Трон, Власть, Лавры

И затем он говорит: «Ты не будешь гоняться в Абу-Даби». Шарль смотрит на него. «Я… что это значит?» «Это значит, что ты закончил, — резко говорит Макс. — Ты закончил сезон. Ты больше не сядешь в ту машину. Пока мы не разберёмся, что происходит с твоим мозгом». Шарль хмурится. «Но что, если я должен? Что, если они…» «Ты не должен, — говорит Макс, лихорадочно. — Ты не должен. У тебя лидерство в пять очков. Мы можем пропустить Абу-Даби, и ты всё равно выиграешь. Я возьму вину на себя. Мне, блять, всё равно. Я… я скажу, что что-то случилось. Я возьму пенальти. Ты всё равно выиграешь ЧМ, окей? Просто… не гоняйся». Шарль смотрит на него, медленно моргает. ЧМ. Абу-Даби. Лидерство в пять очков. Ничто не связывается. Ничто не имеет смысла. «Я не… я не знаю, что это значит, — признаётся Шарль. — Я не знаю, что такое ЧМ». Лицо Макса искажается. Словно услышать это вслух окончательно убивает последний кусочек, скреплявший всё. Затем, мягко, он снова притягивает Шарля к себе на руки и шепчет ему в волосы: «Ты гонщик Формулы-1, Шарль. Я тоже». Сердце Шарля спотыкается. Макс держит его крепче. «Мы боролись весь сезон, — говорит Макс, голос срывается. — За чемпионский титул 2025 года. Ты лидируешь на пять очков. Мы должны были решить всё в Абу-Даби на следующем уик-энде». Шарль не двигается. Он просто позволяет себя держать. Позволяет Максу плакать у него на плече. Позволяет миру перестроиться вокруг этой новой информации, этого пугающего, обжигающего факта. Он гонщик Формулы-1. Он лидирует в чемпионате мира среди пилотов. И он не помнит ни одного круга. Макс продолжает держать его, словно Шарль рассыпется, если он отпустит. Словно Шарль уже начал. И, возможно, так и есть. Возможно, он уже растворяется, клетка за клеткой, в тумане, который пожирал его заживо последние семь месяцев. Возможно, он уже умирал по частям, теряя себя по кусочкам, заметка за заметкой, слово за словом. Правда в том, что Шарль даже не знает, что он потерял — только что это должно было иметь значение, если Макс так плачет. Только что что-то должно было быть прекрасным, когда-то, если так больно отпускать. Он хочет спросить, как долго Макс знал. Хочет спросить, как долго Макс любил его. Хочет спросить, были ли они счастливы. Заставлял ли он когда-нибудь Макса улыбнуться. Держал ли Макс его так раньше или это просто первый раз, когда Шарль был слишком сломан, чтобы убежать. Но он не спрашивает. Не может. Потому что он не уверен, что имеет право. Вместо этого он прижимается к плечу Макса и шепчет: «Я всё ещё хорош?» Макс напрягается. «Что?» «Я имею в виду, — мягко говорит Шарль, — я всё ещё быстр? Если я ничего не помню. Если я даже не знаю, кто я. Я всё ещё… достаточно хорош, чтобы гоняться, несмотря на провалы в памяти?» Макс замирает. Его дыхание застревает в горле, словно пытаясь задушить его. Затем — «Чёрт возьми, Чарли». Макс отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Его лицо в пятнах и мокрое, глаза налиты кровью и воспалены, но взгляд острый как бритва. «Ты не… слушай меня, — шипит Макс, крепко сжимая руки на руках Шарля. — Ты не сядешь в ту машину снова, пока мы не узнаем, что с тобой происходит». «Но…» «Мне всё равно, быстр ли ты. Мне всё равно, смог бы ты побить меня с грёбаными закрытыми глазами, — резко говорит Макс. — Ты мог бы быть самым быстрым человеком на планете, и я всё равно сказал бы нет. Потому что если ты не помнишь, как тормозить на 300 км/ч, или забываешь, где зоны DRS, или отключаешься посреди грёбаного скоростного поворота…» Макс обрывает. Его голос срывается. Всё его лицо разбивается. «Ты умрёшь, Шарль». Тишина после этого настолько глубока, что она насильственна. «Ты умрёшь, — говорит Макс снова, но тише на этот раз. Тихо. Словно говорит это себе. — И я буду там. И мне придётся смотреть, как это произойдёт. И я ничего не смогу сделать». Шарль молчит. «Ты не знаешь боли, через которую я прошёл после 2021-го, — говорит Макс, с колебанием. Словно его сердце сейчас вскроют. — Я должен был ненавидеть тебя и любить тебя одновременно. Поэтому я решил игнорировать тебя. И теперь мы здесь, и я не собираюсь, блять, терять тебя, Чарли. День, когда Льюис украл у меня тот чемпионат, был днём, когда я понял, что мне всё равно, проиграю ли я, я просто хочу, чтобы ты был, блять, жив и дышал. И этот принцип не изменился до сегодняшнего дня. Никогда не изменится». Шарль отводит взгляд. Потому что он не знает, что сказать на это. Потому что, возможно, он уже умер. Потому что что-то внутри него пыталось выбраться наружу месяцами, крича о помощи единственным способом, которым могло, — оставляя подсказки, записывая заметки, рассылая хлебные крошки для той версии Шарля, что, возможно, никогда не вернётся. «Я не хотел останавливаться, — говорит он в конце концов. — Думаю… думаю, я знал, что что-то не так. Думаю, я знал, что забываю вещи. Но машина…» Он сглатывает. «Машина — единственное место, где я не чувствую, что чего-то не хватает». Макс вздрагивает. Словно эти слова физически порезали его. «Ты чувствуешь себя в безопасности в машине, — хрипло говорит Макс. — Потому что это единственное место, где тебе не нужно помнить». Шарль кивает.