Самый большой секрет

— У меня для вас сообщение от Сергея Дмитриевича, — Владимир стоял перед столом графа Самойлова и смотрел ему прямо в глаза. Уж что-что, а роль "нуждающегося в воспитании наглого черта" была ему гораздо ближе, чем какая-либо другая. Тем не менее слова были подобраны вполне правильные и вежливые, перегнуть палку тоже было нельзя. Владимир заметил паузу перед ответом. Липкое прикосновение страха, затерявшегося прохладным сквозняком где-то в седеющих волосах графа. Он видел это и наслаждался. Своей игрой, своей охотой. — Ну, говори, — хриплый голос Самойлова прозвучал чуть резче, чем ему бы того хотелось. — В деле появились новые детали, и Сергею Дмитриевичу необходима ваша помощь с допросом подозреваемого, — Владимир ответил незамедлительно, все еще не опуская взгляда. Это не было ложью, лишь невероятно вольной интерпретацией имеющихся фактов. Сила колдуна замерла, свернувшись в тугой узел, а потом мгновенно расслабилась, разливаясь во все стороны ленивым удовлетворением. Владимиру захотелось умыть лицо и руки, будто бы на них действительно могли остаться следы от прикосновения этого грязного и мелочного самодовольства. Не нужно было обладать навыком чтения мыслей, чтобы рассуждения Самойлова показались очевидными: он говорил с Лисицыным меньше получаса назад, даже при самом худшем раскладе его не могли вызвать для допроса так быстро. Из этого граф сделал примитивный вывод, что Сергей пошел по какому-то ложному следу, а значит, и переживать было не о чем. Самойлов облизнул пересохшие губы и поднялся со своего места. Владимир открыл ему дверь и даже пошел позади, ничуть не удивленный тем, что тот не задал ему никаких вопросов. Самойлов мнил себя гениальным манипулятором, и в этом была его главная слабость. Сейчас он с отчаянной жадностью искал подтверждений тому, что его мир еще не рушился. Рациональное мышление закончилось. Интересно, в какой момент? Когда Лисицын порекомендовал ему "перестать бегать, как курица без головы, и расслабиться, иначе последствия могут оказаться очень плачевными"? Или раньше, когда он решил, что перехитрил Сергея, заставив его плясать под свою дудку? Или, может быть, рациональным мышлением там не пахло в принципе, и тот, кто считал дивов чем-то вроде говорящей табуретки, полагал, что див не может сделать никаких по-настоящему важных выводов? Не то чтобы Владимир так уж хотел знать ответы на все эти вопросы. Азарт охотника клокотал внутри тихим рычанием, но голову кружило не предвкушение скорой победы, а сам процесс, разыгранный точно по нотам. Пока все шло даже лучше, чем предполагали самые смелые его прогнозы. Примерно полчаса назад Иннокентий сообщил, что Лисицын оказался немногим лучше своего приспешника и почти сразу после того, как Самойлов повесил трубку, позвонил своему диву, дабы удостовериться, что все в порядке. Теперь Иннокентий и Поликарп пытались отследить идущий с многократной переадресацией через разные города звонок и уже через несколько часов должны были выяснить местонахождение графа Шишкина. Владимир не завидовал тому, что их ветка расследования принесла результат более прямой и быстрый. То, что предстояло им с Сергеем, было куда интереснее бесконечных попыток дозвониться до сотрудников телефонных станций и втолковать им необходимость срочной проверки определенного номера. Лампа в дальнем конце коридора прерывисто моргала, обещая уже не зажечься к утру. Владимира это мельтешение раздражало. Впрочем, он почти не сомневался, что ее заменят сразу же, не позволив части коридора погрузиться в неопрятную полутьму даже на пару часов. Подобное было еще допустимо в городском архиве или каком-нибудь задрипанном полицейском участке на окраине города, но точно не в Управлении. Такие вещи бросались в глаза первыми: неважные, почти незаметные признаки упущенного контроля. Как разбитые окна в неблагополучных районах притягивали к себе преступников обещанием абсолютной безнаказанности, так и издаваемый лампой звук, похожий более всего на отчаянное жужжание бьющейся о