Недооценённый

      

1995–1996г.

Изначально тренироваться в одиночку было затруднительно — вообще-то, Гарри и не представлял, что это возможно. В его жизни было всего пару случаев настоящих занятий по дуэлям: с Люпином на 3 курсе (и то они тогда выучивали преимущественно атакующие против магических существ), на 4 курсе, когда дурмстранговцы во главе с Дэвианом показывали ему искусство боя. Это были встречи за Хогвартсом, у Запретного Леса, в появившейся как-то раз перед ними Выручай-Комнате, пока они поднимались наверх, и на последних этажах школы за отработкой заклинаний, изучающихся в программе Дурмстранга (шутки Талли о том, что они косвенно предают Крама, раскрывая его сопернику по Турниру свои преимущества. Ставшая привычной боль в мышцах после совместных тренировок). Ну и, наверное, всё, если не считать парочку практик у Грюма. Так что парень, решивший всерьёз заняться своей магической подготовкой, был без понятия, с чего начать. Он, конечно, сохранил книги, что оставили ему дурмстранговцы, да и Дэвиан время от времени отправлял ему новые соколиной почтой, а также не прекращал повторять показанные ребятами приёмы, чтобы не стереть их из памяти, но всё это было не тем, в чём он нуждался. Пришлось зарыться в книги по рунам и артефакторике — таким образом он научился оживлять манекены, чтобы сражаться будто бы с соперником, а не просто кидать заклятия в пустоту, от чего особого толку не было. Выручай-Комната в дальнейшем оказалась незаменима в учебное время и по праздникам, когда находилось время незаметно ускользнуть от друзей, а вот что делать на летних каникулах, если в доме у Дурслей нельзя было использовать магию, Гарри не знал. Бездельничать он, естественно, не собирался, но и потратить все 3 месяца лишь на книги — было бы большим упущением. Так он рассуждал, пока не додумался спросить Добби про Поттер-Мэнор. Шаг был, надо сказать, рискованный, ведь домовик являлся свободным эльфом и работал в Хогвартсе под покровительством Дамблдора, но Гарри сумел найти лазейку. Во-первых, Добби его обожал и сам решил подчиняться ему, что было редкостью, — то есть на преданность с его стороны можно было рассчитывать. Во-вторых, эльфийская магия многим отличалась от той, которой владели волшебники, и что-либо узнать от домовика без его на то согласия было нереально. Поэтому Поттер и решился на нечто подобное, хотя всё же, ко всему прочему, обезопасил свою просьбу специальной клятвой. В конце концов он получил даже больше, чем рассчитывал — Поттер-Мэнор: его вход находился в том самом доме, что оставался стоять разрушенным со времён падения Волдеморта, пока он не поручил домовикам его восстановить. Оказывается, здание служило лишь завесой для расположения своего рода портала. Родители Гарри, как он узнал, отрицали, что использование более сильной стороны магии — тёмной — им так уж необходимо, поэтому не воспользовались ей даже перед смертью. Оттого истинное поместье Поттеров не принимало пару, да и проход в него был защищён магией крови, а Джеймсу — отцу Гарри — претило довольствоваться дарами своей фамилии. Он считал, что таким образом предаёт свою жену Лили, которая была рождена в семье магглов; как будто подобное могло осквернить их связь. Как бы не так. Люди сами навесили на магию ярлыки и обозвали её всеми этими словами, разделяя на категории, тогда как сила всегда была едина и безлика. И лишь намерение каждого человека, что её использовал, окрашивало её в разные тона. Желание исцелить или же жажда мести и боли. Не пистолет становится палачом, а человек, в руках которого холодный металл превращается в раскалённое орудие убийства. Когда Гарри обнаружил правду, — не без помощи родовых домовиков и портретов, конечно, — он ощутил обволакивающее всё его существо разочарование, и это было по-настоящему больно. Раньше он срывался на крик, стоило кому-то сказать что-то нелицеприятное о его родителях, а в итоге оказалось, что его отец был ещё хуже в своих действиях, чем на словах. Это уничтожало. Парень нашёл вход в родовое поместье