Самый большой секрет

Временно исполняющий обязанности главы московского Управления граф Самойлов не мог удержаться от торжествующей ухмылки. Последние полтора дня изрядно потрепали ему нервы, но теперь его усилия наконец-то начинали окупаться. Невероятных трудов стоило говорить с чертями с унизительным для любого уважающего себя колдуна вежливым подобострастием, но таков уж был современный мир, стремительно катящийся прямо в ад благодаря беспечным кретинам и сумасшедшим дивопоклонникам вроде Шишкина. Самойлов не одобрял новых веяний. Он чтил традиции и прекрасно знал, что чертей следует приучать к порядку всеми доступными методами. Однако нынешнее молодое поколение традиции ценить не умело и даже не считало нужным. К примеру, веками чертей звали именно чертями, и никого это не возмущало. Теперь так говорили лишь ветхие старики, не способные ни на что, кроме сплетен или игры в карты в уютном общем зале московского собрания колдунов. Самойлов не хотел, чтобы его считали одним из них. И уж тем более он не хотел, чтобы каждый щенок, переступавший порог Управления, поправлял его своим возмущенным и якобы праведным "Так уже не говорят, ваше сиятельство". К счастью, Самойлов умел подстраиваться. Вслух он всегда произносил это пресное, хрустящее фальшью на языке "див", но в мыслях своих именовал этих кровожадных тварей исключительно чертями. А вот когда наивные олухи, возомнившие, что послушание созданий из Пустоши можно было купить добрым отношением, прибегали ему жаловаться на непокорных чертей, Самойлов объяснял им, как устроен этот жестокий мир и как в нем следует вести себя тем, кому дарована колдовская сила. И вот, дожили. Петербургский черт Иннокентий прибыл для расследования один, без своего хозяина, и хоть и смотрел из-под нелепых очков куда-то на подбородок, как было положено, но при этом говорил так, будто исполняющим обязанности главы Управления назначили именно его. Что ж, тем приятнее было лицезреть его чуть более суток спустя, когда сразу после обеденного перерыва он замер перед столом графа Самойлова, покаянно склонив голову и признавая, что расследование зашло в тупик и непозволительно затянулось по причине недостаточности имеющихся в его распоряжении ресурсов. "Разума тебе недостаточно человеческого. Черту положено приказы исполнять, а не думать", — с упоением подумал Самойлов, но вслух лишь в очередной раз великодушно предложил свою помощь в расследовании. Разумеется, он предпочел бы лично принять участие в деле, однако петербургский черт уперся и бесстрастным, напрочь лишенным нормальных человеческих эмоций голосом процитировал ему пункты устава, запрещавшие посвящать в детали текущего расследования московских следователей. Впрочем, это уже было не так и важно, ведь Иннокентий легко и без сомнений согласился принять помощь казенного черта, привязанного к графу Самойлову. Поликарп был чертом покорным и исполнительным, можно даже сказать образцовым. Проверок не устраивал, приказы не обсуждал и лазеек в них никогда не искал. Делал то, что велено, и помалкивал, никогда не поднимая на хозяина глаз. А еще не имел дурной привычки к самодеятельности, свойственной многим казенным чертям. Самойлов ловил себя на мысли, что даже его собственному фамильяру было чему у Поликарпа в этом плане поучиться. Печалило лишь, что столь хорошо воспитанного черта придется передать кому-то другому, когда он официально вступит в должность главы московского Управления. Что ж, наверняка не так просто будет призвать к порядку Родиона, избалованного вседозволенностью за семь месяцев, проведенных с Шишкиным. Да и дисциплиной других чертей надо будет заняться. И поувольнять тех зеленых идиотов, что преданно заглядывали в рот Шишкину и особенно рьяно распространяли его опасные идеи. Таким антисоциальным элементам нечего было делать в Управлении. Самойлов позволил себе выстроить в голове шаг за шагом план будущих перемен. Теперь было можно, он был убежден, что уже к концу рабочего дня Поликарп ткнет заносчивого петербургского черта носом в бумаги, надежно доказывающие государственную измену Шишкина, раз уж у того не хватило ума обнаружить их самостоятельно. Вот тогда можно будет действовать по первоначальному плану почти без изменений. Самойлов прекрасно понимал, что как только его ошейник замкнется на шее Родиона, не останется никакой необходимости сохранять Шишкину жизнь. Один звонок уже из кабинета главы Управления, и Соломон избавит этот мир от его присутствия. Потом можно будет избавиться и от Соломона. Случайная смерть из-за сопротивления аресту? Не в пасти черта, конечно, чтобы не оставить