Сатурналии

      

Сатурналии

      

      

      - «Сенека приветствует Люцилия. Наступил декабрь, весь город в лихорадке, страсти к наслаждениям дана законная сила. Везде шум невиданных приготовлений, словно есть разница между праздниками и буднями, а разницы то нет. Мне сдаётся - прав был тот, кто сказал, что раньше декабрь длился месяц, а теперь весь год».              По ту сторону динамика фонило и легонько трещало. На другом конце тарахтели посудой, двигали мебель, переговаривались между собой, а когда снова затихли – он продолжил.              - «Впрочем, как раз в эти дни и нужно строго повелевать своей душой, чтобы она держалась от удовольствий, когда им придаётся весь народ».              - Сенека, ёб твою мать, завязывай гавнажуйствовать и тащись сюда, - Замай отрубил динамик, и теперь Слава слышал его глухой хриплый говорок хорошо и отчётливо.              - «Больше стойкости в том, чтобы оставаться трезвым, когда все вокруг перепились до рвоты», - стоял на своём Слава. – «Больше умеренности в том, чтобы, не смешиваясь со всеми, не выделяться и делать то же самое, что все, но иначе, ведь праздничный день можно провести, не предаваясь излишествам».              - Славик, чё за Википедия чек? Уподобляешься всяким. Нам и один такой – вот где.              Слава не видел, но Андрей наверняка постукивал ребром ладони по горлу.              - Так может подотъебётесь? Этого и зовите.              - Этого уже и позвали, - голос Замая окреп, и Славе долбануло по ушам. - ВАНЬ, ЧЁ ТАМ?! ИЗВОЛЯТ?!              Один из шнурков на домашних портках, который Слава мусолил от скуки, замер в потной ладони. Замер и сам Слава. Приболевший недавно Светло гнусавил в ответ что-то тихо и неразборчиво. Он схмурил брови, пытаясь разобрать фонетическую вакханалию по ту сторону трубки. Хуй там. Тогда, отлипнув щекой от подушки, он завис, ожидая, когда Замай кончит уточнять, сколько им нужно бухла, и соизволит перевести Ванин бубнёж.              - Ну бля, дохуя, да. Славик, ты слышал - народу будет немерено. Мы с Вано вдвоём заманаемся всё скирдовать. Подсобил бы по-дружески. Потом уж воля Ваша, захочешь – останешься, не захочешь – упиздохаешь восвояси.              Похоже, ничего переводить для Славы не собирались.              - Ну и сука ты, Хан Замай.              - Господь милостив, Вы чего бранитесь, сударь? - Андрей картинно ломал голос и не скрывал скрипучего смеха. - Если нужно спросить чего, Вы, Вячеслав, не стесняйтесь, спрашивайте, я ведь отвечу.              - А мне в этой жизни уже давно всё понятно. Первично то, что Вы, Хан Андреевич, сука.       Слава поднялся с кровати, размял затёкшую спину и дёрнул занавеску. За окном мело, рамы подрагивали, и время от времени ветер подсвистывал сквозь дешманскую резину стеклопакетов. Он поёжился. Благодать.              - Жду на углу через десять.                     ***              Слава понуро грел задубевшие пальцы о не менее задубевшую жесть пивной банки и потихоньку лакал хмельную жижу, сгорбившись колесом на скрипучем деревянном стуле. Гобеленовая сидушка, подранная временем и котами, торчала нитями из-под задницы в разные стороны. Слава в медитативном забвении разглядывал на отъебись украшенную комнату Замаевой хатки сквозь тёмные линзы очков. Серебряная мишура с проплешинами возлегала над дверным проёмом, прикрывая отходящие по шву обои. Другая, ещё более древняя и совсем неказистая, была распихана за стёкла серванта, окольцовывая резной хрусталь салатников и фужеров. Вдоль штор широкой буквой П растянулась гирлянда. Эпилептичное мерцание подмывало быть первым, кто сегодня изольёт душу в местный фаянс.       То тут, то там шныряли Ваня с Андреем – хозяйственно хлопотали, расталкивая по углам пластиковые стаканы, пакеты с закусью, банки пива и энергетиков. Во главе комнаты, в красном углу Замаевой хатки, на тумбе под настенным календарём с Богоматерью по-барски расположилась пузатая бутыль лучшей партии дядь Толиного гаражного перегона. Муншайн вопреки законам кинематографии был чист «як сльоза», и только огни гирлянды переливались в его дистилянтном пузце, замещая собой мутный свет пророческой слепоты.       Вот чего он расселся? Подсобил, отогрелся, пора и честь знать. Дома Филя, подушка и недочитанные Сатурналии. Слава внутренне подобрался, и уж было представил, как встаёт, прощается и выходит, но тут же представилось и другое... Как на лестничной клетке его поджидают открытые створки лифта и гомон, декламирующий и хлюпающий арийским носом с мороза. Тогда, перестроив маршрут, он сменял пролёт за пролётом и оказывался у подъездной двери, за которой всё также представлялись зардевшиеся от холода щёки и лепечущий очередную бессмыслицу в благодарные уши верного табора потресканный рот. В ответ на вздёрнутые брови, он представлял, как хлопает себя по карманам и пиздит что-то безобидное о сигаретах, которые, конечно же, кончились, и, конечно же, он скоро вернётся. Был и третий исход – тот, в котором он спускался на лифте и открывал подъездную дверь. За дверью его встречала одинокая зимняя тьма, где студёные снежные лапы, успев пробраться за воротник, щипали за шею. Третья развилка сохраняла его честь и достоинство, но оставляла после себя чувство детского капризного недовольства. Дома его будет ждать сообщение от Замая. Не поленившись, тот закинет вдогонку шакально снятый на трясущуюся вебку видос с бурными плясками и чужим не греческим профилем на фоне эпилептических бликов гирлянд. Слава ни за что не клюнет на эту блесну, но на душе станет завистливо саднить. Вот только шанса вернуться больше не будет, если он не хочет окончательно растерять своё уважение.       Да с чего он взял, что вся эта пиздобратия решит снизойти своим сиятельным присутствием до них, убогих и калечных?       