По ту сторону льда

Утро выдалось холодным. Майк завел машину за пятнадцать минут до выезда, чтобы прогреть салон. Движок закашлялся, как заядлый курильщик поутру, но потом все-таки ожил, заурчал ровнее. Из выхлопной трубы повалил белый пар, смешиваясь с морозным воздухом. Раньше этот едкий запах казался отвратительным, даже опасным для дыхания, а теперь, когда опасным казалось абсолютно все вокруг, он воспринимался почти как норма. Просто еще один элемент ядовитой повседневности. Так, видимо, и работает привыкание, подумал Майк, щурясь на клубы пара. Люди как резина растягиваются под любое давление. Вчерашний красный флаг становится сегодняшним фоном, а порог допустимого сдвигается на сантиметр, на метр, на километр, пока не исчезает вовсе. Когда мир переворачивается с ног на голову, мозг, чтобы не сойти с ума, медленно переворачивается вместе с ним. То, что раньше вызывало ужас, теперь – раздражающая мелочь. А то, на что раньше и внимания не обратили бы, теперь может показаться благом. Уилл вышел из дома в куртке нараспашку и даже без шарфа – как будто за окном не минус пятнадцать, а легкая осенняя прохлада. Майк хотел сказать что-нибудь ворчливое, старческое, что-нибудь в духе «тебе что, уши уже не нужны?» – но слова застряли в горле. Кожа Уилла еще не успела раскраснеться от мороза. Бледная, почти фарфоровая, она красиво контрастировала с белым свитером в синюю полоску. Волосы растрепаны ветром, глаза щурятся от яркого зимнего солнца, отражающемся в белизне снега. Он выглядел как иллюстрация из рождественского журнала. Или как что-то, что Майк не заслуживал видеть каждое утро. Или просто не был готов видеть. Все самое лучшее всегда приходит неожиданно, да?.. Уилл зашагал к машине, оставляя на свежем снегу четкие следы. Майк зачем-то опустил взгляд и завис. С несвойственным ему умилением, которое он никогда бы не признал вслух, он разглядывал отпечатки их ботинок рядом. Его и Уилла. Странная деталь: Майк был выше, но размер ноги у Уилла был больше. Как у щенка, который еще не дорос до собственных лап. Почему-то это казалось ужасно трогательным. Пальцы дернулись к карману куртки — туда, где лежала мятая пачка сигарет. С утра руки чесались закурить. Тело требовало привычного ритуала: щелчок зажигалки, первая затяжка, горький дым в легких. Маленькая порция яда, чтобы проснуться. Но тогда от него будет вонять, и Уиллу придется это терпеть. Майк убрал руку от кармана. Дурацкую никотиновую зависимость он засунул куда поглубже – туда же он отправил свою гордость, независимость и убежденность, что ему никто не нужен. Там, на дне, становилось тесновато. Целое кладбище привычек, которые он похоронил за последние несколько дней. — Чего ты на меня так смотришь? — спросил Уилл, забравшись на пассажирское сиденье. Он предварительно постучал ногами друг о дружку, чтобы отряхнуть снег с подошв. Хотя Майк никогда не просил его так делать, просто Уилл как обычно был внимательным и удобным. Быть удобным – это ведь комплимент? Значит, ты предупредителен, чуток, не создаешь проблем. И все равно, одно только это слово бесило до скрипа в зубах. Как часто удобных людей спрашивают, чего они хотят? Не тесно ли им в этой роли? Хорошо ли это – быть удобным для других, если при этом стираешь грани собственного «я»? — И вовсе я не смотрю, — сразу же отвернулся Майк, чуть покраснев. После вчерашнего открытия он чувствовал себя так, будто на лбу у него неоновая вывеска: «Влюблен как идиот». Мигает, переливается всеми цветами, видно за милю. Ему казалось, что он выдает себя каждым движением. Слишком долго смотрит. Слишком быстро отводит взгляд. Слишком часто находит поводы коснуться, поправить прическу, положить руку на плечо. Каждый жест казался огромным, неуклюжим, кричащим о том, что творится у него внутри. А еще он не мог понять, куда девать руки, и потому просто пытался представить, что у него их нет. Получалось не очень. Это было нелепо. По-подростковому нелепо, как будто он снова шестнадцатилетний пацан, который краснеет при виде симпатичной одноклассницы и забывает слова. Только хуже, потому что в шестнадцать хотя бы есть оправдание. А у него какая отговорка? Кризис среднего возраста? Помутнение рассудка? Он не знал правил этой игры. Не знал, есть ли вообще правила. Чувствовал себя человеком, который впервые сел за руль – вроде понимаешь, что нужно делать, а тело не слушается, и все время кажется, что сейчас врежешься. К счастью, как раз-таки рулить он мог. Все остальное – очевидно, нет. Дорога заняла около сорока минут. Уолтер Брукс – бывший шериф – жил за городом, в районе, куда Майк никогда не заглядывал. Там, где заканчивались типовые домики среднего класса и начинались особняки за высокими заборами. Даже будь он трижды миллионер, все равно не жил бы здесь. У него от таких мест мурашки по коже и легкая тошнота. Весь