династии Поттер, а вместе с тем наткнулся на ответы о том, каким человеком был глава его семьи. И эта правда оказалась не тем, что он так самозабвенно искал. Тем не менее, выгода, видимо, текла в его крови, потому что найденное открытие его вовсе не сломило, а дало толчок двигаться дальше. Он перешёл в особняк и осмотрел его. Связался с эльфами и хранителями его родового гнезда — теми, кто заботился о сохранности его наследия, пока дом пустовал. Встретился с гоблинами в банке Гринготтс и разузнал, кто является поверенным его рода, чтобы принять титул лорда, что заслуживал по рождению. В общем, сделал всё то, от чего отказался родной отец и про что не удосужились ему поведать окружающие. Если бы Гарри был осведомлён обо всём раньше, ему бы не пришлось так рано повзрослеть, живя с Дурслями. Точнее, нет, не так. Он бы по любому вырос задолго до нормы — невозможно остаться ребёнком, будучи сиротой и живя с родственниками, которые тебя ненавидят за само существование. Но он бы не упустил столько времени зря, доверяя не тем и пропадая в бессмысленных, но смертельно-опасных приключениях, без знаний и места, где можно укрыться. Хотя, Мерлин, его же специально толкали на эту тропу. Знал ли Дамблдор об истинном расположении поместья Поттеров? Вряд ли Джеймс рассказал ему о нём, стыдясь истории своих предков. И правда, настоящий гриффиндорец. Хотя, Гарри во многом это было только на руку. Как же хорошо, что он, Гарри, не был подобием отца. Он унаследовал от родителей только внешность: отражение отца в зеркале и изумрудные глаза матери. Всё остальное он взрастил в себе сам, и Шляпа назвала его тем, кто станет великим, отправившись на Слизерин. Он чёртов слизеринец, и глупость в масштабе ему не присуща, поэтому он не будет отвергать то, что его по праву. Он не повторит чужих фатальных ошибок. Не вознесёт в степень сдерживающие рамки, тем самым загоняя себя в тюрьму. Джеймс Поттер не вернулся в собственный особняк даже под угрозой смерти; не только себе, но и семье: жене и годовалому сыну. Гарри Поттер заставит его перевернуться в гробу, не брезгуя любыми методами, чтобы вывести из игры тех, кто решил им манипулировать. Пришла мысль послать Снейпу шкурку василиска в подарок (его останки продолжали томиться в Тайной Комнате, в которую парень изредка наведывался), ведь этот человек единственный видел его отца насквозь и говорил об этом напрямую, не закрывая глаза розовыми очками последнего героизма, выраженного в жертвенности поступка. Ведь чего стоит показная смерть от Авады, если был шанс её избежать, сбежав? Лили бы так и сделала, Гарри почему-то был уверен в этом, но вот возможности матери были ограничены, так как его отец ни разу не познакомил её с поместьем, не привязал их друг к другу, не дал защиту. И если в жилах наследника, то есть в Гарри, текла кровь Поттеров, то с Лили обстояло по-другому. Для того, чтобы дом принял её, нужно было провести магический обряд. Если бы Джеймс Поттер так не боялся своего наследия, то его сын не оказался бы сиротой. Вот поэтому парень столь сильно ненавидел сослагательное наклонение. Проклятое «если бы». Блядская «добродетель». Он не такой, как отец — Снейп может радоваться. Но он будет при свидетелях вести себя, как он, ведь это так забавно: в конце концов увидеть, как чужая игра, подстроенная под конкретные обстоятельства, разлетится пеплом, когда он прекратит притворяться и покажет себя во всей красе. Может, он и был чем-то похож на родителей, но он никогда себя не отождествлял с ними. Да, до того, как отыскал Поттер-Мэнор, он жаждал докопаться до информации о том, какими они были, и это абсолютно нормально. Любой сирота, не знавший тех, кем был зачат, делал бы также. Гарри хотел помнить, и данное желание не изменилось — просто с поправкой на то, что теперь он помнил, каким ни в коем случае не хочет быть. Жизнь чертовски иронична, но в конце концов каждый находит то, в чём нуждается. Для Гарри этим оказалось понимание того, что у каждого есть скелеты в шкафу. Просто какие-то из них ты готов принять, какие-то — сделать украшением, а некие ужаснут тебя настолько сильно, что ты захлопнешь дверцу шкафа и повесишь на него цепь в надежде больше никогда не увидеть то, что тебе пришлось лицезреть. В этом всё отличие. Он мог бы, наверное, при помощи этой же аналогии оправдать своего отца. Допустить, что того настолько пугало владение тёмной магией, что он предпочёл умереть. Гарри мог бы даже понять и простить, если бы не одно «но»: Джеймс подверг опасности не только себя, но и близких ему людей. И вот в чём правда — жажда быть светлым вынудила его стать в разы хуже тех, кого он так проклинал. Потому что, что мы видим, глядя на карту реальности? Поттеры мертвы, и Гарри бы тоже был, если бы не кровная жертва Лили. Даже его мать, будучи безродной в мире волшебников, отринула мнимую «светлость» ради спасения сына. А что сделал его отец? — позволил ей умереть. Так что нет, Гарри не собирался прощать, да и слепая вера в выдуманные кем-то идеалы ему совсем не свойственна. Парень дал себе слово отомстить, и это дорогого стоило, ведь даже будучи скрытым за всеми масками, он никогда и никому ничего не обещал, потому как не любил программировать на конкретный результат. Да и в принципе в клятвах заключалась особая магия. Слизеринец не намеревался сковывать себя такими обетами, так что просто обычно уклонялся от ответа. Ну и, ему попросту не нравилось быть кому-то должным. Но ведь это скрепление договора с самим собой, да? И он стопроцентно выполнит сделку, так как это буквально одна из самых важных целей его жизни — показать, насколько его недооценили окружающие, а он позволил им это сделать с ухмылкой на губах. Как бы он ни был похож на родителей, но Гарри не планировал ни умирать, ни жертвовать, да и образ свой он поддерживал по собственному решению, а глаза его не сияли теплом изумрудов. По крайней мере, не всегда. Его радужки отливали светом третьего Непростительного — вот каково его настоящее лицо, не скрытое окклюментивными щитами и напускными эмоциями. Вот каков он на самом деле, ведь сделал свои скелеты в шкафу незаменимым оружием. Раунд, директор Дамблдор. Теперь он имел место для тренировок, где никто бы не смог его найти, даже если бы захотел. Тайная Комната, по сути, тоже была неплохим вариантом, но попасть в Хогвартс на каникулах было бы затруднительно, да и для боевой магии она не подходила, только для ритуалистики. К тому же, Гарри не хотел повредить части тела василиска — они были полезны в зельях. Он бы по любому нашёл способы для тренировок и в других обстоятельствах, но сейчас был особенно рад текущему раскладу. Родственников-магглов он поставил перед фактом, что будет отлучаться из дома по своим делам, и лучше бы им не болтать об этом. Раньше бы такой финт не прошёл, но он научился многим приёмам, стоило ему освоиться в магическом мире и понять, что к чему. Угрозы срывались с уст обещанием. Ему больше не требовалась палочка, чтобы быть убедительным. А кто в своём уме станет препятствовать слову того, кто опаснее тебя? Теперь Гарри умел расставлять границы дозволенного. Стоило ему принять титул лорда, как некоторые вещи стали в разы проще: например, пусть он не имел права колдовать до совершеннолетия, теперь в его распоряжении находились родовые домовики, которые могли и базовые заклинания применить (прощай, ненавистная уборка в доме), и аппарировать его в любую точку назначения. В какой-то момент Поттер начал подумывать о том, чтобы снова обзавестись второй палочкой, так как прекрасно понимал, что, может, в будущем он и научится колдовать без неё, но сейчас, стоит лишиться древка, как он в момент останется бессильным и безоружным. Правда, как это сделать, он не предполагал (перемещения из страны в страну строго отслеживались, а доверить домовикам подобное было нельзя). Он больше не мог положиться на производителя палочек из Лютного. В свои пятнадцать выучиться беспалочковой было слишком неблагоразумно — предки с гобеленов из его поместья, с которыми парень проводил много времени за беседами, говорили, что подаваться в эту