большим, гораздо больше, чем церковь наверху. Потолок терялся в темноте, а стены... Стены были покрыты фотографиями. Лица, улыбающиеся в камеру, вырезки из газет. Под каждой фотографией была табличка с именем и датой. «Бенджамин Холт, 1974» «Сара Мейер, 1977» «Эмма Чен, 1983» И так далее. Все утонувшие, несчастные случаи. В центре подвала стоял алтарь – обычный стол, накрытый черной тканью. На нем лежали вещи: ритуальные одеяния, черные мантии с капюшонами, свечи и толстая, переплетенная в кожу книга. Майк, перебарывая весь внутренний ужас, подошел ближе и раскрыл книгу дрожащими руками. Это был журнал. Аккуратные записи, ровный почерк, имена и даты. «Первое подношение Хранителю – Элизабет Кларк, 1971» Какое еще к черту первое подношение?! Она же утонула… Утонула же?.. Майк торопливо пролистал страницы. Записи продолжались год за годом, снова и снова. Имена людей, даты и примечания: «Урожай обильный» «Шахта принесла небывалую прибыль» «Эпидемия обошла город стороной» «Завод расширяется, рабочие места для всех» Его затошнило. Голос Уилла доносился как сквозь вату, хотя он стоял близко. Майк даже не заметил, как тот подошел и расширенными от ужаса глазами смотрел в книгу. — Я не понимаю… Кто-то расследовал паранормальные явления, вызванные кассетой? Чей-то это подвал? Майк тихо выдохнул, не представляя, как объяснить все… Он снова посмотрел в книгу. Призраки не ведут бухгалтерию, призракам не нужны ритуальные мантии. Призраки не проводят церемоний в подвалах заброшенных церквей. Люди проводят. — Их не расследовали, Уилл. Их планировали. Наверное, это была какая-то чертова секта или вроде того… Они убивали людей, и эти убийства благополучно списывали на несчастные случаи, и это получилось у них так легко, потому что вся общественность верила в призрак мертвой девочки, который убивает тебя через семь дней после просмотра проклятой кассеты. Но зачем все это нужно? Неужели кто-то действительно верит в этот бред с жертвоприношениями и процветанием города? И в чем тогда здесь реальная роль Лиззи? Майк схватился за виски, стараясь не обращать внимание на мигрень. Уилл позади заваливал его вопросами, но он ничего не слышал. Он попытался вспомнить все, что он знает о Лиззи еще раз, но теперь посмотреть на ситуацию с совершенно другого ракурса. Все начинается с кассеты, так ведь? Все эти непонятные фрагменты теперь обретали смысл… «…Человек с оленьей головой смотрит прямо в камеру. Свечи, десятки свечей, пламя колышется не в ту сторону. Мокрые волосы, ползущие по полу. Человек со свиной головой. Снова лес, но уже другой. Озеро, затянутое льдом. Человек с волчьей головой. Все трое стоят в ряд и смотрят.» Все это время она хотела показать, как умерла. Точнее, как ее убили. Майк вспомнил отчет, в котором говорилось, что Лиззи бежала в одной тонкой ночнушке ночью босиком по замерзшему льду. «Детские причуды» — сказал бывший шериф. А на самом деле она убегала от своих убийц. Кусочки головоломки щелкали, вставая на место. Один за другим. Страшная, уродливая картина проступала сквозь хаос. Кассета. Семь дней. Они думали, что это срок казни, обратный отсчет до смерти от рук призрака. А что, если это срок предупреждения? Время, которое есть у жертвы, чтобы понять, чтобы убежать, спастись. — Она пыталась всех предупредить. Каждого, кто смотрел кассету. Каждого, кого они выбирали следующей жертвой. Но все думали, что она – убийца. Майк снова посмотрел на фотографии на стене. Все эти люди перед смертью видели Лиззи, все они боялись мокрую девочку из кошмаров, все принимали ее за монстра и не замечали настоящих чудовищ. Тех, что ходили среди них в человеческом обличье. Двадцать лет Лиззи пыталась спасти других. Двадцать лет кричала