этот пафос, игра на публику, показатели достатка – все бесило до ужаса. Каждый квадратный метр ухоженного газона и каждый камень в модной отделке колонн кричали не о благополучии, а о глухой, непреодолимой стене. Эти заборы делили мир не на «свою территорию» и «чужую», а на «достойных» и «всех остальных». — Ничего себе, — присвистнул Уилл, когда они свернули на нужную улицу. — Шерифам столько платят? — Не столько. Дом Брукса был... Впечатляющим. Двухэтажный особняк из красного кирпича, с белыми колоннами у входа и идеально подстриженными туями вдоль подъездной дорожки. На крыльце стояли кадки с декоративными елями, увешанными золотыми гирляндами. Висел рождественский венок на двери. Они даже разглядели краешек серебристого «кадиллака» в гараже. Для бывшего шерифа маленького городка более чем роскошно. Майк припарковался у ворот и заглушил двигатель. — Подождешь в машине? — Нет. Он не стал спорить. Если честно, ему и самому было спокойнее, когда Уилл был рядом. Хотя, откровенно говоря, Майк боялся, что не сможет нормально работать. Он скрывал нервозность, но рядом с Уиллом чувствовал себя как на сцене под тысячью прожекторов, когда забыл текст, а зал ждет. Язык заплетался и коленки подрагивали. Они вышли из машины. Гравий хрустел под ногами, где-то вдалеке лаяла собака, но во дворе Брукса было тихо. Уилл вдруг замер. — Майк... — Что? – он сразу же обернулся. Тот не ответил. Смотрел куда-то в сторону на большое панорамное окно гостиной. Стекло отражало серое зимнее небо, голые деревья, их собственные фигуры. — Уилл, что такое? – спросил Майк, подойдя ближе. — Она там, — прошептал он. — В отражении. Видишь? Майк поднял глаза. Небо, деревья, он сам, Уилл. Больше ничего. — Я ничего не вижу. — Она стоит прямо за нами. Майк медленно обернулся – пустая подъездная дорожка, пустой двор, никого. — Уилл... — Она ничего не делает, просто смотрит... На что она смотрит? Я не понимаю… Вдруг дверь особняка открылась, хотя Майк не успел даже позвонить. Видимо, их увидели через камеру наблюдения или вроде того. — Могу я вам помочь? Мужчина на пороге выглядел именно так, как Майк себе представлял. Около пятидесяти, крепкий, с военной выправкой, которую не спрячешь даже под кашемировым свитером. Седина на висках, аккуратно подстриженные усы, тяжелый взгляд человека, привыкшего к власти. На запястье часы, которые стоили больше, чем годовая зарплата Майка. Уилл немного успокоился, переключив все свое внимание на мужчину, так что Майк смог ненадолго выдохнуть. — Мистер Брукс? — Он шагнул вперед, доставая значок. Жест, отработанный до автоматизма за годы службы: быстрый, уверенный, не терпящий возражений. — Майк Уиллер, полиция Хоукинса. Это мой... — он запнулся на секунду, не зная, кем представить Уилла? Напарником? Смешно, Уилл скорее споткнется о собственные шнурки, чем поможет в погоне за преступником. Другом? Слишком мало для того, что между ними происходило. Слишком много для знакомства длиной в несколько дней. Проклятый художник? Смертник на прицеле у паранормальной твари? — …Консультант. — Выдавил наконец Майк. Слово прозвучало фальшиво даже для его собственных ушей. — Можем мы задать вам несколько вопросов? Брукс окинул их оценивающим взглядом и задержался на Уилле. — Консультант, значит, — хмыкнул он. — Ладно, входите. Только недолго, у меня через час гольф. Гольф. В декабре. Видимо, когда у тебя такой дом, ты можешь позволить себе крытый клуб. Внутри было еще роскошнее, чем снаружи. Мраморный пол, хрустальная люстра, камин с потрескивающими поленьями. На стенах картины в золоченых рамах, фотографии Брукса с какими-то важными людьми. Губернатор. Сенатор. Кто-то еще, чье лицо казалось смутно знакомым. — Чай? Кофе? — Брукс провел их в гостиную, указал на диван. — Нет, спасибо. Мы ненадолго. Они сели, Уилл опустился рядом так близко, что их плечи соприкасались. — Итак? — Брукс устроился в кресле напротив. — Чем обязан? Майк достал из кармана сложенную фотографию и положил на кофейный столик между ними. — Элизабет Кларк. Тысяча девятьсот семьдесят первый год. Вы вели это дело. Что-то мелькнуло в глазах Брукса, так быстро, что Майк едва успел заметить. Удивление? Страх? Или просто раздражение? — Давно это было, — мужчина откинулся в кресле. — Двадцать лет с лишним. Откуда вдруг такой интерес? — Всплыли новые обстоятельства. — Какие еще обстоятельства? Девочка утонула. Несчастный случай, дело закрыто. — Расскажите, что произошло. – Настаивал Майк. Брукс помолчал. Посмотрел на фотографию задумчиво. — Зимний лагерь, — сказал он наконец. — «Сосновый берег», у водохранилища. Работал круглый год, родители отправляли туда детей на каникулы покататься на лыжах, подышать воздухом. Он замолчал. Уилл рядом с Майком вздрогнул едва заметно, как от озноба. — Элизабет Кларк была одной из воспитанниц, — продолжил Брукс. — Тихая