Слава опрокинул в себя последний глоток пивной жижи и отставил недопитую банку, собираясь подняться. Рядом, на диван, свалился Светло, игриво растягивая рот в говорящей улыбке.              - Давай, пока никто не пришел? – Ваня достал из-за уха скрученный сплиф.              - Не, Вань, я пойду. Давайте тут сами.              - В смысле? Куда пойду?              - Домой, Вань, домой. Мне Филю кормить, он там наверняка соседям уже серенады поёт. Мать с сестрой на сменах, а баб Люда опеку вызовет – меня лишат родительских прав.              - Да ты на Фильку не пизди, дядь, он у тебя стоик и гуманист. К тому же мы сколько знакомы? Я прекрасно помню, что ты его по утрам потчуешь. Давай, - Светло снова ткнул ему сплиф.              - Не хочу. Курить не хочу и этого всего не хочу, – Слава вскинул руку в пустоту комнаты.              - Да ты с ноября дома сычуешь, мы сколько уже нормально не виделись? Теперь ещё карантин. Твоё сезонное в этом году затянулось, дядь. Думаешь, Замай ни с хуя решил организовать этот новогодний фальстарт?              - Бля, Вань, и что? Мне теперь из уважения мебелью работать?              - Ещё из уважения ебасосинку попроще сделай, - Светло поджёг косулю и легонько затянулся, откидываясь на диванную спинку. - Знаешь, я бы простил тебе нежелание синячить на хате с малознакомой толпой, но отказ разделить косяк с другом… Дядь, ты убиваешь нашу хакуну-матату.              Худая Ванина кисть снова замаячила перед глазами с тлеющим сплифом. В нос пробрался сладкий запах свежескошенной жжёной травы.              - Пусть куст конопли сквозь мой труп прорастёт, - Светло загнусавил его строчки, подбадривал. - Пусть устья всех рек развернут на восток.              Слава вздохнул, сдаваясь под Ванькиным напором.              - Пусть горит восхода цветок и все мои закаты, - подхватил вместе с косым. - Пусть уйдут вместе со мной в подземное царство.              - Хорошо же? Ну хорошо, Славче? Весело будет - докурим, бахнем, девчонки придут!              - Докурим, и я пойду.              - Славян, ты заебал, - Светло насупился и, мазнув тыльной стороной ладони по сопливому носу, воинственно полез в телефон, заклацал по кнопкам. Мгновение, и в лицо Славы прилетел оранжевый экран Сименса. Он втянул шею от неожиданности.              - Читай.              Ваня настойчиво потряс телефоном. Слава отстранил его руку. Буквы на экране оформились в СМС от Рудбоя.       Вспомнилось отчего-то, как в детстве, ещё в Хабаре, нырял в прорубь. Отец тогда повадился с мужиками в баню. Всё ещё выпивали, но теперь с креативом, брал за компанию. Другой раз было Крещение. Славка тогда крепко приложился зубами об лёд, обломил правый резец. Дома конечно скандал, про пьянство и батину нерадивость. С собой его больше не брали. Но Слава до сих пор помнил, как ухал с задором в прорубь, как студёная вода сковывала по рукам и ногам, лизала макушку, смыкаясь над головой. Казалось, что так и пойдёшь на дно безвольным камушком, никакие святые не вытащат, но в следующую секунду водная гладь расступалась, толкала из глубин крёстная сила, и вот уже снова стопы касались льдистых берегов проруби. Ощущал, как пышешь, горишь, прямиком изнутри жарит, гордостью - смог, выжил, не зассал! И снова подмывало, да хоть бы с разбегу ухнуться в полынью.       Слава ухнулся - в строки чужой переписки. И снова обдало, жарко и хорошо, скрутило в груди и ниже.              - Ну? Передумал? - Светло вернул себе телефон, глядя на него прямо и без подначек. - Славик, но ты ж понимаешь…              - Да понимаешь, Вань.                     ***              Пузатая бутыль муншайна пустела прямо пропорционально заполненности Замаевой хатки. Человеческий рой гудел, вибрировал, мялся друг об друга и квадратные метры, вытаптывая ковровый ворс под незатейливый попсовый биток. Слава то посасывал пиво в комнате, то сигаретный фильтр на плохо остеклённой лоджии. Платоновская скука сплелась внутри него с Лермонтовским фатализмом. Томительное тягостное ожидание неизбежного плясало полечку с пустым безразличием, ширмой которого он прикрывал от сквозняков уязвлённую гордость. Полечка скрипела половицами лоджии, когда он переваливался с ноги на ногу в попытках избавиться от гаденько тянущего предвкушения внизу живота, и замирала всякий раз, когда входная дверь бряцала металлом о железный наличник. Он прислушивался, но уже давно перестал разбирать – возвращались ли это те, кто курил в оконца пролётов, или приходили новые.       Пролунал перезвон. Видимо китайская фигулька, водружённая Андреевой матерью у входа в квартиру для ловли энергии Ци, и которую сам Замай, не сумев снять с гвоздя, умостил над дверью поверх наличника, вновь обрела свободу. Сквозь балконную дверь Слава слышал нараставший ликующий гомон толпы. Полечка протопталась от груди к горлу. Початая сигарета больше не лезла, а морозный воздух жёгся и кукожил лёгкие. Он забычковал.       Дверное стекло лоджии выходило на кухню, за которой следовала прихожая. По стенам, косякам и проёмам растекалась лепнина из тел. Слава видел влажную кожу, слипшиеся от пота и талого снега кончики волос, яркие губы. Плечи, локти, груди и бёдра. Округлые, мягкие, острые, пухлые, жилистые. Лица, затылки, профили, профили, профили. Все они наплывали друг на друга, жались, давили в приветственном гуле.       Осциллы вновь зазвенели, и фавнотичная свита двинулась глубже в квартиру.       Слава навалился на деревянную раму балконной двери и, выстукав её из проёма, вышел на кухню. Стало душно и шумно, а затем вдруг как-то бессмысленно пусто. В сваленных легионах обуви взгляд нащупал родные задники кросс. Дома Филя, подушка и спасённая гордость.       Из-за стены донеслось тонущее в человеческом гуле и монотонных битах, глухое…              «В эти дни я снова принимаю власть, чтобы напомнить людям, как жилось им при мне!»              