науку желательно лет с шестнадцати, а лучше и того позже. Но Гарри знал, что слава Героя и Волдеморт в придачу не дадут ему спокойно повзрослеть, так что искал все возможные методы достичь мастерства в магии. Хорошо, что чары особняка позволяли ему колдовать, не беспокоясь, что к нему нагрянут авроры с извещением о нарушении. Гриффиндорцу (или лучше сказать — слизеринцу?) тошно было от того, что в Хогвартсе он тратил время на бесполезные Прорицания и Уход за магическими существами, а также ему приходилось работать на парах не в полную силу, чтобы не выбиваться из того образа, что должен был видеть директор. Похерить труды многих лет было бы чрезвычайно обидно, в связи с чем Гарри всякий раз, как принимался за новую книгу, накладывал на неё заклинание отвода глаз и — обязательно — иллюзию на её обложку, превращая, например, «Продвинутые рунные вязи» в «Чемпионаты по квиддичу» или что-то с похожей тематикой, свойственное подростку-гриффиндорцу, падкого на безрассудства и любовь к полётам на метле. Хоть последняя была искренна. Вообще-то, жить такую двойную жизнь было неимоверно тяжело, но Гарри не привык жаловаться. Убивало одно — ему было не с кем об этом поговорить, высказать то, что камнем лежит на сердце, разве что с мёртвой династией Поттеров, смотрящей на него с гобеленом в особняке. Письма могли перехватить. Только многим позже они с другом изобрели надёжный способ списываться. Как он справлялся раньше, без Мэнора? Кажется, его боггартом стала возможная потеря своего дома. Из-за этого он даже предпринял несколько действий по его защите, хотя на нём и так стоял мощный купол с комбинациями самых разных заклятий, проклятий, рунных знаков и чего-то ещё, корнями уходящего в прошлые века. Несмотря на это, парню всё равно хотелось оградить особняк от каких-либо разрушений и нежеланных гостей. Живя у Дурслей, он привык не разбрасываться чем бы то ни было и оберегал своё: вещи и собственные взгляды и мнения. Общаться ему было не с кем, но он возвращал всё то доброе, что, случалось, делали ему посторонние. Кажется, смирившись с тем, что его жизнь — буквально эпицентр опасности, он попросту привык выстраивать вокруг себя стены, создавая подобие крепости. Страх потерять то, что стало таким важным, заставлял ковать из слабости — силу, и вот Мэнор обзавёлся новой рунной вязью, трансфигурированными воинами, которых Гарри обучал искусству боя как для собственных практик по дуэлям, так и для того, чтобы они при необходимости могли обороняться от врагов. Эту идею он почерпнул из углублённой Истории Хогвартса, где рассказывалось, что рыцари в доспехах, которые украшают коридоры, на самом деле являются защитниками школы, что активируются специальным заклинанием. Парень взял это за основу, а дальше уже обучал их магии сам. Ему нравилось разбираться в этом, и он даже пристрастился к частым посиделкам перед картиной своего деда — Флимонта Поттера, который при жизни был артефактором. Он мог разговаривать с ним часами, и даже забрал себе уменьшенную версию его портрета, чтобы иметь возможность подискуссировать с ним за пределами особняка. «Времяпрепровождение у Дурслей» внезапно взыграло новыми, яркими красками. Парень получил шанс впервые насладиться летними каникулами, и в течении учебного года пару раз даже уезжал домой по праздникам, будто бы налаживая отношения с родственниками. Больше всего ему запомнился проведённый в Поттер-Мэноре Сочельник. Тогда они встретились с Дэвианом в первый раз после Турнира, и в первый раз Гарри пригласил кого-то к себе в дом. Не в жилище своих родителей, не в дом Дурслей (хотя и этого не бывало), а в собственный особняк. Друг-дурмстранговец стал первым, кто узнал его тайну, и на тот момент единственным, кому был разрешён сюда доступ. Поттер доверился настолько, что открыл ему камин — вот какой была между ними дружба. Это и рядом не стояло с тем, что связывало Гарри с Роном и Гермионой. С Талли их словно соединяли некие братские узы, это было похоже на выражение «семья не по крови». Счастливое время. Жаль, что