девочка, замкнутая. Других детей сторонилась. Однажды ночью она сбежала из своего корпуса, никто не знает зачем. Может, хотела домой. Может, что-то приснилось. Детские причуды. — Отмахнулся он небрежно. Майк напрягся. Картинка не складывалась: канун Нового года, минус пятнадцать, если верить метеосводкам за тот год, лес в трех километрах от ближайшего жилья и восьмилетняя девочка, худенькая, в одной ночнушке якобы сама решила прогуляться. Какой ребенок побежит ночью в мороз? Босиком, раздетый, через темный лес, а потом еще и на лед? Не убегая от чего-то. Не спасаясь. Просто... детские причуды? — Ее нашли через неделю, — Брукс говорил ровно, как будто зачитывал отчет. — Провалилась под лед. Ночью, в темноте, одна – неудивительно, что не выбралась. Майк медленно начинал закипать. Мужчина врал или недоговаривал. Или просто не хотел помнить правду, бывает и такое, люди умеют прятать неудобное в самые дальние углы памяти. — Я провел расследование, опросил персонал, детей. Никаких следов насилия, никаких подозреваемых. Просто трагедия, такое случается. — И все? — спросил Майк, откровенно невпечатленным голосом. — Никаких странностей? Ничего необычного? — А что там могло быть необычного? Девочка сбежала и утонула. Грустно, но банально. Он смотрел им прямо в глаза. Уверенно, спокойно. Как человек, которому нечего скрывать. Или – хуже всего – которому нечего терять. Майк знал этот тип. Встречал десятки раз за годы службы. Дорогой костюм, дорогие часы, дорогой адвокат на быстром наборе. Связи в мэрии, в суде и, конечно, в самом полицейском управлении. Такие люди смотрели на закон как на досадную формальность. Как на мелкую собачонку, которая тявкает из-за забора, но укусить не посмеет. И самое паршивое в том, что они были правы. Даже если бы Брукс сейчас признался в убийстве девочки, в сокрытии улик, в чем угодно – что бы Майк сделал? Он даже не при исполнении. Отстраненный коп с сомнительным делом о проклятой видеокассете. Брукс наверняка это понимал, читал бессилие, злость и отчаяние Майка как открытую книгу и улыбался той вежливой, снисходительной улыбкой, от которой хотелось врезать кулаком в эти ровные белые зубы. Но Майк прогибаться не собирался, не в этот раз. — А лагерь? — спросил он. — Что с ним стало? — Закрылся, — Уолтер пожал плечами. — Через пару лет после этого случая. Не знаю подробностей, я тогда уже другими делами занимался. Уилл сжал его руку сильнее. Майк скосил глаза – тот смотрел в большое зеркало над камином. Лицо белое как мел. — Вы знали ее родителей? — Майк постарался сосредоточиться на разговоре. — Шапочно. Мать... Кажется, уехала из города после похорон. Отца не было. — Где ее похоронили? — Понятия не имею. Послушайте... — Мужчина глянул на часы. — Я не понимаю, зачем вам это. Дело закрыто двадцать лет назад. Все фигуранты давно разъехались или умерли. Что вы надеетесь найти? Изначально Майк хотел найти хоть какие-то подсказки, любую мелочь, которая могла бы оказаться полезной, а теперь думал, что нашел слишком много. Только вот что с этим теперь делать?.. — Спасибо за ваше время, — он поднялся. Уилл вскочил следом, не отпуская его руки. — Если вспомните что-нибудь еще... — Не вспомню, — отрезал Брукс. — Было приятно познакомиться. Дорогу найдете. Он не встал, чтобы проводить их, а остался сидеть в кресле, глядя на фотографию Элизабет Кларк, которую Майк забыл на столе. Или не забыл. На улице было еще холоднее, чем раньше. Уилл шел рядом, вцепившись в руку Майка, как утопающий в спасательный круг. Майк мягко сжимал ее в ответ, как бы показывая: «все в порядке, я здесь». — Ты ее видел, — сказал он. — В зеркале, — голос Уилла дрожал. — Она стояла у него за спиной все время, пока он говорил. Он ведь врал, не так ли? — Да. — И что теперь? Майк задумчиво смотрел на безупречный фасад особняка, на рождественский венок и блестящие окна. Очередной тупик. Как вывести бывшего шерифа на чистую воду? Мало им было проклятой девочки в ряду врагов, так туда теперь прибавился один из самых влиятельных людей города. А у них против него даже не было никаких доказательств или улик. — Не знаю, — признался он. — Пока не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. Уилл посмотрел на него с теплой благодарностью, но его взгляд был обреченным, как у человека больного неизлечимой болезнью. Он не верил. Это было видно так же ясно, как тени под его глазами и бледность, разлившуюся по скулам. Уилл улыбался губами, уголками рта, но глаза оставались потухшими. Осознание ударило Майка под дых, выбивая воздух из легких: Уилл начал прощаться. Не вслух, не словами, а как-то иначе – взглядами и улыбками, которые говорят «спасибо за все» вместо «до завтра». Майк хотел схватить его за плечи, встряхнуть и закричать: «Не смей сдаваться! Не смей уходить туда, куда я не смогу за тобой последовать!» Если