Встрепенулись осциллы – кто-то вернулся с лестничной клетки. Тянуло морозом, подъездной сыростью и табаком. Полечка выдала предательский падебаск, утягивая Славу в гущу из тел, дальше от входной двери.                     ***              «…всё рождалось не сеянное, не вспаханное, и не то, что колосья, а были готовыми и печёный хлеб, и мясо! Вино текло реками, а ручьи бежали мёдом и молоком!»              Слава смотрел на то, как подгнившие листья-подснежники, наскоро скреплённые в венок изолентой, покачивались в такт хмельной голове.              «Люди тогда были добрые, золотые люди!»              Аляпистое покрывало в бордовую замшелую розочку с грязно-жёлтой бахромой на концах перекочевало с дивана на щуплые плечи. Тяжеловесная пыльная тога топорщилась и соскальзывала. Лысый Сатурн то и дело закидывал её край за спину, шмыгая своим не греческим и даже не римским носом.              «Вот почему повсюду весёлый гам, песни, шутки и общее равенство всех, и рабов, и свободных, потому что при мне вовсе не было рабов!»              - Дык Вы, батенька, коммунист!              Толпа подхватила выкрик Славы смешками, разнесла по комнате и выплюнула в лицо.              Даже бровью не повёл, вот сука.              Славу пидорасило - злорадством, весельем, задором. Он цепко смотрел, смотрел, смотрел. Сатурн деловито сжал плечо Андрея и мотнул головой в сторону разобранной «книжки», мол, «нормально, если я?». Замай напутственно похлопал того по спине - «давай-давай, только не ёбнись, крепления - хуй его знает».       Лысая голова закивала, мёртвые листья уныло качнулись, и Слава услышал, как тот отчеканил что-то до мурашек штампованное вроде «чехословатское качество это вам не ИКЕА, ещё нас переживёт». Чеканка сопровождалась неловким смехом.              Как не храбрись, а тарелка то не твоя, верно, Мирош?              Славу будто растормошили от дрёмы, плеснули водицы в лицо, хлёстко отходили ладонями. Ну как он мог пропустить? Сгрыз бы себя. Хотелось урвать всякое, до мелочей. Как чужие пальцы аккуратно сложили резную скатерть, откинув на левый бок, как стряхнули ссор с ткани носков перед тем, как коснуться ими лакированной поверхности дерева, как вежливым жестом просили забытый бокал. Сатурн цедил смех сквозь сжатые в оскале веселья и неловкости зубы. Жидок так старался обосноваться в тарелке, что, в конце концов, начинал течь через край.              Удивительная собачья сцепка стыда и гордыни.              Толпа ликовала, рукоплескала, как и свойственно всякой толпе, когда в моменты вакхического гулянья кто-то взбирался на пьедестал.              - «Никто не должен заниматься делами во время праздника Сатурналий!», - жидок вознёс «чашу» над головой. – «Пусть будет равно уважение и к рабу, и к свободному, и к богатому, и к бедному!».              Стаканы, бутылки и банки взметнулись вверх в едином порыве.       Сатурн ходил по столу Замаевой хатки и наверняка был глубоко убеждён, что несёт светоч мудрости Лукиана убогой толпе. Но Слава знал, дай Мирону слезть со стола, и тот начнёт сетовать собственной свитке, как праздно метал бисер у свиных пятаков. У Славы и самого был пятак. Пятак и колпак. Фетровый красный пеллеус вольноотпущенника. Сатурналии он впервые открыл только сутра, когда вычитал о них в свежем посте у Мирона. Славе, конечно же, не понравилось. Лукиан, как свойственно грекам, писал с чрезмерным апломбом, а Мирон, как свойственно Мирону, не умел держать воду в заднице каждый раз, как что-то прочёл.       Сатурн, запрокинув голову, от души приложился к горлу протянутой толпою бутылки и пошатнулся, заваливаясь на вовремя подоспевшего Рудбоя. Евстигнеев стащил того со стола. Толпа извивалась, дышала в лицо, виски и загривок, охаживала взглядами и руками. Сатурн разливал вино в пластик бокалов, горсти ладоней и открытые рты. У рабов была только ночь, чтобы, надев колпаки, притвориться равными и отведать питья из хозяйских рук.       Хотелось ли ему оказаться в сердце толпы? Захлебываясь вином, нашептывать ересь в горячий висок?              «Пик сатурналий богат на признанья…»              Слава скривился.       Опрокинув в себя остатки вина, Сатурн разомкнул языком первый попавшийся окрашенный рот, и багровые капли заструились от алых губ к подбородку, ниже к шее и вскоре исчезли в ложбинке груди.       Дома Филя, подушка и стопки стишат. Накарябать бы парочку, покаяться. А там, глядишь, оно и отпустит…       В бок легонько ткнули локтём. Слава скосил голову, отрываясь от зрелища. Ваня. Светло поднёс средний и указательный пальцы к губам, приглашая на перекур. Он послушно поплёлся следом.       Лоджия пустовала. Ваня загрохотал ветхим деревом туго сидящей в наличниках двери. За ними увязалась пара-тройка тех, кто мялся на кухне. На ходу поджигая стиснутую в губах сигарету, Ваня преградил им дорогу.              - Не, мужики, хозяйская лоджия - пиздуйте на лесенку. Если шваркните тут закаточки, Миссис Замай из-под земли всех достанет. Отпевать вас не будем.              Дверь закрылась, отрезая их от гула и суеты. По коже мурашками рассыпалась зимняя свежесть. Слава поёжился. Чиркнуло колёсико поджига. Устроившись по правую руку, Светло подпёр его локтем в узком разъёме окна. Клубы горячего дыхания и сигаретного дыма смешались с Ваниными. Мело уже тише. Внизу у подножия дома пиздюшата тянули друг друга на санках. Спорили о том, кого скорее загонят, если попытать удачу и выпросить горячей воды для катка. Славу снова ткнули под рёбра.              - Итс окей, дядь, если решишь дать по съёбам. Мы с Андреем поймём.       Он обстучал пепел и дёрнул плечом, вышло резко.              - Вот нахуя, Вань, а?              Светло шмыгнул носом, отёр губы костяшкой большого пальца и нахохлился, как воробей, втягивая шею в худосочные плечи.              - Замай сказал «надо переболеть». У него типо план был. Хотели, ну знаешь, ускорить, - Ваня раскаивался. - Зря тебя дёрнули. Ты прости.              