стекло мухи, намекал любому, кто только этого намека и ждал: здесь привыкли закрывать глаза на мелкие нарушения, закроют и на более крупные. Управлению нужно было любыми средствами сохранять по крайней мере иллюзию порядка. Но Владимиру этот дребезжащий свет был сейчас даже на руку. Будто бы само московское Управление соскучилось по своему истинному хозяину и решило подыграть Владимиру, создав необходимое тревожное настроение. Граф Самойлов шел навстречу своему краху торопливыми, широкими шагами. Несся, подсознательно убегая от одного охотника и не подозревая, что второй затаился по ту сторону маячащей в конце коридора двери. Владимир чувствовал напряжение Сергея, уже ожидавшего их. Не подступающую панику, не желание спрятаться, а предельную концентрацию хищника, подобравшего под себя лапы для рокового прыжка. Владимир улыбнулся уголками губ. Самойлов понятия не имел, с кем связался. Он боялся дивов, боялся Шишкина и его реформ, боялся князя Лисицына, даже если каждый из этих страхов он маскировал сам для себя чем-то совершенно иным. Графу Самойлову стоило бы по-настоящему бояться именно Сергея Мончинского, выбравшего сопереживать не ему, а всем, кто пострадал от его действий. Владимир гордился им за этот выбор, хотя и не был удивлен. Ему вспомнилась ночь, когда они готовились поохотиться на князя Воронцова. "Добро должно быть с зубами, иначе оно обречено только проигрывать раз за разом", — сказал тогда Сергей. Что ж, зубы у него определенно имелись, да такие, что любой див мог позавидовать.

***

Сергей бросил взгляд на свое отражение. Серьезный взгляд, расправленные плечи. Впервые, наверное, у него была возможность посмотреть на себя со стороны в такой ответственный момент. Он знал, что по ту сторону поверхности, казавшейся изнутри допросной зеркалом, стояла Женя. Она точно рассматривала его сейчас, скрытая от посторонних глаз, с обеспокоенной бдительностью старшей сестры выискивала на его лице следы усталости, напряжения или страха, готовая в любой момент подставить плечо. Сергей не нуждался в этом. Он не был один, ведь хищный азарт Владимира прорастал в нем, сплетаясь с его собственной жаждой справедливости. И все-таки присутствие обеспокоенного наблюдателя не тревожило его. Напротив, помогало окончательно собраться и стоять спокойно, а не мерить шагами комнату в ожидании, как запертый в клетке дикий зверь. Дверь открылась с тихим скрипом, и Сергей обернулся, встречаясь с непонимающим взглядом Самойлова. Тот сделал пару шагов вперед, а потом замер в недоумении, глупо вертя головой по сторонам, будто бы тот самый мифический подозреваемый, помогать с которым он пришел, все еще мог оказаться обнаруженным где-нибудь под столом. Владимир зашел следом и громко хлопнул дверью. Сергей не сомневался, что это было сделано намеренно, потому что Самойлов заметно вздрогнул от резкого звука. — Присаживайтесь, ваше сиятельство, — голос Сергея оставался доброжелательным. — Что за чертовщина здесь происходит? — Самойлов уставился на него строго, почти сердито. — Где подозреваемый?! Или вы считаете, что моя помощь вам означает, что можно тратить зря мое время на глупые розыгрыши? — Что вы, разумеется, нет. Я не стал бы тратить ваше время впустую, — Сергей покачал головой. Он подошел ближе к столу, указал рукой на один из стульев и повторил, уже более весомо. — Присаживайтесь. Граф Самойлов не пошевелился. Замер, судорожно пытаясь понять, как посмел мальчишка разговаривать с ним в подобном тоне. Он не был глуп и прекрасно понял, в каком положении оказался, пусть не мог рассмотреть пока масштабов катастрофы. Но пока что все его сознание отчаянно сопротивлялось такому положению вещей. — Мой колдун сказал вам сесть. И искренне советую вам очень внимательно прислушиваться ко всем его рекомендациям, — Владимир положил руку Самойлову на плечо и надавил, заставляя наконец опуститься на стул. В холодном свете потолочных ламп блеснули выпущенные когти. Граф судорожно сглотнул, заметив их в такой опасной близости от своей шеи. Сергей подавил в себе