бы это только могло помочь… … Когда они вернулись домой, Майк почти сразу помчался прямо по коридору и с горящими глазами воскликнул: — У меня есть идея. Возможно, она была хреновая. Возможно, будет только хуже, но он собирался попробовать. Уилл посмотрел на него с усталым недоумением, но потопал следом, как любопытный ленивый кот. Майк прошел мимо гостиной, мимо кухни, к маленькой кладовке под лестницей. Он не заглядывал сюда месяцами, может, даже годами. Внутри пахло пылью и старыми вещами. — Что ты ищешь? — Уилл остановился в дверях. — Сейчас... — Он отодвинул какие-то коробки, старый пылесос, сломанный вентилятор. — Где-то тут было... Ага! Он вытащил картонную коробку, покрытую слоем пыли. На ней криво было выведено маркером: «хлам», и из-под крышки свисала красная пушистая мишура. — Украшения? — Уилл недоверчиво приподнял бровь усмехнувшись. — Майк, мы не можем... — Можем, — Майк поднялся, прижимая коробку к груди. — Через три дня Новый год. И мы его встретим. Вместе. Как нормальные люди. Уилл смотрел на него долго. Потом в уголке губ дрогнула слабая, почти незаметная улыбка. — Ты сумасшедший. — Заключил он снисходительно таким тоном, как будто действительно говорил с полоумным. — Знаю. — С готовностью кивнул Майк, ни на секунду не смутившись, наоборот, расплылся в торжественной ухмылке, — Помоги мне дотащить это в гостиную. Следующие несколько часов прошли как в тумане, но в хорошем тумане, теплом и мягком. Коробка оказалась набита сокровищами: старая гирлянда с половиной нерабочих лампочек все еще мигала разноцветными огнями, золотая и серебряная, местами облезлая мишура (когда-то она, наверное, выглядела празднично. Сейчас напоминала сильно потрепанную жизнью стриптизершу на пенсии) и чудом уцелевшие елочные шары. А еще было там то, от чего бы Майк мечтал избавиться – бумажные снежинки, дождик, спутанный в такой клубок, что проще выбросить, чем распутать, и маленький рождественский венок с искусственными ягодами, половина которых отвалилась и теперь грустно перекатывалась по дну коробки. Одним словом, бесполезная мелочовка, которая только пыль собирает, но людям почему-то нравится. Но сейчас, перебирая эти потрепанные украшения, он вдруг подумал – может, в этом и есть смысл? Не в самих вещах, а в том, что они делают с пространством вокруг, с воздухом, с людьми. Гирлянда мигает, комната становится теплее, мишура блестит в полумраке, стеклянный шар ловит свет, и на секунду как-то само собой забывается, что за окном серый декабрь, что жизнь сложная, что проблем выше крыши. Может, весь фокус как раз в передышке. В разрешении самому себе поверить во что-то хорошее хотя бы на пару недель в году. В детстве это работало без усилий. Елка стоит – и уже волшебство. Гирлянда – и уже чудо. Мандарины, подарки, запах хвои – и целый мир, в котором все возможно. — У тебя нет елки, — заметил Уилл, разматывая гирлянду. — И правда… — Растерянно согласился Майк. — Давай сходим на рынок, купим. Уилл рассмеялся. — Серьезно? Лицо Майка кажется снова пошло красными пятнами. А еще немного треснуло от глупой широкой улыбки, с которой он пялился на Уилла, впитывая каждое его слово. — А почему нет? – Выдавил он полузадушенно. … Рынок располагался в паре кварталов от дома. Это была маленькая площадь, которая одиннадцать месяцев в году пустовала, а в декабре превращалась в осколок рождественской открытки. Они услышали его раньше, чем увидели. Какая-то старомодная песня с колокольчиками и хором доносилась издалека, смешиваясь со смехом и гомоном толпы. Потом из-за поворота выплыли огни: гирлянды, развешанные между столбами, светящиеся олени у входа, мерцающая звезда на верхушке огромной ели в центре площади. Кошмар эпилептика! Уилл замер на секунду с широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот, как ребенок перед витриной игрушечного магазина. Майк спохватился: — Ты в порядке? — Да, — выдохнул Уилл. — Просто... Красиво. Снег падал мягкими хлопьями, словно кто-то наверху вытряхивал гигантскую перину. Он оседал на плечах прохожих, на крышах деревянных ларьков, на ветках елок, выстроившихся ровными рядами в углу площади. А еще на ресницах Уилла, и он выглядел просто… волшебно? — И впрямь красиво, — согласился Майк. Пахло хвоей, корицей, жареными каштанами и глинтвейном. Кто-то продавал горячий сидр в бумажных стаканчиках, и от них поднимался пар, смешиваясь с морозным воздухом. — Пойдем, — он легонько тронул Уилла за локоть. — Елки вон там. Они двинулись через толпу. Люди вокруг смеялись, переговаривались, таскали пакеты с покупками. Дети носились между ларьками, а родители безуспешно пытались их поймать. Где-то слева старик в костюме Санты фотографировался с малышами, а справа компания подростков пыталась выбрать самый уродливый рождественский свитер. — Смотри, — Его потянули за рукав. — Вот эта! Уилл