Трон, Власть, Лавры

Макс проводит рукой по своему лицу. «Это, блять, ненормально, Шарль». «Я знаю, — шепчет Шарль. — Но я думаю, я не хотел отпускать. Потому что если я перестану гоняться… что ещё останется?» Макс смотрит на него долго-долго. Затем он говорит, голос разбитый, дрожащий и честный так, что от этого у Шарля болит внутри: «Я. Останусь я, Шарль. Останутся все мы. Оскар, Ландо, Карлос, Олли, Себ, даже, блять, Тото. Мы здесь. Мы были здесь. И ты не впустил никого из нас». «Я не хотел, чтобы кто-то меня остановил», — шепчет Шарль. «И теперь я должен, — резко говорит Макс. — Потому что ты не остановишься. Потому что ты скорее забудешь каждого человека, который когда-либо тебя любил, чем откажешься от единственной вещи, что тебя убивает». Шарль моргает. «Любил?» Макс выдыхает, словно его ударили. «Да, — выдёргивает он. — Я люблю тебя, идиот. Я не знаю, как долго я тебя люблю. Не знаю, когда это началось. Но я неделями знал, что что-то не так. Я пытался делать вид, что это просто выгорание или стресс, или какая-то другая хрень, которую ты в меня швыряешь, но это не так, да? Ты исчезаешь, Шарль». «Я не знал…» «Нет, ты знал, — кричит Макс. — Ты знал. Может, не всё, может, не это…» — он размахивает телефоном, всё ещё светящимся приложением «Заметки» — «…но достаточно, чтобы знать, что ты лгал всем. Включая меня». Шарль ничего не говорит. Потому что он знал. На каком-то уровне. В каком-то далёком уголке сердца. Поэтому он и писал заметки. Поэтому он их прятал. Поэтому он продолжал гоняться, снова и снова, словно если он будет двигаться достаточно быстро, правда никогда не догонит. Макс прижимает кулак ко рту и дышит сквозь него. Затем говорит, дрожа: «Здесь есть заметка, где сказано: "На случай, если забудешь, ты любишь Макса. Ты всегда любил. Всегда будешь"». Шарль замирает. Его сердце останавливается. Глаза Макса встречаются с его. «Мне всё равно, помнишь ты или нет, — тихо говорит Макс. — Я не собираюсь тебя бросать». Такт. Затем — «Но я собираюсь тебя остановить». И это, каким-то образом, самая жестокая доброта из всех. Потому что Шарль не хочет останавливаться. Потому что он в ужасе от того, что будет дальше, если он не будет быстрым, острым, не тем, в ком нуждается мир на трассе. Потому что он боится, что если перестанет водить, не останется ничего. Но Макс остаётся. Даже когда Шарль не может говорить. Даже когда не может дышать. Даже когда горе начинает рваться из его горла и выливаться из глаз тихими, разбитыми слезами. Макс остаётся. Макс держит его. Макс убирает телефон, прижимается лбом к его лбу и шепчет: «Всё в порядке. Мы во всём разберёмся. Я с тобой». И Шарль хочет ему верить. Он хочет верить. Но правда в том, что он уже начал писать следующую заметку в своей голове. Макс держал меня сегодня ночью. Он плакал. Он говорит, я забывал вещи. Он говорит, мне нельзя гоняться. Думаю, я люблю его. Надеюсь, я запомню. И самое ужасное? Он знает, что не запомнит. Неделю спустя Макс носит грёбанный бейджик. Это первое, что замечает Шарль, когда вваливается на кухню босиком, растерянный и всё ещё закутанный в то же самое худи, что носил три дня подряд, потому что оно пахнет ванилью и чем-то более безопасным, чем туман, скребущий изнутри его череп. Бейджик ярко-жёлтый, тупо болтается на шее у Макса, и на нём написано «МАКС — ПАРЕНЬ» жирными, блочными чёрными буквами, словно он работает на ресепшене в клоунском бюро отношений. Шарль моргает. Трёт глаза. Моргает снова. «Почему ты… помечен?» — бормочет он, полусонный, волосы торчат в тридцати семи направлениях, а один носок сполз на щиколотку, словно сдался жизни. Макс поднимает на него взгляд от подгоревшего тоста. «Чтобы ты знал, кто я», — просто говорит он. Шарль хмурится. «Я знаю, кто ты». «Вчера ты спросил, не твой ли я почтальон». «Ты держал коробку». «Это была коробка из-под обуви, Шарль». Шарль пожимает плечами. Логика всё ещё работает. Его мозг последние недели был яичницей-болтуньей, а Макс пахнет кофе, виной и чем-то настолько знакомым, что больно в груди. Он здесь каждый день. Макс. Не почтальон. Он уверен теперь, вероятно, благодаря бейджику. Он подходит по кухонной плитке и прижимается к боку Макса, не спрашивая. Макс не вздрагивает. Просто наклоняет голову и позволяет Шарлю прислонить висок к своему плечу, словно это самая нормальная вещь на свете. Словно Шарль не забыл в прошлый вторник собственное имя и затем рыдал об этом сорок минут в душе, пока Макс сидел за дверью и читал его заметки вслух сквозь пар. Шарль дышит. Тишина, если не считать запаха горелого тоста и Макса, бормочущего «чёрт» себе под нос, пока он швыряет хлеб в раковину, словно тот оскорбил его мать. «Я не уверен, чей это дом», — в конце концов говорит Шарль, голос тихий. Макс моргает. Затем улыбается, напряжённо и криво. «Твой, — говорит он. — Наш, технически. Но в основном твой. В нём пять кофеварок и три комнаты с пианино». «Я играю на пианино?» «Плохо», — говорит Макс. Шарль кивает, словно это полезная информация. Может, так и есть. Он не знает. Он носит с собой блокнот, словно детское одеяло. В нём почерк Макса одним цветом и почерк Шарля — другим, так они определяют, что новое, что старое или что опасное. Шарль раньше писал каждую запись с отметкой времени, рейтинговой системой (1-10, хрупкость памяти) и крошечными аннотациями в виде эмодзи. Одна из ранних записей просто гласит: АВАРИЯ В ЗАНДВОРТЕ. Если забудешь это, проверь запись. Удар с левой стороны. Травма головы. Не игнорируй. Головокружение = не норма. Макс будет знать, что делать. Макс всегда знает. Он не помнит, чтобы писал это. Но читает каждое утро. Словно мантру. Словно напоминание, что даже когда его мозг превращается в вату, какая-то версия его самого знала, что доверять Максу.