желание улыбнуться. Заставить Самойлова подписать признание было необходимостью, но Владимир даже не пытался скрыть, насколько приятно ему было пугать этого человека. Однако до прямых угроз Владимир не снисходил, но не по причине того, что это было бы незаконно, а потому что он считал подобное безвкусным. У них был план. Прекрасный план, в котором Владимир проговаривал Самойлову все истинные факты, смотря прямо в глаза, а Сергей договаривал все то, что было ложью. Этот план не понадобился, потому что они обрели неожиданных союзников в лице привязанных к Самойлову дивов. Сергею хотелось спросить, каково тому было осознавать, что те, кого он так презирал и обесчеловечивал, отказывая им в праве на собственный разум, стали причиной его гибели. Но что-то внутри не дало ему задать этот вопрос, нашептав, что идти на поводу у низменного желания поглумиться над поверженным противником означало становиться ничем не лучше него. Они с Владимиром были здесь не ради мести. Они ходили по тонкой грани между законным допросом и запугиванием подозреваемого не для своего удовольствия, а ради спасения жизни Константина Шишкина, которого дома ждала семья. Ради того, кто был невиновен и нуждался сейчас в их помощи и защите. Того, кто, как Сергей прекрасно понимал, мог и не одобрить использование подобных методов для своего спасения. Но вот это уже не ему было решать. Сергей не чувствовал противоречия с собственной совестью, лишь легкую досаду от того, что обстоятельства обязывали его с Самойловым договариваться. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы понесли ответственность за свои действия по всей строгости закона, — честно признал он, чуть наклоняясь вперед и с явным намеком пододвигая к Самойлову чистый лист бумаги и ручку. — Но нам известно, что князь Лисицын — это человек, известный на улицах как "Соломон". И он для меня куда интереснее, чем вы. К тому же у нас не так много времени на то, чтобы отыскать графа Шишкина живым. Поэтому я предложу вам один раз: сознайтесь. Расскажите все, с начала и до конца, и я закрою глаза на то, что это мы вас поймали, а не вы пришли к нам с чистосердечным признанием. Самойлов ничего не ответил, слишком выбитый из колеи тем, как много им было известно. Владимир с удовольствием отметил про себя, что никаких улик или подтверждающих фактов не понадобилось. Достаточно было одних слов. Разоблачающего взгляда человека, знающего истинное положение дел. Но теперь, загнанный в угол, лишенный привычной маски государственного приспособленца, Самойлов словно впал в ступор, забыв о самой возможности разговаривать. Нужно было ненавязчиво и мягко вытолкнуть его из этого состояния, напомнив, что милосердие Сергея огромно, но не бесконечно. Любой преступник знал, что одна из задач государственного дива — следить за тем, чтобы его хозяин не превышал своих полномочий. Следовало лишить Самойлова последней надежды и напомнить ему, что в этой комнате именно Сергей был "добрым полицейским", даже если не скрывал своего отвращения. Все это время Владимир стоял за левым плечом Мончинского, то и дело добавляя к имеющейся картине расследования новые безжалостные факты и одним своим видом напоминая о том, что каждое слово, которое они позволяли Самойлову сказать в свое оправдание, тщательно фиксировалось, не оставляя возможности потом передумать и начать утверждать нечто совсем противоположное. Владимир обогнул стол — медленно и бесшумно. Подошел к Самойлову, остановился и скрестил руки на груди, будто бы погрузившись в глубокие раздумья. — Зачем мы с ним возимся, Сергей Дмитриевич? — спросил Владимир, нарушая повисшую в допросной тишину. — Он не заговорит, разве вы этого не видите? Мы потратим время и государственные ресурсы на расследование, в результате которого его все равно приговорят к высшей мере. Не разумнее ли ускорить процесс? Он склонился ближе, будто дикий кот, готовый сжать челюсти на горле пойманной крысы, но предпочитающий сначала поиграть с ней, дав надежду на побег и право на последний писк. Ноздри