Eloise

      Три месяца до родов. Середина августа.       «Серебряный сад» перестал быть просто домом. Он стал крепостью, в которой они вдвоём готовились к осаде. Беременность Гермионы уже нельзя было скрыть под свободными свитерами. Её тело изменилось, округлилось, стало другим — тяжёлым, неуклюжим, чужим и в то же время невероятно своим. Это физическое напоминание о будущем делало всё остальное острее, реальнее.       Драко работал над домом с одержимостью, граничащей с безумием. Он не просто накладывал защитные чары — стандартные, сильные, от любых физических угроз. Он копал глубже. В архивах Малфоев, в запрещённых отделах библиотеки Министерства (куда ему, как консультанту по тёмным артефактам, был дан ограниченный, но доступ) он искал что-то специфическое. Чары против навязчивых репортёров («Журнал пророчеств» всё ещё периодически пытался сделать сенсацию из «брака героини войны и искупившегося Пожирателя») было наложить легко. Чары против физических атак — тоже. Но он искал защиту от другого. От энергии. От остаточной ненависти. От проклятий, которые могли быть посланы по крови, по имени.       Гермиона наблюдала за ним по вечерам, когда он, бледный и сосредоточенный, чертил на пергаменте сложные диаграммы или шептал заклинания у порога, вливая в камни фундамента странные, серебристые эссенции. Он делал это молча, не обсуждая с ней детали. Но однажды она нашла в его кабинете открытую книгу с заголовком: «Защита нерождённого от малефики и духовного загрязнения». Страница была испещрена его резкими пометками.       Он защищал не только её. Он защищал ребёнка. От мира. И, как она с ужасом начинала понимать, возможно, даже от самой тени его собственного прошлого.       Их ссоры были редкими, но яростными. Они вспыхивали на пустом месте: из-за невымытой чашки, из-за его позднего возвращения, из-за того, что он отмахнулся от её вопроса о работе.       — Ты что, проверяешь меня? — шипел он однажды вечером, когда она спросила, не связана ли его новая консультация с делами Пожирателей. — Ждёшь, когда я оступлюсь?       — Я жду, когда ты перестанешь держать меня в неведении! — кричала она в ответ, и её голос срывался на фальцет от гормонов и беспомощной злости. — Мы команда, Драко! Или нет? Или я просто инкубатор в твоей укреплённой крепости?       Его лицо искажалось от боли, будто она ударила его физически.       — Ты… ты не понимаешь, — он говорил сквозь зубы, сдерживаясь. — Есть вещи… темнота, с которой я имею дело… я не хочу, чтобы она даже тенью упала на тебя. На него. На неё.       — А я хочу нести это бремя вместе с тобой! — её слёзы текли сами собой, горячие и горькие. — Я не хрустальная ваза! Я прошла через войну так же, как и ты!              — Это другая война! — рявкнул он, и в его голосе впервые зазвучал открытый страх. — И я проигрываю её каждый день в своей голове! Я вижу, как они смотрят на тебя на улице. Как шепчутся. Я читаю эти письма!       Он имел в виду анонимные письма. Гадкие, полные ненависти послания, которые иногда приходили по совиной почве. Их было не много, но каждое оставляло на нём невидимый шрам. «Ублюдок Малфой оскверняет героиню». «Надеюсь, твой выродок родится мёртвым». Он никогда не показывал их ей. Она нашла одно, случайно, когда вытряхивала пепел из камина — он сжёг пачку, но одно пролетело мимо. Прочитав, её вырвало прямо там, на ковёр.       После этой ссоры Драко отстранился на два дня. Он спал на диване в кабинете, выходил только поесть, когда её не было на кухне. Воздух в доме стал густым и ледяным. Гермиона ходила по опустевшим комнатам, кладя руку на живот, где ребёнок будто чувствовал напряжение и затихал, и чувствовала себя самой одинокой женщиной на земле.       Перемирие наступило неожиданно. В одну из тех бессонных ночь, когда Гермиона ворочалась в их постели (теперь только в её), она почувствовала первое, лёгкое, но неоспоримое движение внутри. Не толчок. Шевеление. Как будто рыбка проплыла под самой кожей.       Она замерла. Это повторилось. Потом снова. И ещё.       Она встала, босиком, прошла в кабинет. Дверь была приоткрыта. Он сидел в кресле, уставившись в потухший камин, в руке — пустой бокал. Он выглядела разбитым.       — Драко, — тихо позвала она.       Он обернулся. В его глазах была пустота, которая пугала её больше, чем гнев.       — Иди сюда, — сказала она.       Он колебался, потом встал и медленно последовал за ней в спальню. Она села на кровать, взяла его руку и положила себе на живот, на то самое место.       — Жди, — прошептала она.       Они сидели в тишине. Минуту. Две. Он уже хотел отнять руку, разочарование начало снова затягивать его лицо, как маска. И тогда это случилось. Чёткий, уверенный толчок прямо под его ладонью.       Драко ахнул. Его глаза округлились. Он посмотрел на её живот, потом на её лицо.       — Это… это он? — прошептал он, и его голос был полон благоговейного ужаса.       — Или она, — улыбнулась Гермиона сквозь слёзы. — Я почти уверена, что это девочка. Элоиза. Говорит «привет».       Он снова приложил руки, уже обе. Ждал. Толчок повторился, слабее, будто в ответ. Драко закрыл глаза. По его щеке скатилась скупая, быстрая слеза. Он не вытирал её.       — Прости, — выдохнул он, прижимаясь лбом к её животу. — Прости за всё. Я… я просто так боюсь. Боюсь, что не смогу быть тем, кто ей нужен. Что всё плохое во мне… пересилит.       Она провела пальцами по его волосам, таким мягким и светлым.       — Она уже знает тебя, — сказала Гермиона. — Слышит твой голос. Чувствует, когда ты рядом. И она выбрала нас. Осталась. Значит, мы уже что-то делаем правильно.       Он обнял её за талию, осторожно, как будто боялся повредить, и она почувствовала, как всё его тело содрогается от беззвучных рыданий. Вся его броня, всё высокомерие, вся холодная ярость — всё растаяло в этом тёмном покое, оставив только испуганного, измученного мужчину, который любил их так сильно, что это грозило разорвать его на части.       С этого вечера что-то изменилось. Он не стал другим. Он по-прежнему замыкался в себе, по-прежнему работал над защитными чарами с маниакальным упорством, по-прежнему вздрагивал от громких звуков и косых взглядов. Но теперь, возвращаясь домой, он первым делом подходил к ней, клал руку на живот и тихо что-то шептал. Иногда это были глупости. Иногда — угрозы в адрес воображаемых врагов. Иногда — обещания. «Я куплю тебе целую конюшню пони». «Я научу тебя всему, что знаю о звёздах». «Ты будешь в безопасности. Я обещаю».       Он начал читать ей вслух по вечерам. Не книги о беременности или воспитании, а старые, потрёпанные тома о драконах, о созвездиях, о истории магии — те, что читал сам в детстве, прячась в библиотеке Мэнора от ожиданий отца. Его голос, обычно резкий или саркастичный, становился ровным, почти мягким. Элоиза, казалось, реагировала на него, затихая, будто прислушиваясь.       Однажды августовским вечером, когда воздух был густым от запаха скошенной травы и роз, они сидели в саду. Гермиона в плетёном кресле, он — на ступеньках у её ног, его голова лежала у неё на коленях. Она перебирала его волосы.       — Я сегодня был в Отделе Тайн, — сказал он неожиданно, глядя куда-то в сторону пруда. — Консультировал по одному артефакту. Старая штука. «Сердце Абсолюта». Говорят, оно может стабилизировать пространство, поглощая хаотическую магию. Но цена… цена непонятна. В архивах только намёки.       Гермиона почувствовала лёгкую дрожь, пробежавшую по его телу.       — Опасная работа, — осторожно сказала она.       — Да, — согласился он. — Но кто, если не я? Я… я понимаю эту магию. Её тёмную изнанку. Если я смогу помочь её обезвредить… — он замолчал, потом добавил уже тише: — Может быть, тогда я что-то… искуплю. Для неё.       «Для неё». Не для мира. Не для себя. Для Элоизы. Чтобы её отец был не просто бывшим Пожирателем, а тем, кто защищал мир от подобных угроз.       Она наклонилась, поцеловала его в макушку.       — Будь осторожен, — прошептала она. Это было всё, что она могла сказать. Запрещать ему было бесполезно. Это был его путь. Его способ стать отцом, достойным своей дочери.       Он повернул голову, посмотрел на неё. В его серых глазах отражалось закатное небо — розовое, золотое, прощальное.       — Я всегда осторожен, Грейнджер, — сказал он с тенью старой ухмылки. — У меня теперь есть ради чего жить.       Они сидели так, пока солнце не скрылось за деревьями, и в саду не стало прохладно. Он помог ей подняться, и они пошли в дом, в свет и тепло. Крепость была почти достроена. Осада ещё не началась, но они чувствовали её приближение в каждом дуновении ветра, в каждом письме без обратного адреса, в каждой новой защитной руне, которую Драко вырезал на пороге.       Но в эту ночь, прижавшись друг к другу в постели, слушая ровное дыхание друг друга и тихие, невидимые миру толчки новой жизни между ними, они позволяли себе верить, что их крепость выстоит. Что любви, упрямству и этим хрупким, шевелящимся надеждам хватит сил пережить любую зиму.