доказательств. Например, от неудачного падения с лестницы. А Моисея нужно будет сразу же отправить в Пустошь, никак нельзя позволить Управлению забрать его. Впрочем, за изгнание опасного демона первого класса могли и орден дать. Пока что в новой версии плана Самойлову виделись одни плюсы. Старая была чуть гуманнее: тесная камера на остаток жизни была именно тем, что Шишкин заслуживал за свои преступления, пусть они и были совершены не перед законом человеческим, а перед законом Божьим. Однако не грешно ли было проявлять милосердие к врагу рода человеческого? Робкий стук в дверь оборвал Самойлова на раздумьях о том, стоит ли согласиться на престижную министерскую должность в столице, которую наверняка предложит его величество, когда узнает, кого именно стоит благодарить за спасение Москвы из цепких лап Соломона. Самойлов тут же одернул себя: не следовало делить шкуру неубитого пока медведя. Неуверенным посетителем оказался молодой следователь из столицы — Сергей-как-его-там. Впрочем, для опытного старшего следователя было вполне допустимо обращаться к нему с притворно-теплым "Серёжа", не забывая добавить что-нибудь покровительственное и почти унизительное для любого взрослого мужчины. "Мальчик мой", например. В таком случае помнить отчество и фамилию становилось совсем не обязательно. Юноша был явно неглуп и обладал удивительной для своего поколения способностью: он знал свое место и готов был принять мудрый совет, а не отмахнуться от него. Так что предлагая ему сегодня утром свою помощь, Самойлов преследовал не только корыстные цели. — Я выяснил кое-что новое о графе Шишкине, — начал Сергей после того, как вежливо уточнил, не отвлекает ли он графа Самойлова от какого-нибудь важного дела и в силе ли его утреннее предложение помочь. — И боюсь, что эта информация может поставить меня в несколько опасное положение. Сергей боялся, что будет слишком сильно нервничать, заходя в кабинет Самойлова. Ставки были высоки, одно неверно подобранное слово могло обрушить план, выстроенный Владимиром с ювелирной тщательностью. Однако с момента обсуждения успело пройти уже больше двух часов. Мончинский в гордом одиночестве посетил столовую во время обеденного перерыва, потом бродил по коридорам Управления, мозоля глаза местным сотрудникам. Нельзя было допустить, чтобы кто-либо связал его с тем таинственным совещанием, что происходило за запертой дверью кабинета главы Управления. Скуке, как ни странно, почти удалось заглушить все тревоги Сергея, и в голове будто бы немного прояснилось. Ему было не совсем спокойно, но это оказалось даже на руку. Запутавшийся молодой следователь, не имеющий представления, как ему следует поступить, не мог выглядеть до конца уверенным в себе. Самойлов не должен был рассмотреть в нем нечто более грозное, чем жалобно мяукающего от голода бездомного котенка. — Рассказывайте, Серёжа, вам нечего опасаться в моем кабинете, — Самойлов сопроводил свои слова снисходительной улыбкой. — Я обязательно помогу, чем смогу. — Я узнал, что граф Шишкин водил близкую дружбу с неким князем Лисицыным, человеком очень богатым и влиятельным, — Сергей мысленно посчитал до трех, растягивая паузу, и лишь потом продолжил. — Если бы я был вынужден бежать и скрываться от закона, я бы точно обратился за помощью к такому другу. Мне бы хотелось аккуратно расспросить князя о том, что ему известно, но так, чтобы у него не возникло ощущения, что я пытаюсь в чем-то его обвинить, а у меня — проблема в связи с этим обстоятельством. С близкими родственниками членов государственного совета шутки плохи. — Хорошо, что вы это понимаете, — Самойлову удалось сохранить самообладание и ничем не выдать тревоги, взявшей его за горло при упоминании настоящего имени Соломона. Однако он тут же расслабился, поняв, что Сергей абсолютно ничегошеньки не знал об истинном положении вещей. Это было Самойлову даже на руку. — Мой вам совет, Серёжа: лучше не лезьте. С такими людьми одна незначительная ошибка, и плакала ваша карьера. Но вам повезло, я знаю князя Лисицына лично, и у меня хватит опыта расспросить его самому так, чтобы он принял это за непринужденную беседу. Могу я только узнать, откуда у вас информация о дружбе между князем Лисицыным и бывшим главой Управления? "Бывшим". Сергей еле подавил в себе желание усмехнуться так же хищно, как делал это Владимир. Что ж, он все рассчитал верно: граф Самойлов уже считал себя полноправным главой Управления, и даже не счёл нужным это скрывать. — Его жена вскользь упомянула об этом во время разговора, когда я расспрашивал ее о том, как граф Шишкин предпочитает проводить время вне работы, — признался