по-звериному затрепетали, втягивая воздух: табак, дорогой одеколон и пропитавший рубашку холодный пот. Владимир брезгливо поморщился. Конечно, он не собирался нарушать просьбу Сергея и "жрать всякую падаль", но графу ведь совершенно необязательно было об этом знать? — Прикажите своему черту убраться от меня немедленно! — Самойлов повысил голос, но теперь это выглядело еще более жалко. — Не держите меня за идиота, мне известно, что чертям запрещено жрать подозреваемых благородной крови, если те не оказывают сопротивления! — Я полагал, что Сергей Дмитриевич поделился с вами информацией о моих проблемах с дисциплиной, — Владимир устремил на Сергея смеющийся взгляд. Что-что, а ирония этих слов была понятна сейчас им, как никому другому. Он продолжил, позволив своему голосу стать более расслабленным. — Да будет вам известно, я однажды нарушил упомянутое вами правило в те времена, когда черту за этот проступок полагалось смертное истязание. И вот он я, все еще здесь. Как вы считаете, устрашает меня современный свод должностных инструкций в достаточной мере?

***

Стекло приглушало звуки голосов, делая их неестественно гулкими, будто доносящимися со дна колодца. Дерганые реплики Самойлова, так и норовящего вскочить со своего места и броситься бежать. Вкрадчивые, но таящие в себе угрозу интонации Владимира. Ровный и уверенный голос Сергея, не дрогнувший ни разу за все время разговора. Женя видела, как сжималась в кулак рука под столом, впиваясь в ладонь аккуратно постриженными ногтями. Она заметила то напряжение, которым Мончинский платил за преодоление собственных эмоций — не страха, а того естественного импульса, что в прошлый раз стоил ему дисциплинарного взыскания. Женя подумала, что не заметила, когда он успел так повзрослеть. Сейчас за столом в комнате для допросов сидел не упрямый мальчишка, добивавшийся усердным трудом того, на что не хватало таланта. Не вдохновленный юноша с горящим взглядом и непоколебимой верой в торжество добра над злом. Женя видела по ту сторону стекла мужчину, который сумел обдурить ее отца, с годами не только не утратившего, но и отполировавшего до совершенства свои навыки разведчика. В происходящем не было ничего веселого, но она улыбнулась, подумав о том, как сильно гордилась Серёжей в этот момент. — Вначале я ничего не знал о том, что князь Лисицын ведет двойную жизнь. Он заманил меня в ловушку, предложив свое покровительство, — голос Самойлова дрожал, и разделяющее комнаты стекло будто бы усиливало это дребезжание. Женя видела, что он находится в шаге от истерики, и это было совсем неудивительно: Владимир оказался весьма искусен в том, чтобы с нескрываемым удовольствием действовать ему на нервы всеми возможными способами. — Я думал, что он — просто богатый молодой бездельник, каких в Москве пруд пруди. Недостаточно амбициозный для столицы, но желающий поспособствовать общественному порядку, чтобы оправдать свое бесцельное существование. Он так же, как и я, был обеспокоен творящимся в Управлении. Шишкин растрачивал казенные средства на сладкую жизнь для чертей, забывая, что его долг — обеспечивать безопасность людям. Князь Лисицын соглашался со мной относительно того, что такие идеи опасны, неразумны и ведут к катастрофе. Он много говорил о том, что в современном мире у людей есть права, в том числе и право высказать своему начальству несогласие с его методами. На заводах рабочие не склоняют головы, если начальство позволяет себе самодурство: урезать их зарплаты и применять сэкономленные деньги на свои личные нужды. В таком случае рабочие просто останавливают производство, пока их недовольство не будет услышано. Печально, что в наше время уважаемым боевым колдунам приходится отстаивать свои права теми же методами, что и простолюдинам. Многим старшим следователям, да и кое-кому из зеленой молодежи, пришлась по душе эта идея. Мне даже не понадобилось ничего организовывать — забастовка вспыхнула сама. Женя отчетливо помнила тот инцидент, расколовший Управление на два противоборствующих лагеря. Протест