смерть Сириуса заставила выглянувшее к нему из-за вечных туч проблем солнце посереть. В тот момент всё будто потеряло смысл. Ведь несмотря на то, что даже перед крёстным Гарри притворялся не тем, кем был, тот приходился ниточкой от его семьи, человеком, которого парень искренне любил, а ещё Флимонт отзывался о нём с теплом. Слизеринец даже думал о том, чтобы поделиться с Сириусом всеми своими планами, и он не сделал это раньше только потому, что ему нужно было удостовериться, что ему можно верить и что Блэк — не человек Дамблдора. Опоздал. Крёстный умер, явившись в Министерство защитить его от Пожирателей. А всё чёртовы сны, которые посылал ему, Гарри, Волдеморт. Сначала случайно, а после, видимо, поняв, каким образом мальчик-который-выжил знает о некоторых его действиях, намеренно. Как он мог поверить в то, что Сириус в руках Пожирателей? Как мог он, природный окклюмент, не отличить ловушку от реальности? Он, что спокойно влезал в сознание других студентов и некоторых преподавателей, не выдавая своего присутствия. Он, живущий в двух ролях. Он, водящий за нос Дамблдора. Эти вопросы дробили ему мозг, вгоняя в депрессию. Он стал апатичным, замкнутым в себе, лишился сил носить маски и еле сдерживал рвущуюся наружу магию. Он даже не искрил от того, что вытащил его из противостояния с Волдемортом директор. Не злился на то, что ему вынужденно пришлось принять помощь от того, кого он презирал. У него не было на это эмоций. Спасало лишь то, что это был конец года и ему предстояло вернуться домой. Перед отъездом он поймал себя на том, что наблюдает за Малфоем. Тот казался странно молчаливым и, в общем-то, многим походил на него. Потерянность сквозила за улыбками, презрение было слишком напускным, донельзя фальшивым — раньше Малфой на публике отыгрывал так, словно был профессиональным актёром, сейчас не тянул и на стажёра-новичка. Словно тоже выдохся. Да, он наблюдал за ним. Заинтересовался его персоной с того самого момента, как наткнулся на сильнейшие ментальные барьеры в его сознании. Они были прочнее, чем даже у Нотта, почти на уровне мастерства Снейпа, и Гарри был уверен — если он попробует их исследовать, чтобы пробиться внутрь, Малфой тут же обнаружит вторжение. А ещё Гарри знал, что тот может усовершенствовать свои навыки, даже превзойти его. Попался ли бы Малфой в сети Волдеморта, будь он на его месте? Эта навязчивая мысль мучала его долгое время. Снейп бы не попался. Снейп вскинулся, стоило Гарри лишь потянуться к его разуму. Он даже его барьеры не рассмотрел. Хорошо хоть, профессор не успел его вычислить. Что бы тогда было… Короче говоря, каким-то непонятным образом Драко поселился в его мыслях, стал постоянным жильцом внутри его головы. Это не раздражало, ничего такого. Лишь поначалу не укладывалось. А после Гарри просто свыкся с этим. Следил за его общением с сокурсниками. Отмечал ответы на занятиях. Запоминал предпочитаемые им блюда и лакомства. Усмехался на остроты. А затем осознал, что, по ощущениям, влюбился. И это стало как гром среди ясного неба. Не то что бы так уж неожиданно, скорее невовремя, непрактично, пугающе. Страшно становилось от мысли о том, что с Драко может что-то случиться, а он даже не в состоянии будет ему помочь. Мерлин, ну что за ёбаный пиздец. Всё было в порядке, когда он чувствовал симпатию, интерес, ну, может, влечение. Тогда не возникало этой потребности уберечь, не накладывалось тени ответственности. Но поздно уже было, ведь сердце не поддаётся контролю. Нельзя обезопасить себя от его выбора. Зато можно обезопасить сам выбор. Он не видел смысла вовлекать Малфоя в свои игры. На тот момент — не видел. В будущем это стало единственным выходом. Проклятое «если бы» снова настигло его на 6 курсе, хотя вряд ли бы он смог что-либо изменить. Но сейчас не про это. Сейчас он сидел в купе Хогвартс-экспресса в одиночестве, покинув компанию друзей: ему было громко в толпе настолько, что он не выносил присутствия людей рядом. Горе и тоска по Сириусу высасывали из него всю радость, как могли бы дементоры, если