Сергей. Хорошо, что они просчитали возможность такого вопроса. По приблизительным прикидкам Сергея для Лизы и ее дочерей уже должна была быть к этому моменту организована охрана. Вряд ли что-то случится с ней, но в таком деле и правда лучше было перестраховаться. Настаивал на этом больше всех, как ни странно, Иннокентий. Впрочем, никто с ним особенно и не спорил. — Знаете, многих преступников ловили на том, что они не могли отказаться от привычных мелочей. Свежей булочки утром, которую они привыкли покупать в строго определенной кондитерской, или же от похода в оперу на долгожданную премьеру. Я подумал, что выяснить предпочтения графа Шишкина может быть полезным для его поисков. — А вы молодец, Серёжа. Все мы — рабы своих привычек, — Самойлов удовлетворенно покивал. Из этого юноши определенно выйдет толк со временем, если, конечно, он не нахватается от сверстников опасных идей. — Я обязательно сообщу вам, если мне удастся поговорить с князем и узнать что-то полезное. — Огромное вам спасибо! — Сергей не пожалел эмоций на эту благодарность. Что еще должен был ощущать на его месте человек, чью невыносимую дилемму только что разрешили, приняв весь удар на себя? Он поднялся со стула и направился к двери, но, не дойдя до нее, замер, словно бы в нерешительности. — Ну куда же вы так спешите, Серёжа, — Самойлов подозрительно прищурил глаза. Он был уверен: что-то Сергей недоговаривал, и нужно было слегка надавить. — Это точно все, чем вы хотели со мной поделиться? — Честно говоря, я почти уверен, что мне просто показалось, — Сергей повернулся к нему, изо всех сил изображая растерянность от того, что Самойлов читал его, как открытую книгу. — Но мой див, Владимир, он тоже слышал этот разговор. Кажется, он заинтересовался князем Лисицыным, и я опасаюсь, что он попробует явиться к нему домой в обход любых моих приказов, а спросят потом все равно с меня. — Он совсем не слушается вас? — строго спросил Самойлов. Вот это уже было совсем нехорошо, счастье, что он вовремя заметил нервное сомнение Сергея и не позволил ему уйти просто так. По спине пробежала нехорошая дрожь. Соломон, конечно, совсем идиотом не был, но люди и вправду были рабами своих привычек. Конкретно этот человек имел дурную склонность повсюду таскаться со своим незаконным чертом, а также без всяких опасений разрешал ему дома принимать человеческий облик. Надо на всякий случай предупредить князя Лисицына о возможной проверке. Чрезвычайно глупо будет, если тщательно продуманный и обросший такими приятными деталями план на ближайшее будущее рухнет из-за подобной ерунды. — Совсем, — Сергей ответил совсем тихо, будто бы признавался Самойлову в самом постыдном, а после вскинул голову и принялся оправдываться. — Но Владимир не только меня не слушается! Про его проблемы с дисциплиной легенды ходят. — И вы его, ко всему прочему, боитесь до смерти? — Самойлов усмехнулся. Теперь Сергей выглядел еще моложе, будто вчерашний выпускник Академии, а не следователь столичного Управления, ей богу. Позорище, конечно, но мальчишке отчего-то захотелось посочувствовать. — Я как-то раз в отчете ошибку допустил, так он сожрать меня грозился! — этого в плане изначально не было, но Сергей вдруг подумал, что история Феофана и младшего следователя Иванова годилась в данном случае как нельзя лучше. — Сказал, что это не будет противоречить Высшему приоритету, потому что ему выдадут более сообразительного хозяина, и это будет в интересах Российской империи. — И что вы сделали? — поинтересовался Самойлов, хотя ответ ему был ясен заранее. — Переделал отчет, конечно. Я на тот свет не тороплюсь, — пожал плечами Сергей. Теперь он гипнотизировал взглядом собственные руки. — Зря. Нужно было немедленно наказать. Не щадя. В противном случае он вас слушаться и не будет, — Самойлов устало вздохнул и полез в нижний ящик стола. Он достал оттуда потрепанную годами, но все еще не утратившую своей актуальности книгу, которую охотно давал почитать любому отчаявшемуся молодому колдуну. — Прочитаете и вернете. Уверен, что вы справитесь. Впереди как раз выходные, так что никаких инструкций практическое применение полученных знаний не нарушит. Если вы его в воскресенье вечером хорошо покормите, разумеется. Увидите, через пару месяцев, или даже через пару недель, Владимир начнет вести себя с вами совершенно иначе. Дивы — не люди, не следует об этом забывать. Взывать к их морали или совести или пытаться подружиться с ними — совершенно бессмысленно и даже опасно. Но, на наше счастье, дивы уважают силу. Так возьмите себя в руки, купите необходимые инструменты и заставьте Владимира себя уважать.