указывал на елку в углу, не самую высокую и не самую пушистую. Немного кривую, если честно. С одной стороны ветки торчали во все стороны, как будто их долго мяли, а с другой виднелась проплешина. — Эта? — Майк приподнял бровь. — Она же... — Она идеальная. — Уилл, у нее дырка с левой стороны. — Значит, поставим ее дыркой к стене, — Уилл пожал плечами. — К тому же, смотри на остальных. Их всех разберут, они же красивые и ровные, а ее оставят. И она будет стоять тут одна, пока не выбросят. — Боже правый! — Всплеснул он руками. — Ладно, берем кривую. — Почему ты говоришь так, будто делаешь мне одолжение? — Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Уилл пихнул его кулаком в плечо, демонстративно закатив глаза. Майк в ответ схватился за руку и принялся всеми силами изображать смертельную агонию. Охнул. Покачнулся. Состроил гримасу невыносимой боли. — Ты мне руку сломал, — простонал он. — Все, конец. Вызывай скорую. — Я тебя едва коснулся! — Это был удар. Жестокий, беспощадный удар. Я чувствую, как кость хрустит. — Вот что за человек? Взрослый мужик, а ведешь себя как... — Уилл закусил губу, пытаясь сдержать смех. Получалось плохо. — Как жертва насилия? Как невинно пострадавший? — Как клоун! — Клоун? — Майк прижал здоровую руку к сердцу. — И не стыдно тебе? Сначала калечишь, потом унижаешь? Уилл не выдержал – расхохотался, запрокинув голову. Звонко, от души, так что на них начали оглядываться. Продавец елок – пожилой мужик с красным носом и в смешной шапке с помпоном – наблюдал за ними с выражением усталого умиления. Как будто видел такое каждый день. Как будто они были одной из десятка пар, которые приходили сюда за елками и препирались точно так же. Пар. Слово зацепилось за сознание и застряло там. Майк украдкой огляделся. Женщина с коляской, проходившая мимо, улыбнулась им понимающе. Двое подростков хихикнули и переглянулись. Старушка у соседнего ларька покачала головой с выражением «молодежь, что с них взять», но в глазах ее плясали веселые искорки. Они выглядели как пара. Как настоящая, давно сложившаяся пара, которая знает друг друга годами. Которая переругивается по мелочам, потому что может, потому что за этой руганью стоит не злость, а нежность. Которая приехала за елкой вместе, потому что все делает вместе. У Майка вдруг пересохло в горле. — Вот ваша елка, — продавец протянул им дерево в сетке и посмотрел на них с ухмылкой. — Удачи с рукой. — Спасибо, — Он принял елку здоровой рукой, продолжая демонстративно беречь «сломанную». — Хоть кто-то в этом мире проявляет сочувствие. — Я тебе сейчас вторую сломаю, — пригрозил Уилл. — Видите? — Майк повернулся к продавцу. — Видите, с кем мне приходится жить? Продавец хмыкнул. — Сочувствую. Оба друг друга стоите. Они отошли от ларька, и Уилл вдруг притих. Искоса глянул на Майка. — С кем тебе приходится жить? — повторил он негромко. Майк почувствовал, как к щекам приливает жар. И это был не мороз. — Я... Это просто... Оговорился. — Угу. — Правда. — Я ничего не сказал. — Ты сказал «угу». Это подозрительное «угу». — У меня все «угу» одинаковые. — Вранье. Это было ехидное «угу». На обратном пути Уилл нес елку, потому что настоял, хотя она была явно тяжеловата для него. Майк шел рядом и смотрел, как тот пыхтит, но упрямо отказывается от помощи. … Они обмотали елку гирляндой, повесили несколько шаров на самые крепкие ветки. Дыру в ней замаскировать все равно не получилось, и потому она выглядела нелепо и трогательно одновременно, но все равно изо всех своих еловых сил пыталась быть праздничной. Как гадкий утенок на конкурсе красоты – не выиграет, но попытка засчитана. На фоне играло радио. Майк поймал себя на том, что притоптывает в такт, потом что покачивает бедрами, а дальше уже было поздно отступать. Он дурачился, изображая какие-то нелепые танцевальные движения, которые были популярны в его молодости и с тех пор стали только хуже. Подпевал, безбожно перевирая слова. Кружился с мишурой, как с партнершей на балу. — Это ужасно, — заявил Уилл и демонстративно отвернулся. — Я не могу на это смотреть. Мои глаза… Моя психика! Мои представления о приличиях! Но Майк то видел, как дергаются плечи Уилла от сдерживаемого смеха и как тот украдкой поворачивает голову, подглядывая одним глазом и кусая губу, чтобы не расхохотаться. Потом они взялись за остальной дом. У Уилла вдруг появились дизайнерские замашки, и он очень категорично решал, что где должно висеть. Майку оставалось только подчиняться. А куда деваться? Уилл командовал с таким апломбом, как будто всю жизнь занимался интерьерным дизайном. Стоял посреди комнаты, сложив руки на груди, и раздавал указания. Голос категоричный, взгляд оценивающий, ни грамма сомнений. — Снежинку сюда. Нет, не криво! Ровнее. Так. Теперь дождик вон на тот карниз. Майк, ты вообще слушаешь? — Слушаю, слушаю, — бормотал