Повисла тишина. Слава наблюдал, как пиздюки, не став рисковать свободой, лепили снежную бабу. Пустой желудок тошнило от сигарет. Он не злился и не досадовал, но полечка больно топталась по раскуроченному живому.              - А этот твой что говорит?              Сделав жете, та прижала горло гордости каблучком.              - Да чё ему... - Ваня хотел отмахнуться, но передумал. – Ну, говорит, как на посты твои бесится. Забавно. А так, мы не то чтобы часто...              - Ну да.       Опять замолчали. Соседские окна мельтешили всполохами гирлянд, в пальцах дотлевали сигаретные искры, пока метель время от времени подвывала в щелях старой лоджии, но по правую руку Славе было тепло.              - Образуется, Слав. Хуй пойми как, но образуется. - Ваня ткнул рыжий фильтр в затёртую банку Нескафе, давным-давно приспособленную ими под пепельницу, и задышал на пальцы в попытках согреть. - Морозина. Айда в дом.                     ***              «…на шесте извивается чья-то дочь…»              Шеста у Замая, увы, не нашлось. Чья-то дочь была вынуждена извиваться на коленях Мирона. Вакханка заразительно хохотала, излишне театрально роняя голову на чужое плечо, гнула спину в подобии мартовской кошки и перекидывала из стороны в сторону гриву волос, старательно вылизывая словами мочку левого уха.              «Надо переболеть»              Замай в тот вечер изрёк это сразу. Не плевался, не пучил глаза, даже не взял паузу на подумать. Просто с ходу выдал свой философский полуфабрикат – держи, Славик, разморозь, и всё прояснится.              Хуй там.              Слава не знал, как Андрей это видел, но решил, что стоять и пялиться на прелюдию к вакхической оргии вполне себе терапия. Домой уже не хотелось. Дома Филя, подушка и зияющая дырень под домашней футболкой. Штопай не штопай, завтра снова разбередит. У Замая можно было заткнуть дырень самогоном, шумом битов и любовью вакханок.       Сатурн скользнул пальцами по крутому бедру, что-то сказал в приоткрытые губы, нижняя из которых расстроенно выпятилась вперёд, после чего вакханка соскользнула с колен и растворилась нимфой в толпе. Лысая голова уплыла в коридор. Так себе затея отливать со стояком, подумалось Славе, но жидок быстро вернулся.              - Пиво кончилось! – опершись о косяк, сунул нос в комнату, перекрикивая биты. – Я сгоняю!              Толпа отозвалась одобряющим гулом.              - Мне бы лишние руки.              Мирон уже не драл глотку и больше не обращался к толпе, смотрел прямиком на него, впервые за вечер.              - Слав?              Собственное имя обожгло кромки ушей, покарябало калёными лапами края рваной дырищи.              - Пойдёшь?              В метель? Мороз? Прочь из нагретой хатки? Просаживать кровные и оттягивать руки пакетами для малознакомой толпы? За пивом, которое в количестве нескольких паков морозится на балконе?       Слава нашёл себя пихающим руку в пухан и тянущим пятку кроссовка, второпях заменяя ложку указательным пальцем. Жидок суетился рядом, перебирая сваленные на гладильной доске шубы, дублёнки и бомберы.              - Похуй, - плюнул, ныряя в очевидно чужой, не по размеру глубокий бушлат тёмно-зелёного цвета. Поморщившись, Слава оглядел нелепо тонущего в болоте Мирона, а когда тот резво шмыгнул за порог, выскочил следом.                     ***              Тёть Люся, дородная дама с мелкой стружкой химии на голове и подвисшим одутловатым лицом, заведовала магазином «Берёзка» в торце соседнего дома ещё с момента их переезда. Классик наверняка сказал бы, что когда-то тёть Люся была крепкой, статной девчушкой со вздёрнутым конопатым носом и дальневосточным разрезом озорно лоснящихся глаз, но Слава так и не научился снимать слой за слоем чужие годы и килограммы, чтобы отсечь ту самую «тёть» с мясистым подбородком и наплывшими усталостью веками от молодой хитроглазой Люськи.       Тёть Люсе нравился Слава. Уж не ясно потому ли, что в юные годы таскал из магазина коробки девчонкам, что ваяли во дворе картонные замки котятам, или потому, что, став старше, на пару с буханкой прикупал шоколадную плитку, которую оставлял для тёть Люси на кассе. Гандикап был отцовским. Славка не раз наблюдал, как тот по случаю мог подмаслить Хабаровских продавщиц, чтобы в будущем, когда заначка исчерпает себя, те отпустили ему пузырёк до получки.              - Вы же только брали, когда успели всё выдуть? – Подбоченясь, тёть Люся качала головой и щурила раскосые глаза на Мирона, протягивая ему пивные бутылки.              - Подростковый метаболизм, - отшутился Слава.              - Что хоть празднуете? До нового года ещё пара недель. Родился кто?              - У нас Сатурналии.              Дряблые щёки дрогнули, а блёклые губы исчезли с лица, образуя дугу. Сатурналии, вакханалии, оргии – всё звучало одинаково неправославно. Налакаться до зелёных соплей на Рождество или Пасху – дело богоугодное и совершенно иное.       Слава ощутил, как Мирон подтолкнул его в спину. Расплатившись, они вывалились обратно в морозную свежесть улицы. Изувеченные дворовые фонари привычно торчали мёртвыми столбами из-под земли. Магазинные окна и вывеска были единственным источником света на многие метры в округе, и всё же было светло. Лунный диск выплывал из-за туч, отражаясь в пушистых шапках сугробов, и тогда начинало казаться, что белые ночи случаются не только в июне.       Под ногами хрустело. Пакет шелестел, звенел и бился увесистым боком о правую икру. Впереди плыла лысая Сатурнова голова. Оба молчали. Славе думалось, что вот сейчас кончится торец соседской этажки, они завернут за угол и снова окажутся у подъезда Замая. Внутри зудело. Дырень рубцевалась, но чесать вопросами было нельзя. Он закусил щёку.       Мирон вдруг остановился и ткнул куда-то вперёд.              - Давай перекур.              