выглядел стихийным, но Женя ничуть не была удивлена, что именно Самойлов был инициатором той забастовки. Скользкий тип, вечно спрашивавший ее, не нашла ли она себе достойного жениха, и сокрушавшийся о том, что такая красивая и умная девушка вынуждена самостоятельно думать о своем пропитании вместо того, чтобы обрести "истинное женское счастье". Очевидную бестактность подобных комментариев он прикрывал, конечно же, искренним сочувствием ее нелегкой судьбе. Самойлов не осознавал, как же ему сейчас повезло, что допрашивала его не она. Быть может, в иных обстоятельствах Женя постыдилась бы подобных своих порывов, но сейчас позволила себе их, не задумываясь. Серёжа бы понял ее и не осудил, а дивы... Женя в очередной раз поймала себя на мысли, давно уже засевшей в ее голове: с дивами ей всегда было намного проще, чем с людьми. Раньше она скидывала это на последствия воспитания отцом-колдуном, но последние сутки заставили ее взглянуть иначе: дивы могли не знать ее, как Владимир, не понимать ее, как Феофан, или не иметь представлений об элементарном чувстве такта, как Иннокентий, но они никогда не осуждали наполнявшую всю ее суть жажду: знаний, справедливости, принадлежности к чему-то большему, чем она сама. Признания ее способностей. Такие качества во все времена поощрялись и ценились в мужчинах, но для женщины столь яркое и несдержанное выражение собственных амбиций считалось совершенно неприличным. Дивам было плевать на приличия, в то время как жажда, пусть и совсем иной природы, была им знакома, как ничто другое. — И в какой именно момент вы узнали, кем на самом деле является князь Лисицын? — спросил Сергей, и Жене почти удалось поверить, что он допрашивает преступника далеко не в первый раз. Впрочем, а так ли много она знала об их с Владимиром расследованиях? То запредельное понимание, что существовало сейчас между ними в каждом слове и каждом взгляде, не могло оказаться простым совпадением или случайностью. Да и связь, какой бы крепкой она ни была, могла дать такую безупречную слаженность лишь годы тренировок спустя. Интересно, ощущалось ли заклинание, связывающее их, как неприятный, но необходимый инструмент, который их дружба способна была пережить? Или они действительно чувствовали связь как ту самую совершенную форму обоюдного доверия, о которой так много и с таким удовольствием рассказывал ее отец? Жене пришлось прикусить губу, чтобы успокоиться, когда она поняла, какое именно яркое чувство обожгло ее в этот самый момент. Это была зависть. Смертельная, разъедающая изнутри, жгучая зависть. Она осознала остро, как никогда, что ей подобный вид неодиночества никогда не будет доступен. Она не сможет разделить с кем-то разум и волю, не почувствует, каково стоять плечом к плечу, сражаясь против всей тьмы этого мира. Это било наотмашь со всей силы. Это было ужасающе несправедливо. И все же ее радовало, что у Серёжи это было. — Когда я получил место заместителя главы Управления. Князь сказал мне, что он оказал мне эту услугу, а за услуги всегда требуется платить, — Самойлов заговорил торопливо, глаза его забегали. — Если бы я не делал то, что он говорил мне, от меня бы просто избавились. А у меня семья! И даже если бы я отказался, что бы это изменило? Он бы убрал меня и сделал такое же предложение тому, кто сел бы на мое место. Я согласился помогать ему, но я собирал улики все это время. Я бы ни за что не оставил на свободе кого-то вроде Соломона. — Ну да, разумеется. Вы решили благородно принести свою чистую совесть в жертву правосудию, ведь на вашем месте мог оказаться кто-то имеющий куда более прозаичные мотивы, — Владимир нехорошо усмехнулся. Женя заметила чуть удлинившиеся клыки и подумала, что он все-таки слегка переигрывает. Впрочем, в текущих обстоятельствах эта театральность оказалась более чем уместна. — Мы бы с удовольствием поверили в эту версию, если бы не одно "но". Вы решили, что риск, на который вы идете ради сохранения порядка, достоин небольшого приятного вознаграждения в виде поста главы Управления, а