***

Кабинет графа Шишкина уже казался Сергею по-домашнему привычным и уютным. "Как надобно черта к порядку призывать" полетела в корзину для мусора в углу в ту же секунду, как за Сергеем закрылась дверь. Он поймал себя на мысли, что хотелось бы ее еще и поджечь, но сдержал этот порыв. Вряд ли Владимира порадует запах дыма. Мончинский опустил взгляд на свои руки. Ему показалось, что они чуть заметно дрожали, когда он выходил из кабинета графа Самойлова. Но сейчас он был в полном порядке. Он хорошо справился, под конец им даже овладел странный азарт. Только что он, еще даже не выпустившийся из Академии студент, обвел вокруг пальца опытного следователя и своими руками подтолкнул его к пропасти, а тот этого даже не заметил. Он повелся! Повелся, а значит радоваться жизни на свободе ему осталось совсем недолго. — Знаешь, вчера я был не против твоей идеи сожрать графа Самойлова, — как бы между прочим заметил он. — Но я передумал. — Неужели тебе стало его жаль? — Владимир непонимающе нахмурился. Сергей держался удивительно хорошо, но, может быть, нервное перенапряжение все-таки давало о себе знать? — Вовсе нет. Просто я не хочу, чтобы ты жрал всякую падаль, — ответил Мончинский. Кажется, он немного хотел крови, и это желание принадлежало исключительно ему самому. В метафорическом смысле, разумеется. Владимир немного расслабился, губы его дрогнули в мрачной усмешке. — Ты отлично справился с первой частью, если хочешь знать мое мнение, — заметил он после недолгой паузы. — Именно то, что было нужно, чтобы он не посчитал, что теряет контроль над ситуацией, но чтобы мысль обо мне намертво засела в его голове. — Раз ты слышал все от первого до последнего слова, значит у Жени получилось ослабить заглушающие чары на стене между кабинетами? — Сергей обрадовался. Когда он уходил, Женя раздраженно вздыхала после пятой по счету неудачной попытки. — Да, получилось, хотя и не без приключений, — Владимир уже предвкушал реакцию Сергея на этот инцидент. — Выяснилось, что проблема была в этом кабинете, а не в кабинете Самойлова. Иннокентий предложил позвонить графине Шишкиной, и, как ни странно, это сработало. Выяснилось, что она в тайне от графа установила дополнительный контур защитных чар внутри его кабинета. "У моего мужа всегда должно быть все самое лучшее, даже если это немного не по протоколу". Вот, что она сказала. Возможно, мне показалось, но я видел, как Иннокентий закатил глаза. После этого графиня Шишкина с Евгенией Алексеевной еще минут двадцать разговаривали о чем-то совершенно мне непонятном, но в итоге чары удалось снять. Мне, кстати, пришлось пообещать Евгении Алексеевне "место в первом ряду" на финальное представление. Сергей в ответ улыбнулся тепло и почти беспечно. Он даже не знал, что из перечисленного было более трогательным: тихая, но настойчивая забота Лизы о муже, о которой не подозревал даже он сам, Иннокентий, знающий в точности повадки этой упрямой женщины и упорно отрицающий свое беспокойство о ее судьбе или же Женя, сумевшая заставить даже Владимира что-то ей пообещать. Уж у кого следовало поучиться находить общий язык с дивами, так это у нее. — А где все, кстати? — с любопытством спросил Сергей, подойдя ближе к Владимиру и присев на край стола. Да, они были не у себя дома, чтобы вести себя, как вздумается, но в запертом кабинете не обнаруживалось никого, кто мог бы его за подобные вольности осудить. Уж точно не Владимир, встретивший это перемещение одобрительным взглядом. — Евгения Алексеевна у себя в кабинете. Она ушла сразу же, как закончила с ослаблением чар. Сказала, что от служебных обязанностей ее никто не освобождал, а здесь она все равно больше ничем помочь не может. Правда я склонен предполагать, что она просто опасалась, что кто-то из нас попросит ее уйти и решила... сделать это на своих условиях, — Владимир усмехнулся. Это было вовсе необязательной в данном случае, но довольно умной стратегией по поддержанию авторитета в ситуации, когда никаких настоящих рычагов давления не имелось. — Родион — в доме графини Шишкиной. Он сильный див, и сможет обеспечить достаточную защиту, если вдруг кто-то решит вломиться к ней. К тому же мы с Иннокентием решили, что ему будет полезно услышать от графини, что он не виноват в исчезновении ее мужа. Сергей отметил про себя это "мы с Иннокентием