бы Гарри не владел окклюменцией. Было ли странно, что он нашёл некое спасение в Малфое? Просто увидеть его платиновую макушку в тамбуре — мимоходом, ища свободное место — было облегчением, глотком воздуха. В нём зрело желание отыскать его самому, прорваться через колючие заросли характера, предложить свою помощь, если вдруг что произойдёт. Ведь Волдеморт представлял серьёзную угрозу, а Люциус Малфой был в числе его приспешников. Сцена из Отдела Тайн ещё долго будет сниться Гарри в кошмарах. Но он остановил свой порыв, убеждая себя в его неосмотрительности. Один раз он уже проявил безрассудство — и теперь Сириус мёртв. Больше он этой ошибки не повторит. Начнёт действовать, только если станет необходимо. Потому что, пусть Малфой и хороший окклюмент, но против Волдеморта пойти не сможет. А если тот узнает, что сын его последователя общается с тем, кого Лорд желает убить — плохо будет. Блять, его жизнь — одна сплошная катастрофа. По всем этим причинам Гарри не стал подходить к Малфою и позволил тому огрызаться. Лишь ему одному позволил, потому что всех остальных сразу же останавливал или попросту затыкал, стоило им начать говорить с ним о Сириусе, Министерстве, Волдеморте и о том, как им жаль, что они ему не верили и что «всё будет хорошо». Стоило им в принципе начать говорить. Любовь — непостижимая штука. Любя, ты можешь простить человеку почти что угодно, закрыть глаза на все его недостатки и возвести в идеал — достоинства. Так что да, Поттер позволил втянуть себя в эту перепалку, хоть она и давила ему на больные места. Дал сорвать злость на себе, и даже выплеснул накопившиеся эмоции сам — без желания ранить или обидеть, причинить боль в ответ, — просто чистая скорбь. Завуалированная под привычные оскорбления, но именно скорбь, без примесей. Стало легче. Интересно, как бы сложилась его жизнь в иной параллели, если бы он как обычный подросток сделал шаг навстречу тому, к кому испытывал чувства? Без всех этих сложных и запутанных ухищрений. Простой шаг — может быть, импульсивный поцелуй. Только вот время не терпит сослагательного наклонения, да и вторых шансов не даёт. Ко всему прочему, для подобного требовались и отличные от их обстоятельства. В общем, всё было сложно, причём Гарри ненавиделоб этом думать. Избегал таких мыслей всеми силами, гнал их от себя, заталкивал их в дальний угол своего разума, в ту самую ментальную коробку, которую намеревался сжечь. Коробка была подписана одним лишь предложением: «Гарри-из-параллельной-реальности стопроцентно счастлив». На этом всё. У него не было на это времени. Отчаяние от смерти крёстного, которое совсем не утихло по приезде домой, только подпитывало его злость. Злость же заставляла тренироваться усерднее. Оказывается, она — замечательный двигатель, потому что Гарри почти не уставал, хотя тратил гораздо больше энергии, чем прежде. Флимонт Поттер, увидев его успехи, пришёл в восторг. Навестивший его Дэвиан помог справиться с унынием и превратить полученные кровоточащие раны на сердце в смертоносное оружие. Гарри не потерял семью — не всех до последнего. Его всё ещё окружали те, ради кого он хотел жить. Собирая себя по частям таким образом, слизеринец опередил составленную для него программу обучения, так что пришлось составлять новую. Талли, можно сказать, поселился в Поттер-Мэноре — стал таким частым гостем, что порой оставался ночевать. Вместе они тренировались до изнеможения, буквально до состояния, когда валишься с ног. Боевая магия всех уровней, защита, рунные вязи, просто одиночные руны, с помощью которых можно было отразить заклинание, экономя силы. Дэвиан притащил к нему учебники, по которым учился в Дурмстранге, таким образом делясь с ним тайными, особыми чарами, которые изучали исключительно в северной школе. Он даже как-то раз предложил другу перевестись к нему, так как Хогвартс явно не обеспечивал ему нужный уровень подготовки, но Гарри объяснил, что если так и поступать, то нужно было раньше. Сейчас все его планы подорвутся в момент, да и Драко он оставить не мог. С Дэвианом