Слава разглядел скамейку. Дошкандыбав по заносам, Мирон забрался на ту с ногами, умостив задницу на жерди спинки. Слава уселся рядом.              - Бля, - портачок раздосадовано прошёлся по голове, - пачка в куртке, - и всё же обшманал на удачу чужие карманы. Хозяин бушлата, увы, не курил.              Слава вытянул сигарету, сунул в рот, подпалил. Мирон отобрал. Фильтр наполовину исчез в сухих от мороза губах.              - Теперь и водичку после меня пить будешь? – колупнул былую мозоль.              - Сам сказал, сегодня я коммунист.              Метель давно перестала, и теперь снег падал так тихо, словно ФПСка подвисла и пошла пикселями. Тишина оглушала. Казалось, весь район кто-то взял и обил акустическим поролоном, хоть сейчас доставай микро и пишись. Думал ли об этом Мирон?       Слава скосил голову, рассматривая, как жидок медитативно курил, вжав куличью шею в чужое болото и вперив бессмысленный взгляд в белую пустошь с безликими, облепленными снегом стволами. Он поморщился. Стал прикидывать, кто мог припереть на себе безмерный бушлат, но, взъерошив чёлку, затряс головой. Стыдно вдруг стало. Мысли были жалкие, даже смешно. Надо чекнуть у Пиро, если тот всё ещё ведёт свою войну с идиотусами, он готов сдаться без боя.       В кармане нащупался тонкий прямоугольник жвачки, сунутый тёть Люсей на сдачу. Слава распаковал. С наклейки на него смотрела сочная пышногрудая дева. Спустя минуту дева по старой памяти перекочевала на дерево спинки. Он разгладил наклейку пальцами - края упёрто топорщились вверх. Долго не провисит – мороз, да и старый клей давненько подсох, хотя может дело в скамейке... К самому Славе вся хуйня клеилась куда долговечней. Ярлык постирониста пристал особенно крепко, не отодрать. Он улыбнулся собственным мыслям, всё ещё стараясь разгладить наклейку. Не плохо бы записать тречок от лица скамейки, на которой сидит Оксимирон. Что она чувствует под весом имперских ягодиц? Знает ли, как ей повезло?              - В шашечки будем играть? – Слетело неуместно бодро в оглушающей тишине.              - А? – Мирон дёрнулся.              - Говорю, снова решил выйти из пешек в дамки? – Слава отрегулировал громкость и теперь звучал тише. - Или ты как-то так музу ловишь? Вон та Дульсинея не твоя часом? - Он кивнул в сторону ларька, у которого околачивался местный клошар.              - Эта ещё ничего, моя позабористей, - Мирон дёрнул уголком губ.              Слава сдавленно закряхтел. Жидок в кой-то веки не огрызался и даже шутил. Вот только зудящих вопросов от этого меньше не делалось.       Зачем за пивом позвал? Скамейка зачем? Вон зубами стучит, морозец то пади под балахон лезет, кусает. Ещё немного и всё, некроз облысевших покровов. И шапку не взял, ёбик, так торопился за своим светлым нефильтрованным будущим. Слава и сам… Он встрепенулся, ощупывая рукав, который всё это время горбатился шишкой. Пальцы скользнули вовнутрь. Ну надо же.              - Извольте.              Вытянутая на свет божий из недр пуховичка шапка легла поверх торчащей из-под бушлата коленки. Чужая бровь фирменно изогнулась.              - Вот нечего было вихры сбривать. Тебе теперь шапочку, как в детстве варежки, надо на верёвочку сажать. Я что общественности скажу, если светоч русской поэзии прикажет долго жить от менингитов?              - Скажи – суицид.              - Ну что Вы, Мирон Яныч, до конца что ли хотите донашивать? У скольких это уже было? Вторичность. Давайте-ка мы Вам кончину позаковыристей выдумаем. Такую, чтоб ни у кого прежде не было.              - Допустим?              - Допустим, прославишься, попадёшь в секту к какому-то гуру, возглавишь революцию, выстроишь коммунизм, получишь пулю от любви всей твоей жизни, выйдешь из комы, поймёшь, что у тебя множественное расщепление личности, и в конечном итоге одна из них прикончит тебя.              - Всё равно напишут, что суицид.              - Да и хуй с ними. Главное ведь, что полёт над гнездом твоей кукушки будет незабываем.              - Мне хватает ПРЛ с биполяркой, не планировал обзаводиться диссоциацией.              - Скучно, девочки.              - Может и скучно, но грех на душу не возьму.              - Эвоно как, о душе, значит, думаете.              - Мне тут вскрыться обещали, если умру. Придётся теперь как-то поаккуратнее что ли.              Высвободив из кармана руку, Мирон забрал распластанную на коленке шапку, напялил криво, швом набекрень. Под пуховичком защемило, пробрало от слов и нелепого вида.              - Выглядишь, как живая реклама отсоса за меф.              - Отъебись, Слав, шапка моя охуительная, из отменного сукна Павловской мануфактуры.       Мирон цитировал Бабана. Надо же. К нему снизошли и теперь в придачу говорили на его языке. Он улыбнулся.       Докуривали молча. Звенела зимняя ночь.       «Тепло» растворилось полушёпотом вместе с дымом последней тяги. И стало тепло от «тепло», теплее, чем от «спасибо».                     ***              Лифт караулила соседка с двумя упитанными старыми мопсами, которые астматично сопели пылью по сусекам подъезда. Решили пешком. Тело потихоньку таяло после мороза, покалывали задубшие пальцы. Слава плёлся медленно, как по ступеням Голгофы. Наверху их ждали шум и толпа. Шум и толпа отнимут звенящие пивным стеклом пакеты, а вместе с ними сытое чувство умиротворённой неги. Толпа разверзнет пасть и поглотит Сатурна, как тот когда-то поглотил своих же детей. Циклы бытия. Сатурн должен быть съеден, чтобы родилось Солнце. Славе эгоистично казалось, что он и сам бы осилил.              «Ты же лопнешь, деточка»       Вдруг вспомнился Соловец в роли рекламного отца из ролика, который крутили в Славкином детстве.       «А ты налей и отойди»       Слава зарылся пальцами в чёлку. Та всклокоченной паклей разметалась по голове. Майор Соловец мог поздравить его с повышением чина – старший лейтенант идиотусов Вячеслав Машнов на службу прибыл!              