решили". Что-то неуловимо изменилось после неудачной поездки к особняку князя Лисицына, но только теперь до него дошло: эти двое совсем перестали спорить и начали действовать сообща. От ехидных комментариев по этому поводу Сергей предпочел тактично воздержаться. — На всякий случай неподалеку дежурят Феофан и его хозяин, младший следователь Иванов. Изначально мы не хотели привлекать к этому делу никого из московских следователей, потому что любой из них может быть замешан, но Феофан очень тщательно проверил своего хозяина: один раз по приказу "колдуна из внутренней разведки", а второй — по просьбе Евгении Алексеевны. Так что, возможно, младшего следователя Иванова можно считать самым надежным колдуном московского Управления на данный момент. Тем более что ни в какие подробности его не посвящали, более того, он убежден, что они с Феофаном ведут слежку на случай, если граф Шишкин вдруг решит вернуться домой, — Владимир чуть откинулся на спинку кресла. Охотничий азарт чувствовался и через связь, но Владимиру нравилось видеть его и во взгляде своего колдуна, не отрывавшего от него глаз и, кажется, переставшего даже моргать. — После обеда Иннокентий заставил Самойлова предложить ему своего дива Поликарпа. И Самойлов, кстати, теперь абсолютно уверен, что это была именно его идея, а значит он контролирует ситуацию. Иннокентий и Поликарп сразу же отправились на телефонную станцию. Удивительно, как быстро подписываются разрешения и распахиваются двери, когда начальнику станции звонит Императорский див и приказывает "оказывать всестороннее содействие следствию". — Честно говоря, не совсем понимаю, зачем вам понадобился Поликарп, — признался Сергей. — Прости, я забыл, что для тебя это не очевидно, — Владимир виновато улыбнулся уголками губ. — Видишь ли, слух дивов чувствительнее, но у этого есть свои... нежелательные побочные эффекты. Например, для нас голос человека в реальности и голос того же человека, но по телефону, отличаются друг от друга очень сильно. Даже ты, наверное, не любого своего случайного знакомого узнаешь по голосу, если он тебе позвонит, а див — и подавно. Мы можем сравнить между собой две диктофонных записи или два голоса в трубке, но вот сравнение между собой живой речи и телефонного звонка может вызвать сомнения. Именно поэтому я вряд ли узнал бы голос Соломона, если бы просто встретил его на улице. Точно так же ни я, ни Иннокентий никогда не слышали, как звучит голос графа Самойлова по телефону. Намеренно позвонить ему в кабинет, чтобы выяснить это — рискованно. Мы могли бы, конечно, просто подслушать разговор отсюда после того, как Евгения Алексеевна ослабила чары, и вообще не задействовать телефонную станцию, но это было бы незаконно полученной информацией. Это полезно для меня — слышать каждый из произошедших в кабинете Самойлова разговоров, это пригодится позже, потому что я изучил его реакции на те или иные раздражители и теперь знаю, куда давить, когда мы будем его допрашивать. Но это не улика. Поликарп же принимал приказы от своего хозяина по телефону неоднократно. Он подтвердит, что голос звонящего князю Лисицыну — это голос его хозяина, и все, что тот наболтает во время разговора, будет задокументировано на абсолютно законных основаниях. К тому же необходимо было убрать его на время из здания Управления, чтобы он случайно не смешал нам все карты. — Умно. Ты так уверен, что он именно позвонит, а не поедет к нему лично и не пошлет кого-нибудь, потому что здесь, в стенах Управления, он чувствует себя наиболее защищенным? — предположил Сергей. — Именно так, — кивнул Владимир. — Он хитер и осторожен. Я уверен, что он дважды проверит, запер ли дверь и активировал ли чары, внимательно осмотрит окна, даже, наверное, не станет звонить Лисицыну сразу. Все это породит в нем чувство, что у него все под контролем. Но я тоже хитер и осторожен. Так что на всякий случай у его дома и рядом с Управлением дежурят следователи с дивами, которые приехали с Иннокентием из Петербурга. Ты знаешь, я тоже предпочитаю перестраховаться. Сергей кивнул. Он действительно знал. Он видел это много раз. Но сейчас в голову пришло совсем иное воспоминание. "Нас двоих слишком мало, чтобы предпринять что-то против Соломона". Тогда эта правда об ограниченности собственных возможностей далась им очень нелегко. А