Майк, карабкаясь на стул. — Ваше высочество, чего изволите еще? — Изволю, чтобы ты не упал и не сломал себе шею. — Трогательная забота. — Просто не хочу объяснять полиции, почему в твоем доме труп. Майк фыркнул. Вдруг стул качнулся, он замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Уилл охнул и бросился вперед, схватил его за пояс. — Дурак, — выдохнул он облегченно. — Я же сказал осторожнее! Они застыли так на секунду – Майк на шатком стуле, Уилл внизу, вцепившийся в него обеими руками. Лица близко. Глаза в глаза. Майк спрыгнул, отводя глаза, хотя хотелось стоять так всю жизнь. Но иначе бы он просто взорвался от переполняющих его чувств. Уилл отступил, и оба сделали вид, что ничего не произошло. Майк, заглушая бешенный ритм сердца, поспешил ретироваться на кухню. Бегство – удел слабаков, но он гордо твердил себе, что это вообще-то тактическое отступление на заранее подготовленные позиции. Там он достал молоко и пачку горячего шоколада, сварганил на скорую нервную руку горячего, разлил по кружкам. И вдруг вспомнил, что где-то под диваном у него завалялась старенькая мыльница, именно то, что сейчас нужно! Он помчался назад в гостиную, стараясь не разлить шоколад из кружек, фиг потом отмоешь это сахарное чудовище. Коричневые капли все-таки выплеснулись на пальцы, обжигая, но Майк едва заметил. — Держи, — он сунул кружку Уиллу, который смотрел на него с выражением легкого беспокойства. — И подожди секунду. — Ты чего такой... — Секунду! Майк рухнул на колени перед диваном и полез рукой в пыльную темноту. Что-то мягкое – носок? Он надеялся, что чистый. Что-то шуршащее – старая газета. Что-то твердое и прямоугольное – есть! — Смотри-ка! Совсем забыл про нее. — Он выудил коробочку и победно потряс ею в воздухе. Старый «Кодак», пленочный, с потертым корпусом. Он купил его лет десять назад на барахолке и использовал от силы пару раз. — Работает? — Уилл подошел ближе. — Сейчас проверим. Майк щелкнул кнопкой, и вспышка на секунду ослепила. — Работает! Давай сфоткаемся. Они встали рядом перед нелепо украшенной елкой. Майк вытянул руку с камерой, пытаясь поймать их обоих в кадр, игнорируя мысль, что точно будет выглядеть глупо, потому что его лицо займет почти все пространство на фотографии. В этом, наверное, тоже что-то есть. Вспышка. Щелчок. Жужжание. Старые мыльницы выдавали снимок полароидного типа сразу. Майк вытащил фотографию. Потряс, ожидая, пока проявится. Сначала все было серым, потом появились очертания елки, гирлянды. Он сам, улыбающийся в камеру. Как и ожидалось, он обрезал себе половину лба и выглядел до ужаса глупо… Но больше его внимание привлек Уилл. Размытый. Майк моргнул. Посмотрел снова. Уилл на фотографии был... Нечетким. Как будто камера не смогла его поймать, как будто он был не совсем здесь. Контуры лица расплывались, черты терялись в белесом тумане. Он выглядел как призрак. — Давай еще раз, я размазал. И опять тоже самое. Он упрямо сделал еще одно фото. — Майк? — голос Уилла волнительно дрогнул. — Что там? Майк хотел спрятать снимки, сказать, что камера сломана, что пленка засветилась. Что угодно. Но он замешкался на секунду. Всего на секунду, а Уилл уже выхватил у него чертовы бумажки. — Боже… — Выдохнул он. — Это я, да? Это я так выгляжу? — голос срывался. — Она... Она уже забирает меня, да? Я уже исчезаю? Внезапная паника постепенно начинала накрывать его. Он держался сильным и смелым весь день, показательно игнорируя тот ужас, что ему был уготован, но больше не мог. Это то, что мы все делаем, верно? Держимся. Стискиваем зубы и говорим «я в порядке» так часто, что почти начинаем верить. Мы называем это силой и гордимся этим, как шрамами. Но правда в том, что никто не выдерживает вечно. Самые крепкие ломаются, просто позже и тише. — Нет. Нет, это просто камера... – Майк шагнул к Уиллу и сразу же растерянно попятился обратно. Он не успел уловить эту резкую перемену настроения, когда все вокруг было замечательно, просто волшебно! А потом секунда – и все рушится. — Не ври мне! — Уилл отшатнулся от его рук, как от огня, и Майк почувствовал, как будто его полоснуло чем-то острым. Кружка выскользнула из пальцев, разбилась о пол, но никто не обратил на нее никакого внимания. — Это значит, я уже мертв, да? Уже почти мертв. Осталось только дождаться... — Уилл, послушай меня... — Мне жаль. Слова вырвались всхлипом. Майк застыл в недоумении. Уилл закрыл лицо руками, плечи затряслись. — Мне так жаль, Майк. Что ты видишь меня таким. Что тебе приходится... Возиться со всем этим. Со мной. — О чем ты говоришь? — Я обычно не такой, — голос дрожал, ломался. — Правда. Я веселый. Интересный. Я умею шутить, и рисовать, и готовить, и... И со мной бывает хорошо. Правда бывает. Я не только вот это все – слезы, и страх, и истерики посреди ночи... Он всхлипнул, вытирая лицо рукавом. — Я бы хотел... Я