не его заместителя. — Это место должны были отдать мне! — гнев захлестнул Самойлова настолько, что он на секунду забыл о сковывающем его страхе. — Оно было мое по праву! Если бы его величество не сделал главой этого выродка... — Осторожнее, ваше сиятельство, — усмешка Владимира стала еще более явной. — Сергей Дмитриевич прикладывает массу усилий, чтобы ваше дело было квалифицировано, как преступный сговор и превышение полномочий, да еще и совершенные под давлением. Но, если я не ошибаюсь, в нынешних обстоятельствах подобные критические высказывания в адрес кадровой политики его величества вполне можно расценить, как признаки государственной измены. В следующий раз, выбирая формулировки, не забывайте подумать о том, хотите ли вы жить, пусть и не так, как вы привыкли, или встретить свой конец в пасти одной из тех тварей, которых вы так презираете. — Владимир, не нужно, — голос Сергея вдруг сделался мягче и тише. Женя чуть нахмурилась, совершенно не понимая этой внезапной перемены. Будто бы он не пытался осторожно остановить заигравшегося во власть дива, а смаковал его имя на языке с какой-то особой нежностью. Но Владимир вместо того, чтобы возражать или открыто нарушить то, что даже не являлось приказом, демонстративно переместился к стене и перестал кружить вокруг Самойлова с неотвратимостью почуявшей кровь акулы. — Уверен, что его сиятельство и без наших напоминаний прекрасно понимает, в каком положении оказался. Они переглянулись и застыли на короткое мгновение, не отводя глаз друг от друга, будто и вправду могли понять нечто важное по одному лишь взгляду. Женя осознала, что и этот выпад, и ответ на него они спланировали заранее, а сейчас только ждали подходящего повода исполнить этот замысловатый танец. Резкие броски Владимира, хищные и несдержанные, почти вульгарные в своей неприкрытой дикости. Мягкие шаги Сергея, источавшие абсолютную почти божественную силу не из-за уверенной интонации его голоса, а из-за того, как мгновенно Владимир уступал им. Самойлов же при всей его важности для нынешнего расследования оставался лишь реквизитом. Чем-то наподобие веера или ленты. Жене не хотелось думать о том, кем в таком случае была она сама. Она практически вынудила Владимира пригласить ее, но теперь Жене больше всего захотелось отвести взгляд или даже уйти прочь. Спрятаться в своем кабинете до тех пор, пока для нее не появится новое задание. И она не стала противиться этому импульсу, практически выбежав из комнаты для наблюдения. Там, за ее спиной, допрос все еще продолжался, но интерес к расследованию почти полностью перекрыло не имеющее никакого отношения к разуму смятение. Она не могла объяснить этого, но чувствовала себя так, будто только что лицезрела нечто глубоко личное и для посторонних глаз не предназначенное. Женя выдохнула, лишь захлопнув дверь своего кабинета. Обдумать свой внезапный побег у нее не вышло — зазвонил телефон. Она взяла трубку и терпеливо выслушала сбивчивые объяснения младшего следователя Иванова о том, что их сегодняшнее свидание к огромному его сожалению придется отменить: он получил приказ оставаться на дежурстве до поступления дополнительных распоряжений. Женя ответила, что ничего страшного не случилось, и она все понимает — работа есть работа. Он рассыпался в благодарностях, и она была уверена, что он делает это абсолютно искренне. В конце концов, несмотря на необходимость сидеть в машине и ждать, он нашел возможность позвонить ей из телефонного автомата и предупредить об изменившихся планах. Женя же напрочь забыла, что они сегодня вообще куда-то собирались. Последние сутки выдались настолько перенасыщенными новой информацией и событиями, что очередной тихий вечер, состоящий из неторопливой прогулки по вечернему городу и похода в ресторан, как-то затерялся среди этих ярких переживаний и вылетел у нее из головы. Уже в который раз Женя подумала о том, что обходительный и внимательный Григорий заслуживал рядом с собой женщину, не забывающую такие элементарные вещи, не говоря уже обо всем остальном.