теперь Владимир сидел в кресле главы московского Управления, и руководил опасной операцией, раздавая указания более чем десятку людей и дивов. Даже Императорский див оказался лишь исполнителем отведенной ему роли. Сергей смотрел на Владимира, не в силах оторвать взгляд. Ошейник, двуглавый орел, скромный костюм, строгая прическа. Ничто из этого не способно было умалить его силы и... величия. Будто бы постоянная необходимость прятаться за маской частного сыщика, никогда не пытаясь прыгнуть выше головы и ввязаться в по-настоящему серьезную игру, тоже была чем-то сродни амулету блокировки силы, а теперь Владимир наконец сорвал его со своей шеи и расправил крылья. — Тебе это идет, — Сергей коснулся пальцами его лица, и Владимир — эта опасная, древняя и могущественная стихия — доверчиво прикрыл глаза, с удовольствием потираясь щекой о его ладонь. — Руководить. — Думаешь, мне тоже стоит задуматься о карьере в Управлении? — Владимир усмехнулся и поймал руку Сергея, прижимаясь губами к центру ладони и только потом отпуская. — Заманчиво, конечно, но пока меня вся эта бумажная волокита совершенно не вдохновляет. Сила колдуна трепетала, лилась через связь и сквозь разделяющее их пространство, оседала на лице торжественным звоном хрустальных бокалов, лопалась яркими и немного колючими пузырьками шампанского на языке. Не следовало, впрочем, забывать, как быстро и незаметно любое игристое вино могло ударить в голову. — Я еще не рассказал тебе самое интересное. Я тоже не сидел, сложа руки, просто наблюдая за этим цирком. Мне удалось пообщаться с фамильяром графа Самойлова, после того как тот принес ему обед. "Пообщаться" это, конечно, сильно сказано, потому что хозяин запретил ему разговаривать с государственными дивами и рассказывать им что-либо о своих грязных делишках, однако фамильяр оказался достаточно заинтересован в передаче информации, чтобы понять этот приказ самым буквальным образом из всех возможных, — Владимир выудил из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и протянул Сергею. — Эти показания, конечно, вряд ли получится присоединить к делу на законных основаниях, но всегда полезно иметь такой козырь в рукаве.

***

Иннокентий прекрасно помнил времена, когда крестьяне рубили телеграфные столбы, разрезали "антихристовы сети" и нападали на обходчиков. Им свойственно было винить их во всех своих бедах: от заболевшей коровы до уничтожавшей посевы засухи. Впрочем, никакой суеверный ужас перед потусторонними силами не останавливал их от использования "нечистых веревок" для своих нужд: срезанные медные провода пригождались для починки сбруи, изготовления рыболовных снастей или силков для охоты на мелкую дичь. Проблема решилась, лишь когда за порчу телеграфных линий начали спрашивать не только с виновников инцидента, но и со всей деревни. Почти двадцать лет спустя газеты пестрили новостями об открытии в Петербурге и Москве первых телефонных станций "Международной компании телефонов Белла". Событие это было настолько громким и эпохальным, что тогдашний хозяин Иннокентия настоял на том, чтобы тот прочитал статью в газете целиком. Иннокентий помнил свое удивление: Александр Грэхем Белл не имел ни колдовской, ни даже чародейской силы, в нем не было даже благородной крови, но теперь его имя — имя самого обычного человека — гремело на весь мир. Сначала телефонные аппараты появились только в домах самых богатых семей, затем распространились по улицам города, стремительно оплетавшегося сетью проводов. Разумеется, сначала их называли "дьявольскими коробками", потом — обвиняли в распространении чахотки. Теперь же телефоны были почти в каждом доме и никого более не удивляли. Эра высоких и отчаянно уставших "телефонных барышень" канула в Лету следом за страхом перед неведомым новым устройством. Теперь за железной дверью комнаты, в которой они с Поликарпом сидели в молчании уже час, гудели автоматические механизмы. Люди необходимы были, лишь чтобы поддерживать их работу. Телефонные провода спрятались под землю, больше не соревнуясь за небо с линиями электропередач, которые уже точно не могли напугать современного человека. И в этой гудящей тишине запертой комнаты Иннокентий думал о том, что теперь куда лучше понимал, какой именно силой обладал обычный человек Александр Грэхем Белл, уже давно покинувший