***

У доктора было имя, которое он не мог выговорить. Что-то длинное и согласными, с немецким акцентом и стеной дипломов за головой, словно алтарь войны. Он носил круглые очки и говорил слишком мягко. Макс держал Шарля за руку всё время. Они делали сканы. МРТ. Нейрокогнитивные базовые оценки. Отслеживание глазодвигательных функций. Результаты пришли в толстой папке и ещё более густом молчании. Постконтузионный синдром, сказал доктор. Хроническое нейровоспаление, вероятно, усугублённое стрессом и повторяющимися нагрузками. Функциональная ретроградная амнезия из-за диффузного аксонального повреждения. По сути: черепно-мозговая травма. Лёгкая травматическая. Нелеченая. Затяжная. Исправимая. Исправимая. Это слово что-то надломило в Максе. Он снова заплакал, прямо там, в кабинете, слёзы скатывались по щекам, пока Шарль сидел неподвижно рядом, пытаясь вспомнить, как чувствовать что-то, кроме пустой статики. «Из-за аварии?» — спросил Шарль, голосок. Макс кивнул, раз. Сглотнул. «Зандворт». Шарль вспомнил звук металла. Только это. Глухой удар. Крик по радио. Больше ничего. Запись, которую показал Макс, была хуже. Он смотрел, как врезается в стену на 240 км/ч. Смотрел, как машина ломается, словно игрушка. Смотрел, как шлем отскакивает раз, другой, с хлыстовым поворотом, весь мир трясётся на повторе. Он долго не двигался. Это было семь месяцев назад. Семь месяцев забывания людей. Забывания себя. Забывания Макса. Семь месяцев строченных заметок, полуулыбок и притворства. Доктор сказал, что это заживёт. С отдыхом. Со временем. С меньшим стрессом. Мозг, сказал он, был нейропластичен. Способен перестраиваться. Восстанавливаться. Но только если Шарль остановится. Никаких гонок. Никаких ментальных перегрузок. Никакого Абу-Даби. Никакого чемпионата. Он сказал это мягко, но Шарль знал, что это значит. Это значило, что Макс тоже не будет гоняться. Макс, который отставал на пять очков. Макс, который потратил весь сезон, борясь за этот титул. Макс, который смирился с тем, что Шарль, вероятно, выиграет его — до тех пор, пока Шарль не забыл, что вообще значит победа. Макс ничего не сказал об этом, пока они не добрались до дома. А потом он рассмеялся. Он смеялся, пока снова не заплакал, и целовал Шарля так сильно, что у того глаза наполнились слезами. «Мне, блять, плевать, — сказал он, запыхавшись и дрожа. — Мне плевать на Абу-Даби». «Но…» «Мы поедем в Монако вместо этого, — сказал Макс. — Будем сидеть на солнце, есть джелато, и я буду тебя мучить вопросами, кто ты, чёрт возьми, такой, пока ты не вспомнишь, что ненавидишь оливки и любишь плохие французские комедии». «Правда?» «Правда. И ты считаешь чиабатту царицей всех хлебов, что, блять, неправильно, но я позволю этому сойти с рук , пока твой мозг не заживёт». Шарль рассмеялся. Смех вышел мокрым, сломленным и сырым. Макс поцеловал уголок его рта.

***

Они не смотрели гонку. Они выключили все телевизоры. Себ прислал сообщение: «Горжусь тобой, пацан». Оскар отправил три плачущих смайлика и видео, где Ландо рыдает в трофей. Карлос прислал шестистраничное письмо на бланке Ferrari, от которого Шарль плакал два часа. FIA звонила дважды. Макс не ответил. В тот вечер они приготовили пасту. Шарль забыл посолить воду. Макс чуть не поджёг соус. Они всё равно её съели, смеясь, Макс всё ещё в том дурацком бейджике с надписью «МАКС — ПАРЕНЬ», словно теперь это звание было официальным. Шарль поцеловал его. Позже, в постели, с выключенным светом и пальцами, вцепившимися в худи Макса, Шарль прошептал: «Я всё ещё люблю тебя?» Макс замер. «Ты любил, — сказал он в конце концов. — Каждый день. Ты смотрел на меня, словно я построил солнце». Шарль промычал. «Думаю, я всё ещё люблю», — прошептал он. Макс долго не говорил. Но его руки сжались крепче. Его дыхание споткнулось. И Шарль, прижавшись к теплу единственной вещи, которую его тело всё ещё помнило, записал это в блокнот, прежде чем снова забыть. Чемпионат мира 2025. Я выиграл. Макс остался. Всё будет хорошо. А вторая, написанная всего через несколько часов, ещё проще. На случай, если забудешь: Ты Шарль Леклер. Тебя любят.