***

Кабинет главы Управления встретил их густой тишиной, в которой прерывистое дыхание и быстрое биение чужого сердца казались оглушительными. Владимир запер дверь и подошел ближе к Сергею. Тот стоял напротив окна, всматриваясь в вечернюю темноту. Фонари уже осветили улицу внизу, горели ярким неоном вывески аптеки и кондитерского магазина в доме напротив. Порывистый ветер гнал по улице прохожих, и без того спешащих домой с работы. Они пытались прикрыться от него высокими воротниками и теплыми шарфами, но похоже было, что им это не слишком удавалось. Сергей не обращал на них никакого внимания. Его взгляд остановился на затянутом облаками небе, однотонном и мрачном, будто нарисованным ленивой рукой неумелого художника. — Ты устал, — тихо констатировал Владимир. В его мыслях было еще слишком свежо воспоминание о том, каким Сергей был буквально пятнадцать минут назад, в разгар допроса. Праведный гнев в нем сливался с боевым азартом, бурлил в крови, превращаясь в нечто совсем иное. В восхищение. В восторг. В желание. Каждый из них играл свою роль безупречно и упивался этим. Но стоило двери камеры предварительного заключения захлопнуться за Самойловым, пожирающий все на своем пути голодный огонь потребовал платы. — И я чувствую, что у тебя начинает болеть голова. Мончинский кивнул, тихо выдохнул и повернулся к Владимиру лицом. Они не стали включать свет, но фонарей за окном оказалось вполне достаточно, чтобы рассмотреть все, что ему требовалось. Сергей шагнул ближе, обнял за шею, осторожно поцеловал. Там, в допросной, ему казалось, что им обоим придется проявить всю свою сдержанность, чтобы дело не закончилось неуместной грязной страстью в кабинете похищенного человека. Мончинский не боялся этих мыслей, потому что не сомневался в том, что им удастся подавить в себе этот животный импульс. Но вот та выжженная пустота, которую он почувствовал, стоило им остаться наедине, по-настоящему пугала. — Я не понимаю, почему я так устал, — тихо признался Сергей. Он коснулся губами щеки Владимира, затем виска. Собственные эмоции все еще казались будто отрезанными умело подобранной анестезией, но чувствовать тепло было приятно. — Я ведь практически ничего не делал сегодня. Только думал и разговаривал. Я даже к Лисицыну с вами не ездил. — Скажешь тоже. "Практически ничего не делал", — Владимир возмущенно фыркнул и прижал его к себе крепче. Сергей не понимал причин иррационального веселья, искрившегося внутри Владимира пополам со смутной тревогой, но почему-то это заставило улыбнуться и его тоже. — Твоя жизнь перевернулась с ног на голову только вчера. Ты столкнулся с ответственностью, к которой невозможно быть готовым, и блестяще справился с ней. Кроме того, почти все это время ты вынужден был притворяться кем-то, кем не являешься. Любой див знает, как много сил тратится на длительное поддержание личины. Не вижу причин, почему у человека это не может работать примерно так же. — Но ты ведь делал то же самое, что и я. Ты вообще часто притворяешься тем, кем не являешься безо всяких личин, и я не замечал, чтобы ты хоть когда-то уставал от этого, — упрямо возразил Сергей. Эти слова прозвучали как претензия, и он нахмурился. Мончинский не вкладывал подобного замысла, но, кажется, неспособен был сейчас контролировать интонацию своего голоса в должной мере. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть Владимиру в глаза, но никакой обиды в них не было, лишь беспокойство. — Наверное, можно сказать, что для меня подобное притворство — в некотором смысле и есть мой истинный облик. Меня это совсем не утомляет, скорее наоборот, придает сил и доставляет удовольствие. Думаю, что ты успел почувствовать это на себе, — Владимир улыбнулся почти мечтательно и добавил. — Теперь мне это нравится даже больше, потому что в каждый момент моего увлекательного театрального представления я думаю о том, что только с тобой я могу быть до конца настоящим. Еще один поцелуй оказался единственным ответом, который Сергей в состоянии был дать сейчас на это чувственное признание. Может быть этот момент был вполне подходящим, чтобы обсудить мысли, терзавшие его с самого утра, но вести подобные разговоры на бегу казалось кощунственным. Куда честнее и приятнее было сейчас почувствовать тепло чужих губ, закрыть глаза и позволить себе усталость. И точно знать, что сильные руки удержат его от падения.