Осталась пара пролётов. Подъездное эхо гудело басами. Слава шагнул по ступеням вверх, когда за спиной раздался голос Мирона.              - Давай ещё по одной.              И снова обдало, и снова Крещение и полынья.              - Что ж Вы, Мирон Яныч, себя не бережёте? - Слава уже был напротив, протягивал сигарету. - Так и до рака яичек недалеко.              - Рад, что Вас, Вячеслав, беспокоит судьба моей репродуктивной системы, - Мирон кривил рот, как делал каждый раз, когда приходилось занимать стойку и отбиваться от Славкиных шуток.              - Ну, как иначе? Генофонд нации, - в теплоте подъезда под пуховичком совсем оттаяло и теперь зудело сильнее. - Вы вот зря девочку обидели, пиво какое-то выдумали.              Слава уже не сдерживался, расчёсывал всласть. Мирон вздёрнул подбородок, уставился на него волооко. Слава замер. Ждал, притаившись, пока полечка набатом каблучков стучала в груди.              - Воздухом подышать захотелось, ноги размять, - отвлекшись на сигарету, Мирон прикурил и, когда поднял голову, на Славу уже не смотрел. - Я на таблах, всё равно не встаёт.              Не то, чтобы Слава рассчитывал на жидовскую честность, но дёрнуть раз-другой за косички на лысой башке уж очень хотелось.              - А обо мне зачем спрашивали? Прочитанное сообщение Евстигнеева колупало мозг чайной ложечкой с момента, как Ваня сунул ему телефон.              - Из праздного интереса.              Шельма.              Лифт утробно урчал в чреве шахты. За одной из дверей женский голос насиловал уши домашних, срываясь в фальцет. В соседней квартире глухо лаяли, быть может, старые мопсы. Мирон смотрел в окошко пролёта, там вьюжило с новой силой. Слава от скуки и «праздного интереса» глядел на Мирона. Плюгавенький, носатый, пучеглазый жидок. Лысая карлица. И нахуя Славе всё это нужно? Андрей отчего-то знал «нахуя». Каяться под травкой было не сложно. Сложное Слава затолкал поглубже и прятал от себя самого. Замай наверняка знал и об этом.              - Ваня завтра собрался тут по делам, - портачок стряхнул пепел в литровую банку на подоконнике. - Андрей дал добро вписаться.              Ну, ахуеть, Мирош! Давай перетрём Евстигнеевские дела. Чё там на личном? Шарада просто пиздец. Слава бы никогда не подумал, что Его Святейшеству Оксимирону приглянётся маска Рудбоя. Вот только та, как не цепляй, выходила не в пору - раздутое мегаломанией Я торчало из-за неё лысой башкой.       Мирон ждал, хуй пойми чего, сигарета тлела, забытая в пальцах, но Слава упёрто молчал. Бесился. Гордость, истоптанная каблучками, подавала признаки жизни.              «Миро спрашивает – Слава будет?»              «Из праздного интереса»              «Мне бы лишние руки. Пойдёшь?»              «Воздухом подышать захотелось, ноги размять»              «Андрей дал добро вписаться»              Слава ощущал жидовские пальцы глубоко внутри своей толстой кишки. Им вертели как тряпичной куклой в его собственной улице Сезам. Очередной пиздобляцкий гешефт. Останься, Слав, послушаешь через стеночку, как Мирон Саныч жёстко забивает гвозди. Может, наконец, научишься петь свой рэп, как Эминем или Сидо. Андрею надо бы подсказать, чтобы берёг тахту, она и без того дышит на ладан, «Школу ремонта» вряд ли переживёт.              - Пиво твоё, Оксимирошка, уже все заждались. Бычкуй и погнали.                     ***              Не спалось. Слава пялился в расшторенное окно. Рядом сопел Замай. Мысли роились и липли друг к другу влажными хлопьями снега. Гложило виной, перед собой, но особенно перед Филей. Остатки кровных было решено потратить на парочку жирных тушек форели в надежде притупить поганое чувство и вернуть Филькино сердце.       В прихожей чуть слышно зашаркали в сторону кухни. Слава прикрыл глаза, прислушался. Щёлкнул свет. Капли загрохотали об эмалированное дно раковины, но быстро затихли. О чугун плиты лязгнул чайник. Закряхтела конфорка. Он перевернулся на бок. Наверняка в книгах по этикету сказано, что опоздание на предрассветное рандеву должно быть не менее четверти часа, иначе Вас сочтут распутной девицей. Сонечка распутной никогда не была, а за мармеладки сосала только по большой и чистой любви. Слава снова перекатился на спину. На кухне скрипнули антресоли, бряцнули чашки.       Замай продолжал сопеть, уткнувшись в изгиб локтя. Диван по-старчески закряхтел и выдохнул. Не касаясь пятками пола, Слава прокрался за дверь. Свет на кухне к его приходу уже не горел, и только пламя конфорки лизало яркими языками расписные бока чайника. Орлиный профиль силуэтом застыл на фоне окна.              - Не включай.              Слава послушался, и неловко помявшись в проёме, всё же донёс себя до табурета. Подцепил мыском ножку, вытягивая из-под стола, и тихонько плюхнулся сверху.              - У Андрея пьют кофе?              - Правая дверца, верхняя полка.              Мирон зашлёпал голыми ступнями к плите, приподнявшись на цыпочках, открыл шкаф. Ладонь обрыскала нутро антресолей.              - Нет нихуя.              - Вот и нечего кофе хлестать, так и останешься карлицей, - говорил это Слава уже в лысый затылок, пока тянулся к загнанной в угол банке.              Мирон засопел не хуже Замая. Бесится, подумал Слава и отстранился. Подождал ответку про пиво и беременных цапель, но жидок отчего-то не вёлся сегодня на дешёвые трюки. Выучил, получается, Славика, раскусил? Это категорически не устраивало. Мирон мог просить его сбрить свои пейсы, но косы Слава ему не отдаст.              - Так ты реально на таблах? - Вопрос вышел кривой, бессовестный даже, но знать хотелось больше, чем не задеть, да и задеть тоже хотелось.              - Прописывают, мать покупает, - Мирон открутил кофейную крышку и отсыпал несколько ложек, подбирал слова. - Не уверен, что доверяю. Пытаюсь сам.              