в пустоту, а ее крик принимали за угрозу. Какая жестокая ирония. Жертва, которую все считают палачом. — Она единственная, кто все эти годы пытался это остановить, лишь бы кто-то только слушал… — Пробормотал он, наконец разворачивая к Уиллу и сразу же застывая в шоке. Тот стоял с широко распахнутыми глазами и громко дышал. Он был зол. Кажется, Майк еще никогда не видел Уилла по-настоящему злым. — Кто? — его голос был тихим, но в нем звенело что-то опасное. — Кто эти люди? Наверное, если порыться здесь чуть подольше, найдутся намеки или даже прямые указатели на личности преступников. Нужно было только их найти, но уже из того, что они увидели, было ясно: — Кто-то влиятельный, — ответил Майк. — Кто-то, у кого есть власть… — Брукс? – почти выкрикнул Уилл, больше не контролируя громкость своего голоса. Он вскинул руки и случайно сбил одну из свеч. Потом чуть помедлил и принялся сбивать остальные, теперь уже нарочно. — Он вел дело Лиззи, закрыл его за неделю. «Несчастный случай», — он почти выплюнул эти слова. — А потом ушел в отставку и разбогател. Откуда у бывшего шерифа маленького городка особняк и три машины? — Если так, то он не один. Такое не провернешь в одиночку двадцать лет подряд. Майк снова посмотрел на мантии. Их было пять штук, значит, пять членов культа как минимум. Пять человек, которые спускались в этот подвал, надевали эти одежды, и... — Городской совет, — он думал вслух. — Мэр, может. Кто-то из бизнеса, в журнале упоминается шахта, завод… — Его вдруг озарило, — Через день тебя должны были убить. Не призрак, а обычные люди. Из плоти и крови. – Он сделал паузу. Позволил словам осесть. — Ты понимаешь, что это значит? Уилл молчал, но Майк видел, что в его глазах сейчас бушует целая буря эмоций. И страх с яростью медленно уступали место чему-то другому. Это была надежда. Хрупкая, осторожная, но надежда. — Это значит, — продолжил он, теперь еще уверенней и тверже, сам загораясь этой мыслью, — что мы можем с ними справиться. Призраков нельзя арестовать или прострелить колено, если понадобится. — Майк невесело усмехнулся. — А людям – можно. И, самое главное, у нас теперь есть доказательства, — он кивнул на журнал, на стены с фотографиями, на алтарь. — Этого вполне достаточно, чтобы похоронить их всех. С мертвыми девочками Майк бороться не умел, и это сжирало его изнутри каждый день, но теперь все было иначе. Потому что живых ублюдков наказывать он умел. Конечно, тяжеловато будет упечь за решетку самых влиятельных людей города, но если действовать не через государственные системы, а СМИ… Нужно было дать огласке весь этот случай, и тогда никто бы уже не смог замять такое, не важно, кто вы, сколько у вас денег и какие у вас связи. Оставалось только выбраться отсюда и… И в этот момент наверху скрипнула дверь. Они оба замерли. Майк почувствовал, как дыхание сбилось, сердце пропустило удар. Послышались тяжелые, уверенные шаги. Они принадлежали не одному человеку, их было слишком много. Голоса были приглушенные, неразборчивые, свет пробивался сквозь щели в потолке. — Я же говорил, что машина его. Они здесь. Другой мужской голос нервно воскликнул: — Проверьте подвал! Если они нашли вход... Половицы над головой заскрипели. Не сейчас!.. Только не сейчас!.. Нельзя было попасться на их территории!.. — Майк, — Уилл схватил его за руку. — Тише. Наверху зажегся свет. Голоса становились громче, приближались. Они знали. Они знали, что они здесь. Следили с самого начала, наверное, с того момента, как они с Уиллом переступили порог особняка Брукса. Майк выхватил пистолет. Оглядел подвал на наличие других выходов, но нет, единственный путь обратно – ступени, по которым уже спускались тяжелые шаги. Они были в ловушке.