***

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — серьезно спросил Владимир несколько минут спустя. Чашка крепкого кофе, чуть более сладкого чем обычно, немного привела Сергея в чувства, но этого все еще было недостаточно. — Иннокентий попросил всех ждать наготове, однако я уверен, что он имел в виду скорее меня. Ты и так уже сделал для спасения графа Шишкина больше, чем кто-либо. Даже если Иннокентий начнет шипеть на меня за самоуправство, я разберусь. Сергей подумал немного, взвешивая весь внушительный список "за" и "против", а потом покачал головой. — Спасибо за предложение, но нет. Это наше общее дело, и я должен быть здесь, когда оно завершится. Даже нет, не так. Я хочу быть здесь, — уверенно ответил Сергей, и это решение само по себе заставило его немного взбодриться. — Но я явно не в форме, и это проблема. — Не такая уж это и проблема, — возразил Владимир. — Связь дает нам много преимуществ, и возможность делиться силой — одно из них. Я дам тебе, сколько нужно. Ты, конечно, не восстановишься полностью, но твоя усталость перестанет быть опасной. — А тебе это точно не навредит? — с сомнением уточнил Сергей. Предложение Владимира звучало здраво, но ни один из них не мог знать, когда объявится Иннокентий и с какими новостями. Что если им придется драться? Владимиру в таком случае нужны были все его силы. — Не навредит. У тебя ведь теперь есть капсулы с кровью для меня. Одной или двух будет более чем достаточно, чтобы мгновенно восстановить мои силы, — напомнил Владимир. Забота Сергея о нем даже в такой момент была трогательной, но совершенно необязательной. — Тогда хорошо, — кивнул Сергей. В иной ситуации он бы, возможно, переспросил еще десяток раз, но сейчас готов был принять уверенный вид Владимира в качестве аргумента. — Будет удобнее, если ты сядешь прямо на пол, — решил Владимир, окинув критическим взглядом кабинет. Сергей сначала послушно опустился на пол, опираясь спиной на гладкую и немного прохладную поверхность стола, а уже после задумался о причинах столь экстравагантного решения. Задать этот вопрос он так и не успел, потому что уже через секунду посреди кабинета застыла, неловко поджимая крылья, химера. Одежда Владимира аккуратной стопкой лежала на кресле. Мончинский прекрасно знал, что смена облика у дивов первого класса происходила почти мгновенно, но ничего не мог поделать с любопытным желанием однажды успеть увидеть хоть что-нибудь. Прорастающие из спины крылья, или орлиный клюв, сменяющий человеческое лицо. Превращение рук и ног в сильные волчьи лапы. Но чудо трансформации по-прежнему оставалось скрытым от его внимательного взгляда. Додумать эту мысль Сергею так и не удалось, потому что мокрый и шершавый язык химеры прошелся от подбородка до самого лба. Ощущение это трудно было назвать приятным, но подобный жест от Владимира показался столь неожиданным и дурацким, что воспринимать происходящее с той же напряженной серьезностью больше не было никакой возможности. Владимир же, очевидно довольный достигнутым результатом, улегся на пол рядом с Сергеем и опустил тяжелую голову ему на колени. Тихий, но настойчивый клекот призвал немедленно зарыться пальцами в густой мех. Владимир расслабленно вытянул лапы, устраиваясь поудобнее, и доверчиво подставил шею столь желанной ласке.