После их возвращения жидок прокуковал остаток вечера с Ванями. Пили принесённое пиво, тёрли за рокировку, Русский марш, Немцова и «Солидарность», вспоминали смерть Солженицына, цитируя Архипелаг. Замай курсировал между ними и Славой, сокрушался над узколобостью, пытаясь затащить в разговор. Слава отнекивался, слушал издали, раскиснув холодцом в кресле, когда было не лень, подкатывал глаза, но больше смотрел на Мирона.              Первые вихры пружинами заскакали на плечи и, оттолкнувшись от них, упали на сухое дно ванной. Бритва гудела. Потная ладонь сжимала её чересчур крепко, боялась, соскочит. Вторая, безвольная и мягкотелая, болталась внизу, как не родная, тоже потела и тоже боялась, ненароком задев, быть уличённой в постыдном. Боялся и сам Слава. На душе шмурдила похлёбка из чувств. Словно внутреннему Славке, который, наконец, выклянчил для себя что-то желанное, что не давало спать по ночам, вроде радиоуправляемой машинки, дали ту в руки и сказали «ломай». Как ломай? Он ведь ещё не успел... Вспомнилось, как по малолетству сестре кинули стрелку, ухажёра не поделили или типо того. Домой та вернулась с исцарапанными плечами и вырванным клоком волос. От мамы, конечно, досталось, но плакала только, когда состригали. Слава вообще не помнил, чтобы та ревела при нём, а тут вот, не сдержалась... Жидок не девчонка, но было жалко и боязно.              «Слав, ну»              Мирон запрокинул голову, нетерпеливо и пьяно глядя на него снизу вверх из корыта ванной. Левый уголок губ запёкся кровью и прилично набух. Рука у Жигана крепкая. Слава зарылся свободными пальцами в капну на затылке, оттянул, открывая доступ к корням. Обхватив эмалированный борт, Мирон замер, засопел еле слышно. Гусиная россыпь усеяла кожу. Борозда вышла ровнёхонькая и бесповоротная. Слава косил кудри под ноль. Вихры сыпались. Сыпалось и что-то внутри Славы.       Уже стоя у зеркала, жидок водил ладонью по лысой башке, морщил лоб вздёрнутыми бровями и кренил подбородок, стараясь привыкнуть.              «Пиздец красавец»              Слава тоже думал «пиздец». Смотрел из-за спины, как другой Мирон в Зазеркалье весь заострился, мягкое боголепное уступило перед увечным и низменным, оголился надрыв. Тот самый, о котором Мирон из раза в раз читал у микро, а Слава слушал, подкатывал глаза и не верил. Теперь вот разглядел. Мирона разбили, там, в Германии, и ещё раз сегодня, а после сложили груду цветного стекла в угловатый витраж. Слава видел в осколках выразительный росчерк бровей, имеющих вес и собственное мнение на этом лице, нос, который, казалось, стал острее и выдавал с потрохами всю подноготную до двенадцатого колена Израилева, глубокие носогубные складки, что делали чувственный рот совсем лягушачьим, и волоокие шалые от выпитого глаза. Библейскую скорбь Слава в них не нашёл, но нашлось что-то другое. Наверняка это было у Гоголя или Толстого, обычно о таком пишут «Пропал!». Непременно с восклицанием на конце. Вот и Слава «Пропал!».              В лестничном пролёте он взбрыкнул от того, что уже тогда знал - никуда ему, горемыке, не деться. Мирон, как и свойственно его пиздобратии, плёл интриги, подменял значения слов и выворачивал смыслы, но хотел, чтобы Слава остался. От мысли лихорадило щёки и грудь. Андрей сказал «надо переболеть», и он, наплевав на искалеченную гордость, послушно болел. Да хоть бы ради ещё одного…              - Слав?              …остался бы.              Мирон впотьмах держал ложку у кофейной банки, ждал. Слава кивнул. Вскипел чайник.              - Сигаретки нашёл или снова меня раскулачивать будешь?              Нырнув в карман, Мирон достал пачку и протянул Славе. Курили во фрамугу, на балкон не хотелось. Укутанный снежной периной дом спал. Гудели чугунные батареи. Кухонные трубы глотали соседскую воду. Тарахтел холодильник. Разговор выходил полушёпотом, боялись спугнуть разнеженную сонную тишину, пропитанную кислым смрадом пролитого алкоголя и чадом.              - После выпуска в свой Лондонград? – Отхлебнув кофе, Слава скривился, то ли от того, что вкус был дрянным, то ли от собственного вопроса. Знать не хотелось.              - Попробую в Оксфорд. Я обещал.              Вот тебе пилюля, Славик, глотай. Хан Андреевич прописали, значит полезно.              - А ты?              - А я постараюсь не присесть за хранение.              Мирона шутка не тронула.              - Ты вообще умеешь серьёзно? Хоть раз?              - Куда уж серьёзней, Мирош? Это вы там, в своих Хогвартсах, верите в чудеса, всё у вас по мановению палочки, а реальность она вот где.              Слава кусался не от того, что Мирон в очередной раз хотел учить жизни и смотрел на него с вершин раздутого эго, а от того, что жидок съебётся через полгода, бритый к бритам, а его может не отпустить. Прихватит с собой и забудет на дне чемодана.              - Вам ведь со своими статскосоветническими носами жизнь простого люда невдомёк. Или ты какой серьёзности ждёшь? Про Лондонград твой и капиталы в офшорах, высосанные после развала? Хочешь?              - Слав.              «Слав» было ёмким вместилищем тяжеловесного «Ты чего сейчас добиваешься?», которое требовало ответов, но «Слав» великодушно не кончалось вопросом и давало шанс просто заткнуться. Заткнул себя Слава водянистой жижей с привкусом кофе.       Молчали какое-то время. Мирон курил. Слава плюхнулся обратно на табурет, остывал, заливая гадостное чувство гадостным кофе.              - Писать будешь?              Он отчего-то боялся, что Оксфорд вытеснит собой пошлые нарциссичные тексты Мирона. Ещё хуже, если жидок, опылившись, примеряет слэнге и позабудет свою Мазер Раша. В густых предрассветных сумерках сложно было разглядеть чужое лицо, но Слава чувствовал на себе цепкий взгляд.              - Ты хочешь?              - Да я не за себя, я за общественность ратую. Кто же, если не Вы, Мирон Свет Яныч, взрастит поколение?              