так хотел, чтобы мы познакомились раньше. До того, как это случилось со мной. Чтобы ты увидел меня настоящего. Не эту жалкую версию, которая только и делает, что плачет и цепляется за тебя... — Ты нравишься мне, — внезапно вырвалось у Майка, до того, как он успел подумать. И все равно, он попытался вложить в эти слова хотя бы частичку того, что действительно чувствовал. — Таким, какой ты есть. Прямо сейчас. В эту секунду. — Майк... — Эти проблемы не делают тебя хуже. Ты не становишься менее ценным от того, что тебе страшно. Или от того, что ты плачешь. Или от того, что тебе нужна помощь. Наоборот, ты очень смелый, — Майк чуть улыбнулся, заглядывая ему в лицо. Слова рвались наружу, и он уже не пытался контролировать их. — Несмотря на то, что тебе грозит смерть, ты встаешь каждое утро и готовишь нам завтрак, стараешься шутить, рисуешь невероятные картины и не жалуешься на кошмары. Уилл смотрел на него, не моргая и затаив дыхание. — Я вижу человека, который изо всех сил старается не быть обузой, — продолжил Майк. — Хотя имеет полное право разваливаться на части. Который думает о других, даже когда его собственный мир рушится. Он наклонился ближе, так, что их лбы почти соприкасались. — Ты самый невероятный человек, которого я встречал. И мне плевать, что мы познакомились посреди всего этого кошмара, потому что я хочу быть рядом с каждой версией тебя. С веселой, и с грустной, и с испуганной. Со всеми. Уилл молчал. Смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых было так много разных чувств, что все путалось и мешалось, боль с счастьем, отчаяние с надеждой, ненависть с восторгом. Майк в этих глазах тонул капитально и безвозвратно, как тонут капитаны со своим кораблем. Он понял, что перестал отдавать себе отчет слишком поздно, в момент, когда его губы мягко сжали губы Уилла – обветренные и нежные одновременно. Удивительно. Еще больше Майк удивился, когда Уилл на это спонтанное неконтролируемое действие не отшатнулся назад, не врезал ему кулаком под дых и не убежал куда подальше, а ответил! Ответил! У Майка все тормоза снесло окончательно. Собственный язык хозяйничал во рту Уилла, досконально изучая все вокруг, пока ладони сами собой не прилипли к чужим щекам. Фиг теперь оторвешь. Майк честно думал, что сейчас взорвется. Он чувствовал себя так, будто только что залпом выпил бутылку водки – крышу с каждой секундой уносило все дальше и дальше, а он даже не пытался ее поймать. Уилл, в какой-то момент тихо застонавший ему в рот, дело не облегчал. Его щеки пылали нездоровым румянцем, и, тем не менее, он был таким отзывчивым, что Майк был готов вопить от восторга каждый раз, когда он вжимался своим носом ему в щеку и ласково проводил пальцами вдоль позвоночника. Так нежно, что почти больно. Он опрокинул его на старенький жесткий диван и принялся выцеловывать линию подбородка, маленькую родинку на шее, горячо пылающую ушную раковину. Майк боялся даже подумать о том, что происходит и что они вообще делают. Он не мог пожертвовать логике и здравомыслию ни секунды своего времени, только не сейчас, когда Уилл под ним был таким мягким и отзывчивым, когда он вздрагивал и дрожал, но вывернуться не пытался, когда собственные руки зажили своей жизнью, обрели волю, и теперь пробирались Уиллу под свитер, туда, где было почти жарко и где волнующе бегали мурашки. Если бы Майк только мог, он бы хотел залезть Уиллу под кожу, слиться с ним в одно целое, чтобы чувствовать его постоянно и повсюду. В пальцах, в груди, слышать его в голове, ходить с ним в ногу, дышать одним воздухом. Звучит маньячно, но так сладко. Им бы больше никогда не пришлось чувствовать себя одинокими, жалкими или неполноценными. Майк бы пресекал любую самоуничижительную мысль Уилла еще на этапе формирования, отгораживал его от любых бед, защищал от любых провокаций. Вопрос только в том, смог бы он защитить Уилла от собственных мыслей? С чужими демонами бороться легче, чем со своими. Уилл обвил талию Майка своими ногами, закинув их ему за спину, стиснул в крепкой хваткой, сбил и так неровное дыхание. И несмотря на это до ужаса развратное действие, Уилл умудрялся оставаться самым невинным человеком на планете. Смотрел на Майк и горячо, и жадно, и испуганно одновременно. Как только это вообще было возможно? Чудо, не иначе... Майк хотел сказать ему что-нибудь хорошее, что-нибудь успокаивающее, ему было просто жизненно необходимо выразить всю ту неуклюжую громоздкую башню из чувств, которую Уилл каким-то образом случайно выстроил у него глубоко внутри. Только вот сейчас эту самую башню капитально сносило. Держитесь, кто может, начинается глобальная перестройка, мы либо рухнем, либо будем жить в замке. Уилл выгнулся, зашипел, стоило Майку прикусить горячую кожу на его шее. Пришлось прижать его теснее для надежности, вжать в диван весом собственного