слизеринец был честен во всём. Тот понимал, как никто другой. Обоюдно. Они засиживались у камина с книгами по различным дисциплинам: нумерология, артефакторика, ритуалистика. Впитав теорию, принимались за практику. Порой варили зелья в специально обустроенной для этого лаборатории. С покупкой ингредиентов проблем не было — этим занимались домовики. Гарри наслаждался и признавался, что мог бы так жить. Атмосфера в Потер-Мэноре царила потрясающая, бодрящая. Присутствие Дэвиана наполняло его дом небывалым волшебством, во всех смыслах этого слова. Он как будто проживал вместе с кем-то родным, деля на двоих все совместные дела: учёбу, приёмы пищи, хобби и так далее. Словно бы наконец-то стал обыкновенным подростком, который поступил в университет и снимал квартиру совместно с другом, которого знал очень давно. Так обыденно, уютно, комфортно. Они могли часами болтать обо всём на свете, перескакивая с темы на тему, начиная с рассказов о прочитанном и заканчивая современной маггловской живописью. Как-то раз Дэвиан принёс к нему домой несколько десятков футляров с палочками от какого-то ирландского мастера, у которого приобретал древко сам. В тот день Гарри обзавёлся сразу двумя. «Необычно», — хмыкнул друг, лицезрея сначала огненную волну, а после — серебристое сияние. По его словам, крайне редко бывало. Чтобы отозвалось сразу несколько палочек из начального набора, составленного исходя из основных характеристик мага. Ирландские методики подбора древка понравились Гарри больше, нежели британские. Не в обиду Олливандеру. Поттер заучил наизусть составные своих новых палочек. Та, что была склонна к стихийной магии, была сделана из тиса и сердечной жилы дракона (любопытный факт, что его порода была — китайский огненный шар, парень видел такого на Турнире). Другая, которой Гарри в дальнейшем предпочитал пользоваться чаще всего, состояла из граба и клыка василиска — очень иронично. Хотя, надо признать, это древко подходило ему лучше всех остальных, а также будто бы передавало все его грани характера. Один только граб описывал его в точности: интеллектуальный, ответственный, хладнокровный, с внутренней гармонией при внешней сдержанности. Эта древесина могла помочь в укреплении ментальных барьеров и усилении интуиции, для окклюмента — самое то. Удивительно, как идеально с ней сочетался клык василиска; такая сердцевина обычно приобреталась скрытными, расчётливыми, сильными в тёмной магии и в ядах людьми. Психологический портрет налицо. Вообще, и «огненная палочка», как Гарри назвал первую избранницу, во многом ему подходила. Тис для решительных, практичных, рассудительных и целеустремлённых и жила дракона для сильных и ценящих власть. И всё же, с той, что из граба, парень любил работать намного больше. Он словно сливался воедино с собственной магией, кружился в смертельном для противников танце, применял заклинания так, как будто в этом заключалась его жизнь. С грабовой палочкой он перестал проигрывать, даже при сражении с воинами, которых научил его создавать Дэвиан, следуя специализированному заклинанию преподавателей Дурмстранга. Конечно, для практики он использовал все три древка поочерёдно, чтобы тренировать и напитывать их, но именно грабовая отзывалась лучше всего. Эта палочка восхитительно резонировала с его магией. Он даже первое своё беспалочковое наколдовал, проецируя те ощущения, которые возникали у него при взаимодействии с ней. Это был самый ошеломительный в его жизни подарок, причём Дэвиан сделал его не в какой-нибудь праздник, а в обычный день. Оттого ценность жеста возросла в разы. Они стоили друг друга. Гарри тоже, пару недель назад, просто взял и вписал имя Талли в кровную защиту Поттер-Мэнора. В общем, их дни проходили замечательно. Даже не хотелось разъезжаться по школам, но время учёбы стремительно приближалось, от чего их встречи резко сократились, а потом снова пришлось перейти на одни только письма. Мерлин, ему серьёзно надо было поступать в чёртов Дурмстранг! Их взятая в кредит передышка на спокойствие закончилась.