Пусть жидок, зарядив пепелац, пиздохает в своё Тридевятое царство, но Славе должен остаться хотя бы клубок, из натянутых рифм, спутанных анаграмм и тугих узелков аллитераций, который будет приводить его в заморский Лондонград каждый раз, как он закроет глаза.       Мирон выдохнул сдавленное подобие смеха. Неконченая сигарета исчезла среди окурков, торчащих из заполненной банки, и тот опустился напротив. Водоразделом служил угол стола. Темноту за окном мерно сменяли сизые тени. Один за другим оживали моторы. Свет фар сочился сквозь окна, мазал по стенам, холодильнику и метаморфному лику Мирона фальшивыми предрассветными лучами.              «То красавец, то урод в зависимости от углов и освещенья»              Славе вспомнилось, как отлегло, задышалось легче, всей грудью, когда Мирон впервые обернулся к нему в ту ночь, с запёкшейся кровью и опухшей губой, бритый под ноль, угловатый и безоружный. Уязвимый, несуразный, неоперившийся птенец, вытолкавший себя из разбитой чужими клювами скорлупы. И заново сжалось пружиной, защемило сильнее. Тогда всё тягостное, низенькое и гадливое, что заставляло руки трястись и подмывало отговорить от глупой затеи, исчезло. Светло стало. Светло и легко. Выходило, что не за девичьи кудри, а за хуй пойми что.              - Пиздец ей завидую.              Слава слышал улыбку.              - Временами тоже подмывает исписать тебе стены в парадке, чтобы все знали, насколько ты хуесос, - голос звучал мягким полушёпотом, беззлобно.              - Вот и пизди с тобой по душам после этого.              Слава и впрямь тогда взболтнул лишнего, разоткровенничался, обласканный свалившимся так внезапно вниманием. Тридцать семь и пять всё ещё не давали мыслить здраво, а Мирон под боком, оттирающий подъездную стену от четвёртого по счёту «Машнов пиздабол», и подавно.       В разряженном утреннем воздухе захаркала выхлопная труба, захрустел под колёсами скованный морозами лёд, заново вторглись в темноту кухни блики от фар. За Мироном по стенам и шкафам заскользила горбоносая тень.       Бедро изнутри обдало теплом. Прикосновение горячей волной расползлось выше, скрутило жаром низ живота, покрыло испариной спину, вошло под рёбра калёной иглой. Тогда, в подъезде, Слава думал – тридцать семь и пять, сейчас Мирон прижимался коленом, и думать не выходило. В такт холодильнику тарахтело в груди.              - Ой, блять, сука! Чуть жопа не отвалилась! - Замай одной рукой держался за дверной косяк, другой - сжимал футболку у самого сердца. - Вы чего тут? Ещё и в бляцкой темноте.              Колено исчезло. Стало холодно там, где раньше было томительно жарко. Отрезвило.              - Да вот не спится, кофеём твоим балуемся. Кстати, дрянь. Голос звучал нелепо и сипло. Он откашлялся.              - И тебя нахуй, Славик.              Андрей, сонно переваливаясь, протоптал к раковине. Плеснул в кружку воды из крана и, обернувшись к ним, жадно прикончил.              - Там Ваня, который твой, - ткнул кружкой в Мирона, - по телефону с кем-то пиздел, может, припрётся. Вы это, - Замай запнулся, подбирая слова, - народ не пугайте.              Андрей снова приподнял чашку, опустил, стукнул дном пару раз, будто хотел добавить что-то ещё, но в конечном итоге лишь недовольно побухтел, что курили на кухне, и сообщил, что идёт досыпать. Слава должен был быть благодарным – Бог в лице Хана Замая в очередной раз спас и сохранил от хуйни, но выходило иначе. Слава злился. Жалко было. Казалось, что всё упустил и ничего не воротишь. Поглядел на Мирона. Тот цедил остывший, ранее не тронутый кофе. Ну какой же…       У Славы в закромах хранились полчища прозвищ. Под настроения, но скорей от избытка того, что пыхтело внутри. Горшочек варил, каша лезла наружу Мирошками, Оксанами, лысыми карлицами, жидами с суффиксами и без. Раньше у Мирона было ядовитое «Гнойный» и совсем уж пресное по вкусу «Машнов», теперь одно только «Слав», без фантазии и протяжной «а» на конце, но Слава его ни на что другое не променял бы. «Слав» делало его на шаг ближе к тому Сложному, что было зарыто под земляным горбом вместе с шутками о соседней могиле.              - Писать будешь?              Мирон оторвался от кофе.              - Для поколения? – съязвил.              - Для меня.              Хотел серьёзно? На. Пока не рассвело – ничего не считалось.              - Всякую поебень типо, как день прошёл, и каким дерьмом кормят в столовке. У англиков, говорят, с этим беда. Текстики тоже можешь писать, но на хвальбу не надейся.              Мирон не ответил, только подался вперёд, уставился шало, как и тогда, из корыта ванной, будучи пьяным и пока не оскопленным Славой. И снова сделалось жарко, и ещё стыдно, за то, что нисколечко не было стыдно.              «Слав, ну»              Когда-то трусливая Славина ладонь бессовестно накрыла бедро. Пальцы по складкам ткани скользнули вовнутрь коленного сгиба, потянули, запрокидывая поверх себя, заскрипел табурет, чиркнув ножками об пол.       На востоке поднималось солнце, гладило своим мёртвым теплом новостройки, лизало рассветными лучами окна Замаевской хатки.       Новый цикл, новый отсчёт.       Сатурн был съеден. Сатурну стоило связать ноги шерстью и запереть в храме на ещё один год, но у Славы было одно лишь колено, волшебный клубок ему не обещали. Никак не переплетёшь. С рассветом исчез и фетровый красный пеллеус, который делал его равным всего-то на ночь.       Мёртвое солнце не грело, не грел и Мирон, соскользнувший с колен от домашнего шума.       Пора за форелью и к Филе. Глядишь, простит глупого Славика, придёт сытый, вскарабкается, умостив пушистую тушку, где ноет живое, заурчит. Глядишь, оно и отпустит, переболеет, переболит.       Мирон суетился у плиты, ставил чайник. Лопатки ходили под белой футболкой, из-за ворота выступали шейные позвонки.       Во рту ощущался терпкий вкус сигарет и гадкого кофе, свой и чужой.              Хуй там, Славик. Хуй там.