тела, как бы перекрывая все пути для отступления. Хотя отступать здесь явно никто не планировал. Точно не Уилл, который на каждый поцелуй всем телом вздрагивал и только сильнее ластился, на встречу губам подставлялся, глаза закатывал. И тут до Майка дошло. На самом деле дошло. Прямо сейчас он вроде как может трогать и смотреть все, что пожелает. Потрепать по волосам, зарыться в них носом и вздохнуть аромат апельсинов, может переплести пальцы и перецеловать каждый, может пересчитать каждую родинку у Уилла на груди, прикусить сосок и получить в ответ болезненно-сладкий стон. Майк как будто оказался в самом роскошном музее мира, и ему было дозволено здесь все. Но аккуратно, конечно. С должным уважением и почитанием. Возможно, даже преклонением. Боже, если Майка сегодня не хватит инсульт от переизбыкта чувств, то завтра он пойдет в церковь. Поставить свечку за свое здоровье, иначе тахикардия ему обеспечена. К такому бешенному сердцебиению его ничего в жизни не готовило: ни погони, ни секс, ни даже перестрелки, когда адреналин кровь разгоняет так, что ничего кроме выстрелов и стуков крови в ушах не слышно. Уилл, заливаясь румянцем, нетерпеливо полез пальцами к его пряжке ремня и принялся копошиться там. Безрезультатно, конечно. Тремор у него был похлеще чем у мужика из соседнего дома, только тот уже три года как не просыхает, а Уилл то как стеклышко, он горячий шоколад и то отхлебнуть не успел. Майк смилостивился, пришел ему на помочь. Расстегнул свой ремень, потом принялся за пуговицу на брюках Уилла. Потом звякнула молния. Откуда в его пальцах было столько твердости – загадка для всех. Майк не церемонился, не давал себе ни шанса на передышку – сразу стянул с Уилла мешающие элементы одежды и чуть не подавился воздухом. Вроде бы не первый раз видит чужой член, вроде бы не в первый раз собирается чужой член потрогать, а все равно ощущает себя снова девственником: и ладони потеют, и страшно, и любопытно, и движения все дерганные немного, неуклюжие. Меньше всего он хотел показаться Уиллу неопытным и растерять остатки собственной гордости. Он решительно покачал головой, беря себя в руки. Да, он никогда особо никого не любил и, да, оказывается, секс с любимым человеком ощущается совершенно иначе. Ярче, пугающе, тягостно сладко... нет ничего плохого в том, чтобы пробовать что-то новое, особенно, если оно великолепно. А Уилл определенно был великолепен. Он низко стонал, вбиваясь Майку в руку, виновато прикусывал губу, когда становился слишком громким, хватался за Майка, как за спасительную шлюпку, и сам при этом от темпа не отставал – надрачивал Майку вполне уверенно, знающе. Потому что получалось у него весьма умело. Майк от каждого точка закатывал глаза и рычал ему в ключицу. В доме, кажется, впервые за всю зиму стало жарко. Капли пота стекали по их лицам, жаркое дыхание опаляло кожу, по ощущениям оставляя ожоги, любое касание приносило волну мурашек, а когда тепло чужой кожи исчезало, отделялось, сразу становилось холодно, хоть и всего лишь на пару секунд, пока они снова не сливались в жарком танце касаний. Когда их обоих затрясло в предоргазменных судорогах, Майк был готов поклясться, что находился не в своем доме, не в своей стране и даже не на своей планете. Он попал в место, где жизнь во всем ее мощном величественном потоке зарождается, бушует, как положено бушевать и бурлить всему живому – дерзко, нагло, стремительно – и как она погибает, так же резко, как при появлении. Майку на пару секунд показалось, что он прикоснулся к чему-то настолько огромному и могущественному, но одновременно и неосязаемому, что крышу сносило от одного только осознания. Оно было похоже на музыку — без физического воплощения могло сотворить с человеком все, что пожелает. Возвысить или растоптать, открыть правду или соврать, оживить или умертвить. Это было страшно. Осознавать себя таким маленьким и ничтожным, противопоставляя себя... Этому. Но Майк достаточно быстро понял — противопоставлять и не нужно. Он был частью этого, хоть и настолько крошечной, что иголку в стоге сена отыскать было бы в миллион раз легче, чем его душу в водовороте всего живого. Но зачем было его искать? Радость, что в этом громоздком всеобъемлищем бесконечном нечто он нашел, действительно каким-то чудом нашел Уилла – своего человека, такого же крошечного, как и он сам, эта радость почти растоптала Майка. Он не знал, как может вынести столько счастья в себе одном, в своем теле, в своей головушке, потому оно сочилось из него, проливалось, как из переполненного кувшина. Он не мог остановиться, не мог не целовать родные раскрасневшиеся щеки, не стискивать в объятиях родную крепкую талию, не вдыхать полной грудью потяжелевший терпкий запах апельсинов и пота. Как он вообще жил раньше? Как он жил до Уилла? Как он будет жить, если Уилла у него вдруг заберут?..