Трон, Власть, Лавры

Шарль пришёл в себя, и первый вкус на его языке был — гарь и щебень. А в боку, будто заноза, горела раскалённая боль. Зрение плыло, края мира расплывались в багровом пятне — словно кто-то окунул всё вокруг в позор. Первое, что он услышал: победил Льюис. Второе — тишина. Макс не стал чемпионом. Не в этот день. Возможно, уже никогда. Из-за Шарля. Из-за того поворота. Потому что он не сбросил газ. Самого удара он не помнил. Только смазанные цвета. Дым. Крик. Он помнил, как слишком поздно ударил по тормозам, и машина дёрнулась под ним, словно испуганное животное. А Макс был там. Макс был прямо там. Макс всегда был там. А теперь всё кончено. Его ввезли в медпункт на каталки, одна рука пристёгнута к груди, и с каждым слишком глубоким вдохом в рёбрах впивалась острая боль — словно трещина в самом позвонке. Повязка на виске отчаянно чесалась. Во рту пересохло. Пальцы дрожали. Его тошнило от адреналина, ужаса и металлического привкуса вины, который он глотал с пяти лет, когда впервые понял, что значит хотеть то, до чего нельзя дотронуться. Он не спросил, каковы позиции в чемпионате. В этом не было нужды. Макс — сошёл. Льюис — восьмой титул. И причина этому — Шарль. Комната FIA была холодной. Выложена кафелем, как морг. Пахла антисептиком и осуждением. Когда его ввели, с ним никто не заговорил. Его усадили в углу, как провинившегося ребёнка. Комбинезон всё ещё был испачкан кровью и копотью. Шлема не было. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Шарль не поднимал головы. Не поднял, пока не почувствовал его. Ярость. Она вошла в комнату раньше Макса. Она висела в воздухе. Вибрацией отдавалась в стенах. Гудела внутри лёгких Шарля, вытягивая из груди воздух. Ярость была настолько осязаемой, что казалось, в комнате находится третий человек. И всё же — Макс молчал. Ни рёва. Ни крика. Ни тычащего в лицо пальца. Ни выкрикнутых обвинений. Макс вошёл в комнату прихрамывая, со сжатой челюстью, и затем — сел рядом с ним. Не напротив. Не в отдалении. Рядом. Будто это было личное. Будто это и всегда было личным. Шарль продолжал смотреть в пол, потому что если он поднимет глаза на лицо Макса — он развалится на части. А он не заслуживал права разваливаться. Не после этого. Не после всего, что он только что уничтожил. Он отнял у Макса титул. Он отнял у Макса год. Он отнял у Макса первый чемпионский титул и вогнал их обоих в дым. И неважно, что он не хотел этого. Неважно, что он затормозил поздно, думая, что удержит. Что думал — Макс оставит ему место. Что думал… Это не имело значения. Намерения ничего не стоят, когда ты крадёшь то, за чем кто-то гнался всю свою жизнь. Кулак Макса лежал на его колене, сжатый. И дрожал. Шарль прошептал: «Прости». Это было всё, что у него оставалось. Макс не ответил. Но воздух стал ещё холоднее. «Я не… я не хотел, чтобы так вышло». Горло горело. Грудь скручивало, будто проволокой. «Я заблокировал колёса». Голос сорвался. «Я не пытался…» Он покачал головой. Это было бессмысленно. Слова были бессмысленны. Ничто из сказанного ничего не изменит. Момент случился. Ущерб нанесён. История была переписана за то время, что понадобилось двум машинам, чтобы столкнуться. «Я пытался пройти чисто». Он сглотнул. На вкус — как желчь. «Я думал, я оставил достаточно места». Макс всё ещё ничего не говорил. Шарль не знал, что больнее — эта тишина или то, что Макс всё ещё сидит здесь. Он продолжал говорить, потому что если остановится — начнёт рыдать, а он не заслуживал права плакать. «Мне нужно было уступить. Я знаю. Мне нужно было просто отпустить». Пальцы Макса дёрнулись. Скула вздрогнула. Шарль не смотрел на него. Не мог. «Я не хотел, чтобы всё так закончилось». Это должен был быть год Макса. Шарль должен был стоять в парк-ферме, наблюдая, как фейерверки разрываются над головой Макса. Он должен был видеть, как тот плачет — но хорошими слезами, со вкусом золота, шампанского и славы. Он должен был ждать в тени, и, может, позже, когда всё утихнет, найти его. Отвести в сторону. Сказать что-то вроде: «Ты сделал это. Я горжусь тобой». Не «Я люблю тебя». Никогда «Я люблю тебя». Но что-то. Что угодно. Не это. Никогда — это. Плечо Макса касалось его плеча. Он был недвижим, но Шарль чувствовал — гром внутри него. Ярость прямо под поверхностью, сдержанную такой силой воли, что больно было наблюдать. «Макс, — тихо сказал он. — Скажи что-нибудь». Голос Макса, когда он наконец заговорил, был низким и натянутым, как струна пианино, перетянутая до предела. «Что, по-твоему, я должен сказать?» Шарль вздрогнул. Макс повернулся, чтобы посмотреть на него. Его глаза не были красными. Он не плакал. Но в них была пустота. Разруха, которую уже не собрать. «Я потерял всё, — сказал Макс. — Всё, ради чего я работал. Всё, что я…» Он оборвал себя. Его челюсть дрожала. Шарль хотел исчезнуть. «Я знаю», — прошептал он. «Нет, не знаешь». Макс коротко и резко усмехнулся. «Ты никогда не поймёшь. Ты всегда был любимчиком. Золотым мальчиком. Тебе никогда не приходилось бороться, как мне. Никогда не приходилось вырывать это когтями. Тебе вручали короны, когда ты ещё ходить не умел». «Это неправда…» Макс резко встал, словно больше не мог этого выносить. Но он не ушёл. Он смотрел на Шарля сверху вниз. И на одну ужасную секунду Шарлю показалось, что он сейчас ударит его. Что Макс наконец выпустит всё наружу. Но нет. Он просто стоял там, с сжатыми кулаками, дрожащим ртом, и всё небо внутри него рушилось внутрь. А затем, тихо, сказал: «Тебе нужно было просто дать мне это выиграть». Шарль кивнул. Он знал. Макс смотрел на него, словно пытался разглядеть что-то человеческое в глазах Шарля — и не находил. Потом сказал: «Я не ненавижу тебя». Это было хуже, чем если бы ненавидел. «Но больше не подходи ко мне». Шарль снова кивнул.