Eloise

      Четыре недели до родов. Начало ноября.       Утро было не осенним, а уже предзимним. Воздух за окном «Серебряного сада» был холодным, прозрачным и неподвижным, будто застывшим в ожидании. Иней серебрил жухлую траву на лужайке и края последних, пожухлых белых роз, цеплявшихся за жизнь у садовой ограды.       В доме было тепло и пахло кофе, корицей и воском — Крестник уже начал готовить дом к зиме с характерным для эльфов усердием. Гермиона стояла у кухонной стойки, одной рукой помешивая овсянку в кастрюле (она внезапно, с неистовой страстью, захотела именно её), другой — придерживая низ спины. Элоиза, вернее, её нынешнее воплощение — твёрдый, живой шар под рёбрами, — в последние дни обосновалась именно там, давя на почки и заставляя мать ходить вразвалочку, как утка.       Она услышала его шаги на лестнице. Твёрдые, быстрые, но сегодня с какой-то илишней тяжестью. Драко вошёл на кухню уже одетый — в тёмно-серые рабочие мантии, строгие и без украшений. Его лицо было бледнее обычного, а под глазами лежали тени. Он плохо спал. Он часто плохо спал в последнее время, но сегодня это было заметнее.       — Уже уходишь? — спросила она, откладывая ложку. — Не позавтракаешь?       Он подошёл к кофейнику, налил себе чашку чёрного кофе, без всего. Его движения были резковаты, как у загнанного зверя.       — Не успею. Совещание в восемь, — сказал он, отхлебнув глоток и поморщившись. — Этот проклятый артефакт. «Сердце». Комиссия хочет окончательного вердикта — хранить, уничтожить или попытаться изучать дальше. Будут все: Робардс, сам министр, полдюжины каких-то экспертов из Международной конфедерации.       Он смотрел в свою чашку, а не на нее. В его голосе слышалось напряжение, смешанное с неприязнью — и это было не к кофе.       — Ты нервничаешь, — констатировала Гермиона. Это не был вопрос.       Он наконец поднял на неё взгляд. И в его серых, обычно таких ясных или насмешливых глазах, она увидела что-то новое. Не просто усталость или раздражение. Это был страх. Чистый, немой, животный страх, который он тщательно маскировал под профессиональной озабоченностью.       — Этот артефакт… — он начал и замолчал, сжав губы. — Он нестабилен. Данных мало. Те, кто пытался изучать его раньше… отчётности об их судьбе нет. Вообще. Их как будто стёрли.              Лёд пробежал по её спине.       — Тогда не иди. Скажи, что это слишком рискованно. Сошлись на… на моё состояние. На что угодно.       Он горько усмехнулся.       — И дать им повод сказать, что Малфой струсил? Что он прячется за беременной женой? Нет. Это мой шанс, Гермиона. Если я смогу дать им ключ, если я смогу обезвредить эту штуковину или хотя бы объяснить её… это будет больше, чем любое формальное прощение. Это будет доказательство. Для неё. — Он положил руку ей на живот, и Элоиза тут же ответила сильным, почти болезненным толчком прямо под его ладонью. Он вздрогнул, и тень пробежала по его лицу. — Видишь? Она меня слышит. Она ждёт доказательств.       — Ей нужен живой отец, а не герой! — вырвалось у Гермионы, и её голос задрожал. Гормоны, страх, эта беспомощная ярость — всё смешалось в один клубок в горле. — Драко, пожалуйста. Не сегодня. Отложи. Перенеси.       Он отнял руку, отвернулся, допил кофе одним долгим глотком. Когда он снова повернулся к ней, страх в его глазах был уже спрятан под слоем привычной, ледяной решимости. Маска снова была на месте.       — Я должен, — сказал он просто. Потом его взгляд смягчился, скользнул по её округлившейся фигуре, по её лицу, опухшему от бессонных ночей, но всё ещё прекрасному для него. — А ты… ты сегодня будешь беречь себя? Обещаешь? Никаких походов в Министерство, никаких вылазок в магазины. Крестник сделает всё.       — Я планировала просто читать, — вздохнула она, сдаваясь. Бороться с его упрямством, когда он в таком состоянии, было всё равно что биться головой о стену. — И, возможно, попробую связать эти несчастные пинетки. В который раз.       Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.       — Свяжешь. Ты же Грейнджер. Ты можешь всё.       Он взял со стула свой рабочий плащ — тёмно-зелёный, плотный, защищающий от непогоды и простых заклятий. Надел его, застегнул. Каждое движение было отточенным, словно он облачался в доспехи.       Он подошёл к ней, застывшей у стойки. Взял её лицо в ладони. Его прохладные пальцы остудили её пылающую от эмоций и внутренней тревоги кожу.       — Слушай меня, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. — Что бы ты сегодня ни услышала. Что бы ни случилось. Помни. Этот дом. Этот сад. Ты. Она. — Он с силой нажал ладонью на её живот. — Это единственное, что было по-настоящему моим. Единственное, что я создал, а не разрушил. Всё остальное — пыль. Ты поняла меня?       Это не были слова «я тебя люблю». Это было нечто большее. Это было признание, почти завещание. Он признавал её и их ребёнка высшей, единственной истиной в своей искалеченной жизни. «Моё». Не просто собственность. Это принадлежность. Это часть его самого, которую он выбрал и теперь от которой полностью зависел.       Гермиона не смогла ответить. Она лишь кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она ненавидела эти слёзы, эту слабость, но сейчас не могла сдержаться.       Он увидел их. Нахмурился. Потом наклонился и поцеловал её. Нежно, но с отчаянной, прощальной интенсивностью. В этом поцелуе было всё: страх, решимость, бесконечная нежность и горечь от того, что он её покидает, даже если всего на день.       — Я вернусь к ужину, — прошептал он, отрываясь. Его губы коснулись её лба, затем её живота сквозь ткань домашнего платья. — Жди меня.       Он повернулся и направился к двери. Его фигура в плаще казалась такой же прямой и неуязвимой, как всегда.       — Драко! — крикнула она ему вдогонку, и голос сорвался.       Он обернулся на пороге. Осенний свет из открытой двери освещал его профиль, делая его похожим на старинную монету — резким и безвозвратным.       — Да?       Она хотела сказать «будь осторожен». Хотела сказать «я люблю тебя». Хотела сказать «не уходи». Но слова застряли в горле, сдавленные предчувствием, таким тяжёлым, что она едва дышала.       Вместо этого она просто снова кивнула и подняла руку в немом жесте прощания.       Он ответил коротким кивком, повернулся и вышел. Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным звуком.       Гермиона стояла посреди кухни, вдруг ставшей огромной и пустой, и прислушивалась к звуку его машины, заводившейся у ворот. Рычание двигателя, затем затихающий гул — он уехал.       Тишина, нахлынувшая вслед, была особой. Не мирной. Звенящей. Будто дом затаил дыхание.       Она медленно подошла к окну, выходившему на подъездную аллею. Машины уже не было видно. Только пустая дорога, усыпанная жёлтыми листьями, и чёрные, голые ветви деревьев на фоне бледного неба.       Её рука инстинктивно легла на живот. Элоиза была неспокойна, будто чувствовала мамин страх, перекатывалась и толкалась.       — Всё хорошо, солнышко, — прошептала Гермиона, гладя выпуклый бок. — Папа скоро вернётся. Он обещал.       Она заставила себя отойти от окна, вернуться к кастрюле с овсянкой. Но аппетит пропал. Вместо этого она налила себе чаю и унесла чашку в гостиную, устроившись в его кресле у камина — в том, где он всегда сидел, читая отчёты или просто глядя в огонь. Кресло всё ещё хранило его форму, лёгкий запах его лосьона для бритья, мяты.       Она взяла с прикроватного столика ту самую, несчастную пару пинеток, которые пыталась связать уже месяц. Шерсть была мягкой, цвета слоновой кости. Она сделала несколько петель, но пальцы не слушались. Взгляд снова и снова возвращался к окну, к безжизненному саду.       «Это единственное, что было по-настоящему моим».       Его слова эхом отдавались в её голове, смешиваясь с шёпотом дурного предчувствия. Она попыталась отогнать его, углубившись в вязание. Но петли путались. Нити рвались.       Прошёл час. Два. Солнце поднялось выше, но день не стал светлее. Оставался холодным, плоским, выцветшим.       Она уже собиралась подняться, чтобы найти себе другое занятие, когда резкая, схватывающая боль пронзила её низ живота. Не та, что бывала от пинков Элоизы. Острая, спазмирующая. Она ахнула, уронив клубок. Боль отпустила так же быстро, как пришла, оставив после себя липкий, холодный пот и усилившееся беспокойство.       «Просто тренировочные схватки», — сказала она себе строго. «Всё нормально».       Но в глубине души, в том месте, где живёт чистое, необъяснимое знание, уже начала расти чёрная, ледяная уверенность.       Он не вернётся к ужину.       Она не понимала, откуда взялось это знание. Но оно было.       И, обхватив живот руками, как бы защищая дочь от мира, который только что стал на градус холоднее и безжизненнее, Гермиона Грейнджер-Малфой начала ждать. Не ужина. А того стука в дверь, того голоса, тех слов, которые навсегда разделят это тихое, предзимнее утро на «до» и «после».