этот мир. Разумом, способным создать нечто из ничего. Способностью значительно более редкой, чем колдовская или чародейская сила. Дивов, обладающих такой силой, насколько было известно Иннокентию, не существовало вовсе. Его не оскорбляло такое положение дел. По крайней мере, в отличие от людей, дивам никогда не было свойственно спорить с неумолимостью прогресса. Напротив, большинство дивов с интересом изучали новые технологии, и для этого требовалось скорее разрешение хозяина, нежели его приказ. Дивы были любопытны. Эта мысль заставила Иннокентия обратить внимание на Поликарпа, не проронившего ни слова за все то время, что они сидели здесь, ожидая, пока Сергей выполнит свою часть плана, а Владимир сообщит им об этом. У Поликарпа был седьмой уровень, такой же, как и у Родиона, и Иннокентий привык, что такие сильные дивы уже мыслили достаточно независимо, чтобы не только выполнять приказы, но и составлять в голове собственную версию событий. Или же он был из тех, кого били настолько сильно и часто, что свое мнение стало для него синонимом боли и унижения? — Твой хозяин — хороший колдун? — спросил Иннокентий. Ему нравилось, что в разговоре с другим дивом никогда нельзя было показаться неуместным или невежливым. На вопрос либо отвечали, либо нет. — Да, — кивнул Поликарп, не поднимая взгляда от мигающих разноцветных лампочек на пульте управления. — Он сильный и у него высокая раскрываемость. — А хороший ли человек твой хозяин? — уточнил Иннокентий после недолгого молчания. — Нет. Никаких иных комментариев не последовало. Иннокентий не стал выспрашивать, в том, как резко прозвучало это короткое слово, уже был ответ куда более надежный, чем любые слова. — А кто, по-твоему, хороший человек? — поинтересовался Иннокентий. — Его сиятельство граф Шишкин, — не задумываясь, ответил Поликарп. Иннокентий вздохнул. И почему в любом месте, где появлялся этот колдун, вокруг него сразу же образовывалось нечто, более всего напоминающее культ? Сначала Родион, ведущий себя так, как не вело большинство фамильяров, потом выражающий вполне искреннее беспокойство Императорский див, затем Феофан, возомнивший себя его единственным спасителем. Даже Владимиру граф Шишкин, кажется, нравился, хотя они никогда не были знакомы лично. А ведь еще были люди, много людей, относившихся к нему с той же гремучей смесью уважения и обожания. И почему среди них всех графу Шишкину понадобилось выбрать предателя объектом своего доверия? Как можно было оказаться таким недальновидным? — Его сиятельство граф Шишкин находится под следствием по обвинению в государственной измене, — напомнил Иннокентий, почувствовав, как непривычно едко прозвучали эти слова. — Я с самого начала подозревал, что обвинение против него сфабриковано, но только недавно я смог убедиться в этом, — Поликарп чуть усмехнулся. Это была первая эмоция, которую он позволил себе за это время. — Мой хозяин приказал мне к вечеру найти определенные документы, доказывающие вину графа Шишкина, и показать их тебе. Но откуда он может знать, что именно и где искать, если только не он сам эти доказательства туда положил? Мой хозяин считает, что я выполню его приказ, не задавая вопросов, потому что я всегда поступаю именно так. Но если граф Шишкин в беде, я готов отступить от своих обычных принципов. — Ты гораздо умнее, чем кажешься на первый вгляд, — не без некоторого удивления отметил Иннокентий. — Полагаю, я могу рассказать тебе, зачем мы здесь. Но сначала я хочу, чтобы ты объяснил, о каких таких принципах ты говоришь, и почему именно ради графа Шишкина ты готов их нарушить. Немедленного ответа не последовало, но когда Иннокентий повернулся к нему, он обнаружил, что глаза Поликарпа закрыты. Прошло еще несколько долгих секунд. Потом он заговорил. — Во время одного из расследований я сожрал дива сильнее меня, и мой уровень резко возрос. Я сравнялся по силам с главным дивом московского Управления Родионом, даже стал немного сильнее его. Все ждали, что я брошу ему вызов, но я не испытывал никакого желания делать это. Однако остальные дивы Управления, включая самого Родиона, почему-то верили, что еще немного, и я этот вызов брошу. Обычно колдуны не лезут в разборки дивов — им нет дела до внутренней иерархии, пока поддерживается порядок, однако графу Шишкину не было все равно. Он вызвал меня к себе и попросил однозначно прояснить ситуацию. Я подумал, что его волнуют возможные беспорядки в общежитии, и объяснил, что я не планирую устраивать бунт, несмотря на возросшее влияние среди дивов, однако его волновало вовсе не это. Он заметил, что Родион стал беспокойным в последнее время, и желал устранить причину этого беспокойства — тянущееся ожидание. И его не устраивало простое "да" или "нет", он хотел объяснений. Я ответил ему, что у меня нет желания становиться главным дивом, потому что это лишь накладывает дополнительные обязанности под видом привилегий. Что многие дивы стараются всячески доказать собственную полезность, чтобы заслужить похвалу, но я не из их числа. Высший приоритет говорит нам служить Российской империи, но не дает указаний относительно того, насколько старательно мы должны это делать. Есть ли смысл доказывать хозяину, что ты — не вещь, если за каждое подобное утверждение ты получаешь лишь новые удары? Напротив, если выполнять только то, что приказано, и ничего больше, хозяин будет наказывать меньше, потому что увидит в этом то самое послушание инструмента, лишенного собственной воли, которого он хотел добиться. Его сиятельство долго думал, а потом спросил, не считаю ли я, что способен на большее, чем просто исполнять приказы. Я ответил, что знаю это, но мои знания и навыки — это единственное, что по-настоящему принадлежит мне. И что если нет приказа, лишь мне решать, применять их для пользы дела или нет. Если следователь Управления проявляет особое служебное рвение и благодаря своим уникальным способностям раскрывает дело, ему выплатят премию или даже дадут повышение. Если я проявлю служебное рвение, за мои достижения наградят моего хозяина, меня же, при самом лучшем раскладе, один раз покормят чуть вкуснее обычного. И даже это зависит от настроения хозяина. Если его оскорбит, что я нашел ответы быстрее него, вместо еды наградой вполне может оказаться серебряная плеть. Я сказал, что считаю это несправедливым. Я не требую, чтобы меня награждали, как колдуна, но я не хочу, чтобы мои заслуги приписывали моему хозяину. — И что же он ответил на это твое заявление? — поинтересовался Иннокентий. Идеи Поликарпа не были ему близки, однако спорить с тем, что в них присутствовала определенная логика, казалось глупым. — Он спросил, пересмотрю ли я свой подход к делу, если условия в ближайшем будущем изменятся. Я ответил, что подумаю об этом, когда изменятся условия, — тонкие губы Поликарпа вновь дрогнули в легкой улыбке. — Я был убежден, что он разозлится на меня за подобную дерзость, но он ответил, что я имею полное право требовать аванс и не приступать к работе в полную силу до тех пор, пока условия не начнут меня устраивать. Точно так же, как старшие следователи Управления имели право бастовать против введенных им изменений. И это его долг, как руководителя, — обеспечить такие условия, в которых все смогут работать с максимально возможной эффективностью по собственной воле и никто не будет чувствовать себя несправедливо обделенным. Иннокентий готов был предположить, что ошибался в своей оценке графа Шишкина. Не таким уж безнадежным он был политиком, если готов был слышать несогласных и учитывать их интересы, а не только вести за собой единомышленников. Хотя от этого нарисованная им картина будущего менее утопичной не становилась. Грязный реализм никогда не давался ему достаточно хорошо, и порой он горазд был видеть в людях то лучшее, которого в них на самом деле не было. Оставалось лишь надеяться, что граф Шишкин выберется из этой переделки достаточно живым, чтобы она чему-то его научила. — Ты так и не сказал, почему ты готов стараться ради его спасения, — тихо напомнил Иннокентий. — Разве это не очевидно? — Поликарп чуть приподнял бровь. — Я очень хочу посмотреть на то будущее, которое заставит меня изменить мои взгляды. Иннокентий кивнул. Многое из того, что он узнал, требовалось хорошо обдумать. Некоторые детали Иннокентий даже намерен был обсудить со своим хозяином по возвращении в Петербург. "Самойлов повелся на нашу уловку. Я слышу, как он набирает номер особняка Лисицына", — в голове зазвучал голос Владимира, резко возвращая Иннокентия из мыслей назад в реальность, полную тихого гула и резких щелчков автоматических переключателей. — "Можете начинать запись".